Неприкосновенно

Он бежит.

Он бежит вдоль обочин.

Его рвёт.

Изнутри рвёт и в клочья.

Он орёт.

Хоть без сил этой ночью.

Его бьёт.

Камнем в грудь, что есть мочи.

      Ему было двадцать четыре, когда он бежал. Бежал, что есть мочи. До посадки самолёта каких-то жалких два часа. Вроде мало, а вроде – вечность.       Он бежит, боится опоздать, хотя знает, такси доедет за сорок минут. Ещё полтора часа он будет просто сидеть.       Знает, сидеть не сможет. Будет ждать, грызть ногти, держать цветы трясущимися руками. Ждать. Стоять и ждать, зная, что всего в нескольких сотнях метров от него стоит он.       Он. Тот, из-за кого Чонгук не спал ночами. Тот, из-за кого убивался месяцами. Тот, из-за кого научился ждать. После чего тот, кого пришлось учить ждать в ответ.       Никому его было не понять.       Никому.

* * *

      Ему было пятнадцать, когда Тэхён впервые вошёл в его класс. Новый студент! Красавчик! Флиртун!       С ним пытались дружить все.       Лишь Чонгук, в одиночестве сидя за партой, изредка поправляя очки, наблюдал, как весь класс липнет к новенькому. Как девчонки чуть не подрались, даже не заметив, когда Ёнхэ успела усадить Кима рядом с собой. Тот целый год так и просидел с ней за одной партой.

* * *

      Ему было шестнадцать, когда Тэхён окликнул его в библиотеке. Попросил объяснить тему, которую и так знал.       Чонгук видел, как тот учился. С какой скоростью решал контрольные и тесты. Как не делал домашнего, но всегда знал ответ на каверзный вопрос господина Хэ. Да он будто родился с числом «пи» на языке.       Чонгук всё видел.       Чонгук им восхищался.

* * *

      Ему было семнадцать, когда он ощутил его вкус. Вкус обветренных губ и безумную нежность в руках. Его первый поцелуй.       Далеко не последний.

* * *

      Ему было восемнадцать, когда случилась первая любовь. До боли красивая. Такая нужная и волнующая.       Он любил.       Всем сердцем.       Всей душой.       Он любил его всем своим нутром и каждой клеткой. Он дышал им. Он тонул в нём. Он касался дна руками и в отражении зрачков видел себя.       Он болел.       Болел чувствами. Болел разумом. Болел всем, закрываясь в своей комнате, врал маме, что спит, пока сам, вылезая через окно, бежал в их место.       На чью-то крышу. К чьим-то перилам, под чьё-то солнце, поднимающееся из-за горизонта по утрам, освещающее их руки, переплетённые пальцы, на чёртовых чьих-то перилах. Освещающее его парня на чьей-то крыше. Освещающее их чувства.       Такие маленькие в чьём-то огромном мире, но такие большие в их собственном.

* * *

      Ему было девятнадцать, когда в их дом ворвалась мать Тэхёна.       Ему было двадцать, когда он вспоминал её истерики и крики о том, как Чонгук «облил грязью» их род.       Он ещё долго успокаивал свою мать. Она плакала, узнав о чувствах сына. Долго плакала, понимая, что бессильна, что не может им помочь.       Тэхёна увезли.       Он поступил в Америку.       Престижный университет.       Экономика. Кто бы сомневался.       Чонгук «ломал» его будущее, — орала мать Тэхёна.       Чонгук марает их честь, — кричала она в его двери.       Чонгук сломал ей сына, — ревела она, выходя из чужой квартиры, не понимая, что собственноручно обрывает жизнь своему ребёнку, пока мать Чонгука тратила последние деньги на подачу документов в американские вузы.       Чонгук поступил.       Представляете?       Поступил. Даже не рядом, а в тот же университет!       На платное отделение.       Тридцать тысяч долларов за семестр. У него нет таких денег.       Даже при жизни отца не было.       У него нет ничего.       Кроме замученной работой матери и опустошенного потерей – себя.       Он один.       И ему не нужен никто.       Кроме.

* * *

      Ему было двадцать два, когда вместо привычного «Как дела?», Тэхён скинул фото билета.       Билет на самолёт.       Нью-Йорк – Сеул.       «Я накопил, Чонгук! Я ЭТО СДЕЛАЛ!»       И ему было всё так же двадцать два, когда он, включив видеозвонок, глядя в счастливые глаза, с горькой улыбкой просил его закончить университет.       Это была их первая настоящая ссора за семь лет. Тэхён не понимал.       Он с лёгкостью мог найти объяснение любой самой странной экономической ситуации, но даже не пытался найти объяснения просьбе Чонгука.       А тот просил лишь два года. Два года в сравнении с жизнью – так мало! Чонгук просит два года, диплом и билет на новую дату. Билет в их по-настоящему счастливую жизнь.       Тэхён не понимает.

* * *

      Ему было двадцать три, когда Тэхён заспамил их личный чат:       «Я сдал, Гук-и! Я сдал!»       «Год. ГОД! Остался. И я снова увижу тебя!»       «Ты представляешь?»       «Я так скучаю!»       И короткий ответ:       «Ты не представляешь, как скучаю по тебе я».       И ему было двадцать четыре, когда Тэхён скинул фото диплома. Фото диплома и билет на новую дату. Билет в их, как казалось, счастливую жизнь.       Ему было двадцать четыре… когда он бежал, что есть мочи.       До посадки самолёта каких-то жалких два часа. Вроде мало, а вроде – вечность.       Он бежит, боится опоздать, хотя знает, такси доедет за сорок минут. Ещё полтора часа он будет просто сидеть.       Знает, сидеть не сможет.       Будет ждать, грызть ногти, держать цветы трясущимися руками. Ждать. Стоять и ждать, зная, что всего в нескольких сотнях метров от него стоит он.       Он. Тот, из-за кого Чонгук не спал ночами. Тот, из-за кого убивался месяцами. Тот, из-за кого научился тихо, с грустной улыбкой ждать. И тот...       Боже.       Ему всё так же двадцать четыре, когда он видит в толпе родные глаза.       Когда душу внезапно порвало на части. Когда тупая боль в груди невыносимо заныла. Когда что-то надломилось, заставляя крепче сжать измученный букет.       Высокий. Стройный.       Широкоплечий.       Другой.       Как будто чужой.       Но всё ещё свой.       Он крепкой хваткой цепляется за одежду. Прижимает к себе. Не верит.       И получает неверие в ответ.       Внезапный страх окутывает тела. Оба ощущают, как сильно изменились. Оба понимают, расстояние оставляет шрамы. Оба осознают, как раньше у них уже не будет.       И вот им по двадцать пять.       Они всё в том же чьём-то огромном мире. Такие маленькие.       Но такие большие, когда солнечный свет касается их на собственном балконе. Когда лучи касаются их переплетённых пальцев, греющих друг друга. Согревающих от и до одним только видом.       Им по двадцать пять и сейчас оба понимают, что:       Может измениться время, может поменяться телефон, может поменяться окружение, может измениться собственное ощущение, но одно остаётся неизменным – чувства, выращенные сердцем, остаются в нём, как бы чей-то мир вокруг ни пытался этому помешать.       Сердце неприкосновенно.