Право хранить молчание

      Тишина комнаты для посещений давит на уши. Майлз понимает, что ему ничего не грозит, между ними - бронированное стекло, в углу стоит охранник. Его не видно и не слышно, и его слух и память магическим образом отключатся, как только разговор зайдёт и о личном.       Между ними - бронированное стекло и 15 лет грязной лжи.       Майлз сидит на стуле и не знает, куда деть руки, начиная барабанить пальцами по столу. Грудь сдавливает тревогой, страхом перед кем-то, кто больше никак не может ему навредить.       «Кто никогда не хотел ему навредить» - шепчет противный голосок. Майлз знает, что он прав. Майлз его ненавидит.       Дверь тихонько скрипит, и в наручниках входит он. Кажется, его не способна исправить даже тюрьма - надменное выражение лица, прямая спина, колкий взгляд серых глаз.       Всё это ломается, когда он видит Эджворта по ту сторону стекла.       Из глаз исчезают все эмоции, на замену приходит паника, или что-то, что он старательно маскирует под неё. В позвоночник же, напротив, словно вогнали стальной штырь - каким-то образом его поза стала ещё деревянее.       Охранник слегка подталкивает его к стулу - не смеет сделать больше. Его всё ещё опасаются, да и не стоит позволять себе слишком много с тем, кто пользуется особым отношением шефа полиции.       Манфред фон Карма садится напротив Эджворта, подходя на негнущихся ногах. Голова падает на руки, пальцы зарываются в необычно густые для такого возраста волосы. За отросшей чёлкой, спадающей вперёд, скрыты глаза.       - Здравствуйте, сэр, - тихо говорит Майлз, вглядываясь в человека напротив. Он издаёт какой-то невнятный звук в ответ и кивает, поднимая красные, усталые, больные глаза.       - Что ты здесь делаешь? - первый вопрос, который он задаёт. Логичный, если посудить.       - Я пришёл поговорить с вами, - Эджворт старается, чтобы его голос не дрожал.       Он должен быть сильным. Он должен ненавидеть этого человека и прямо сейчас высказать ему всё, что он о нём думает. О том, как жестоко он поступил с ним, о том, какую жизнь у него отнял, о тому, какую жизнь он отнял у кого-то ещё.       Майлз плохо помнит своего отца - ему было всего девять. Иногда ему кажется, что если бы не фотографии, его лицо давно бы стёрлось из его памяти. Майлз плохо помнит лицо, но помнит кое-что другое: мягкий, но строгий голос, тёплые руки, участливый взгляд, запах печенья. Майлз помнит счастье и комфорт, которые приходили домой вместе с отцом.       Его воспоминания о нём залиты светом: солнечным, огня, гирлянд.       Светом аварийного освещения в застрявшем лифте.       Эджворт должен ненавидеть человека напротив всем своим сердцем, как ненавидел когда-то себя. До дрожи в руках, до скрипа зубов, до желания своей рукой выбить эти самые зубы.       Майлз хорошо помнит жизнь в фамильном особняке фон Карм.       Он приехал туда рано утром. До этого был перелёт в самолёте, где при входе в зону турбулентности он рыдал, стараясь не кричать. Он не помнит, что было конкретно, помнит только вкус солёных слёз, тряску и страх, пробирающий до костей. И тёплые, узкие ладони, проводящие по его волосам, успокаивающий шёпот то на английском, то на немецком. Наверное, именно с этого момент Майлз так полюбил этот язык.       Шёпот трясущимся голосом, поглаживания трясущимися руками и то, как после этого его новый опекун выпил какую-то таблетку. Оставшийся полёт они не разговаривали.       Потом была Франциска, его старшая сестра. Тогда это действительно было так: она была увереннее, быстрее, ярче, она жила полную жизнь и даже в таком возрасте знала, чего она хочет. Они с ней в этом были похожи. Майлз, мечтавший с раннего детства пойти по стопам отца-адвоката и Франциска, мечтавшая с раннего детства пойти по стопам отца-прокурора. Неудивительно, что они поладили.       А ещё Франциска, как и Майлз, никогда не знала свою мать. Пару раз, набравшись смелости, они спрашивали об этом фон Карму старшего, на что получали ответ, что она слишком далеко, чтобы рассказывать о ней.       Когда они выросли, они поняли, почему он не носит кольца и что означает чёрная лента на её портрете.       Манфред, которого Майлз привык называть «сэр» или «господин фон Карма», вопреки ожиданиям и его, Майлза, воспоминаниям о нём, никак не давил на мальчика. Эджворту дали делать всё, что заблагорассудится - ему была выделена собственная комната, ему помогали учить язык, он ходил в ту же школу, что и Франциска. Очевидно, на первом месте для господина фон Кармы была родная дочь, но его не обделяли.       Просто так, без каких-либо причин, о которых тогда не знал Майлз, этот человек стал о нём заботиться, как о своём собственном сыне.       У Эджворта были кошмары. Конечно, ведь по кое-чьей воле он считал себя убийцей своего самого родного человека. Он просыпался, задыхаясь, в холодном поту, и одеяло казалось бетонной плитой, крышкой гроба. Дыхание сбивалось - воздух казался спёртым и густым, как тогда, в лифте, а в ушах звенел крик. Ужасный, нечеловеческий крик, полный предательства, отчаяния, боли. Иногда он не помнил взгляд своего отца, но этот крик он запомнил навсегда. В голове раздавался выстрел, и Майлз давился рыданиями, чувствуя, что тонет и не может сделать вдох, а теперь навсегда мёртвенно-холодные руки отца тянут его вниз, за собой, на два метра под землёй.       Янни Йоги признали виновным в убийстве Грегори Эджворта, хоть вместо тюрьмы ему и светила психушка. Не Майлза, который по своей беспросветной тупости поднял пистолет. Папа сильный, он бы справился. А теперь его нет, и в ушах навсегда останется крик. В такие ночи Манфред приходил.       Он приходил тихо, осторожно открывая дверь, осторожно садясь с Майлзом на кровать. Мальчик вцеплялся в его руку и плакал, пока не решался поднять глаза, чтобы извиниться. Поднимал глаза и натыкался на тот взгляд, который отпечатался в его памяти навсегда. Взгляд полный боли, ненависти, отчаяния, ярости и вины, господи, сколько же в нём было вины. Манфред смотрел на него, не шевелясь, казалось только, что на его плечи сваливается целая скала, и если он двинется, она раздавит их обоих.       Он гладил Эджворта по голове, приносил ему кружку тёплого молока и оставался, пока Майлз не уснёт снова. Наутро он был даже менее разговорчив, чем обычно и пил даже больше кофе, чем обычно.       Майлз рос и не мог не замечать изменений в наставнике. А может, только тогда заметил некоторые его черты.       Фон Карма пил. Недостаточно много, чтобы назвать его алкоголиком, но достаточно, чтобы это вызывало беспокойство. Когда они вернулись в Америку, Майлз понял, что беспокойство это вызывало не только у него.       - Ты уверен? Ты же не любишь подобные места.       - Да брось. Просто выпьем по бокалу, как раньше.       - Раньше ты всегда отказывался.       Этот простой диалог Манфреда и его друга, тогда ещё детектива Ганта Майлз запомнил на всю жизнь. Тогда он и начал догадываться, что с наставником что-то не так. Воспоминания об этом человеке озарялись светом камина, холодных ламп в допросной и отблесками от броши на его галстуке.       Эджворт стал прокурором, потому что сам захотел. Он видел, как работает фон Карма, и понимал, почему Франциска прониклась таким энтузиазмом. Своим перфекционизмом в поиске улик, в ведении дела, в оформлении документов и представлении в суде Манфред заражал всех вокруг, и казалось, что ему это легко давалось. Он считал, что страх - лучшее оружие против преступности, и если им нечего бояться благодаря судебной системе и их адвокатам - пусть боятся его.       Только на убийц в состоянии аффекта он смотрел сочувствующе. А потом в его глазах тухло любое подобие эмоций.       Майлз не понимал, зачем его пригласили на озеро Гурд, но в записке промелькнуло DL-6, и он просто не мог остаться дома. В груди он носил воспоминания об отце, о беззаботной жизни без вины и ненависти к себе. О друзьях, о доме и улице, залитой солнечным светом. И может быть там он бы узнал, что это не он виноват. Что это всё - игра его воображения, и вот, нашлись доказательства, нашлась вторая пуля.       Майлз узнал там лишь каково это - падать о землю вниз головой.       Его череп раскроило надвое. Почему обвинение представляет он? Почему защиту он? Что за бардак, как так вообще получилось? Эмоции, события словно прокрутили в блендере, и в один момент он не мог заснуть в холодной камере, а в другой не хотел просыпаться.       Когда его оглушил стук молотка, приговор «невиновен», а глаза засыпало конфетти, он понадеялся, что это всё - сон.       - Зачем, сэр? - просто вопрос сорвался с его губ.       Манфред сидел напротив и смотрел ему прямо в глаза. Казалось, что даже сломанным, этот человек будет глядеть так - колко, внимательно, изучающе. Даже сквозь стекло, сквозь ярость и скробь Майлз видел фон Карму таким, каким он был всегда - человеком, способным выглядеть уверенно всегда.       «Судья! Что вы делаете!? Делай свою работу! Положи конец этому жалкому фарсу! Сейчас! Покончи с этим!»       Он не отрицал, что виноват. Он рассказал, как всё было. Майлз не был на слушании по DL-6 - он вообще не помнит, как провёл ту неделю. Очнулся он только тогда, когда ему сообщили, что Манфред фон Карма приговорён к 25 годам тюрьмы. Ему бы дали пожизненное, если бы не прошлые заслуги, огромный вклад в юридическую систему страны и тот факт, что ему в тот день прострелили плечо. Убийство первой степени, он сам сознался, как стрелял на поражение.       Он отказался от адвоката.       Ничего бы этого не было, если бы не злополучная записка, полученная Майлзом в канун рождества. Срок бы истёк и дело так и осталось бы неразрешённым.       Манфред сам вырыл себе могилу.       И, глядя в полные боли, гнева, обиды и глубокой тоски глаза Майлза, что он должен был ему сказать? Что он мог ему сказать? Майлз не знал.       Эджворт был готов поверить, что убийство Манфред совершил в состоянии аффекта.       Когда плечо горит от пули, мигает свет и сорок лет работы идут прахом, немудрено поднять пистолет. Но записку, Йоги и суд он спланировал.       Зачем?       Человек напротив смотрит ему в глаза. В них - вина и бесконечная жалость, и сердце у       Майлза сжимается.       Он осознаёт, что сотворил.       Манфред отводил глаза и беззвучно опускает голову. Отросшие пряди густых седых волос не дают разглядеть его лица, и он тянут за них руками, словно пытаясь вырвать. Нет смысла извиняться. Ничего извинения не изменят. Хриплый голос раздаётся эхом у Майлза в голове.       - Я имею право хранить молчание.