па де де

      Нет.       Нет.       Нет, мам.       Пока.       Щёлкнула трубка — в ушах звякнуло.       Эрвин повернул голову влево — Леви всё ещё стоял у стены. Будто передавал ей       принимал от неё?       беззвучные послания.       Пальцем постукивал рядом с телефоном — шифровал. Так, мол, и эдак.       Не телефонный разговор.       Хоть о чём-то ты ей поведал?       Она не орлица — не прилетит выклевать Эрвину глаза.       Ощипанная ворона. Тоже чернявая — а жизнь, от Леви слышал, здорово потрепала.       Эрвин сел на разобранном диване — подтащил к себе рубашку. Надев, застегнул. Эту подарил ему Леви — месяц, кажется, назад.       Все, что были до, уничтожил — будто змея, сбросил кожу.       И жизнь ему тоже, наверное, отравил.       — Ну чего там? Опять поддала? — спросил, не застегнув пару верхних пуговиц.       Леви молчал. Палец       раз-два-три — SOS?       продолжал отстукивать по стене.       Может, конечно, вспоминал какой-то ритм — то адажио, то аллегро.       Под это не исполнишь па де де — музыканты фальшивят в яме.       — Леви, — позвал его Эрвин, нашарив на полу брюки. А ремень? Отполз червём под диван, наверное. — Да насрать. Ты-то при чём?       — Я не…       — Она трезвонит тебе каждый грёбаный раз, когда за воротник закинет.       — Я знаю.       — И? Трезвой ей, видать, ты не нужен.       — Да нет, просто…       — А чего, не так?       Он вздохнул, отступив наконец от стены. Ноги промочило оранжевым светом из окна.       Не кипяток?       Нет, нет. Лето уже остывало к вечеру.       — Она опять просила билеты, — промолвил Леви, подступив к изголовью дивана.       — Билеты?       — Да. На премьеру.       — Ей, значит, дашь, а мне — шиш, что ль?       — Я не раздаю билеты, Эрвин, — ответил.       Примолк тут же. Может, потому что твёрже, чем хотел.       Может, потому что в лице увидел — с мамашей своей так разговаривай.       — Я понял, — закивал Эрвин, поднявшись, и застегнул брюки. — Мне пора.       — Это что, так важно?       — М?       — Билеты и…       — Да нет.       — Если-я-дстну-ты-остнешься? — пробормотал он.       Перестукивал — не о стену пальцем, а об Эрвина словами.       Он сомкнул глаза — на миг словно провалившись в оркестровую яму.       Станцуешь на моих костях?       — Забудь уже об этих билетах, Леви, — ответил Эрвин. Подошёл к нему — лицо объяв ладонями, приподнял. — Пожалуйста.       Этого хватит?       Дорожка поцелуев промчалась ввысь по площадке его носа — румяный от остатков загара.       Солнце за июль перецеловало его больше.       Навёрстывай.       — Когда ты придёшь? — прошептал он, уцепившись за Эрвиновы запястья.       — Не успеешь заскучать.       Остыть       телом, душой, сердцем       тоже.       Глянул на часы, прежде чем выйти, — почти девять. Думал, всего-то шесть. Или семь… Полвосьмого — максимум.       Ты — воришка времени.       Скрадывал по минуте — варил для себя эликсир.       Да испивал по глотку — молодел будто с каждой их встречей.

* * *

      Не о чем рассказывать.       На такие случаи придумывают отмазки       само получилось       даже судей по бракоразводным процессам не убедишь.       Себя попробуй. Получается?       Слабенько.       Всё должно было случиться по-другому — с нами. Ты вроде как из другой книжки       с мелованными страницами — не читай за едой       я — затёртая до дыр книжица с вырванными листами.       Смять их — и в камин на растопку.       Само получилось.       Ты приходишь починить сраное освещение — а он навёртывает экзерсисы в соседнем балетном классе.       Изящная шейка       целовать-не-перецеловать       ручки — хвататься только за потные мужицкие плечи       полуприкрытые веками глазёнки — словно он уже в полудрёме.       У меня на руках.       Короче, само получилось.       А потом       гудит лампа в балетном классе — светлом, точно устлана лебедиными пёрышками       ты обронил, мой cygne       разговоры за крок-месье       а так ты из анфан-руж       болтовня болтовня болтовня       поцелуи       шёпот в квартирке       звать тебя папочкой?       в ней пахнет его мылом и парфюмом.       Просолился воздух — запахом мужицкого пота и кожи.       Я тебя отравил?       Леви то хорошел на глазах, то чах — точно птица со сломанным крылом.       Выхожу.       Тебя. К тебе.       Всего-то — преодолеть мост после короткого звонка       я жду       бросить машину на Гэте, прошмыгнуть по соседней.       Ты ждёшь?       Запрокинешь голову — подмигивает утреннее солнце.       Оно юное. На закатах, состарившись, — осуждает.       Само получилось.       — Пять белых, пожалуйста, — протянул Эрвин купюры торговцу в цветочной лавке.       Он едва улыбнулся       само получилось, веришь       махнул букет на деньги.       Пионы кивнули кудрявыми головами.       Сами получилось, верите?       Эти — могут.       Эти — да их собратья — свидетели вместо тех, что замирают изваяниями у алтаря.       Ты обещал ей       само получилось       в болезни и в здравии — и вся вот эта херня.       Не печатают ни в мелованных книжках, ни в книжицах, лишённых страниц.       Эрвин пересёк улицу — шагнул в остывший за ночь подъезд. Брызнули чернила — оказалось, кошка прочь.       Преодолеть четыре этажа — вспорхнуть на пятый.       Думаешь, я cygne? Как ты?       Коршун.       Такие партии нам с тобой не станцевать, не пропеть — только пережить.       Звонок — дважды — за дверью его шаги.       Леви открыл, щёлкнув замком, — посторонился сразу.       Уже не выглядывал на лестничную площадку — не видел ли кто.       Да хоть и так. Стесняешься?       Скажи им — само получилось.       Квартирку обрызгало солнечным светом — запахом свежих пионов — ароматом мыла.       С шеи — едва Эрвин наклонился за поцелуем.       Лизнёшь — вспенится язык, как у бешеной псины.       Мы с тобой — оба больны.       — Дай цветы-то в вазу воткнуть, — усмехнулся Леви, прицыкнув языком, — надавил на Эрвинову грудь.       Сидеть. Лежать. Голос.       А говорят, бешеные собаки не поддаются дрессуре.       — Очень красивые, — промолвил Леви — на кухоньке зашумела вода.       Ты тоже.       — Ты меня балуешь.       Ты тоже.       — Поражаюсь, откуда столько рвения.       Я тоже.       Он поставил вазу на подоконник — под открытую форточку.       Вернулся к Эрвину — точно его принесло в руки дуновением ветра.       Дал, сидящему, уткнуться лбом в свод рёбер — носом в тёплый живот.       Не шевелиться       ненадолго       пока он вскапывает пальцами волосы — впрямь дитя летнего ветра.       Самый шебутной и свободный — и исчезает в августе.       Ты-то — никуда не денешься?       Эрвин поднял голову, взглянув на него, — маленькое юное личико.       Что с тобой делать?       Только недавно перестал искать на вопрос — ответ.       Кой-чему и выучился.       — Поцелуй меня, — прошептал.       — Куда угодно, — помял Эрвин в ладонях его крепенькие ягодицы.       — Ты меня балуешь, — повторил — тоном поласковее.       Ты тоже.       Подтащил его на себя — тонкое гудящее тело, точно коснулся электрических проводов.       Долбанёт током — ну и пусть.       Небольшой заряд. От такого не умирают — зудят мурашки по всему телу.       У Леви их — больше.       Похоти во взгляде — тоже.       Кличет зовом, как течное животное, — играется, сомкнув коленки.       Не даёшься?       Сперва уломай.       Только что не говорит — щурится-щерится       словно из форточки услышит улица       батенька-август       боже, как ты распустился, bébé.       О, bébé.       Вслух? Шёпотом.       В шею промеж поцелуев — волосы за ушком у него немного влажные.       Эрвин попробовал, прищипнув губами, — вода.       Мочку уха — холодная.       Раковинку целиком — отогреть выдохами       вдохами       как ты дрожишь       до сих пор       слышишь?       — Возьми меня… Возь… — вышёптывал кое-как — Леви.       Словно не ворочался язык.       Эрвин расталкивал в поцелуе — зажигал его ниже       шею-ключицы-соски       футболка только мешалась.       Напоминал себе       опять опять снова       с ним — бережнее.       Хоть и пальцами наигрывал по струнам мышц.       Стон — тоньше, едва прижал ягодицы.       Я съем       сожру       тебя целиком.       Начну с самого лакомого — меж ног.       Он просит взять — распахивает их шире, стоит стянуть шортики.       Короткие — словно стащил у Клодин Беккари.       Эрвин приник к нему языком под яичками — ртом оборачивая дрогнувшую ямку, точно зев влагалища.       Ей ты так не делал.       — Не… не ост-тана… — попробовал сказать Леви — ладонью прижал мошонку-член выше.       Нос горбился ему в промежность — стоило протолкнуть язык глубже       отпереть       смочить слюной — гуще, чтоб       точно влагалище       пустил пальцы.       Хотя бы один. Примешь?       Возьми меня.       Леви сглатывал, запрокинув голову, — корябнул сосок пальцем.       Сжался — впустив Эрвинов.       Возьми меня. Возьми смазку.       Для тебя — что угодно. Как угодно. Кем угодно.       Выпрямившись, Эрвин оглядел его — распластанного, как битый лебедь.       Перезаряжай ружьё. Добей его.       Стрельни в голову — себе.       Чтоб не думать не вспоминать не крутить       мысли — сладкой ватой на бобине       папа ты купишь       что угодно.       где угодно.       кем угодно.       Леви вдохнул ртом — стоило растопырить в нём пальцы       опустить взор — темнел маленький зев средь красноты гладкой кожи       под языком — вкус мыла.       Сандал. Персик. Гибискус — что-то из этого       сегодня в саду       вкушаю, вдыхаю, выпиваю       опорожняю тебя целиком, как сосуд.       — Эрвин… — выдохнул Леви. — Эрви… нхх!       Кликнул — перевёрнутый на живот       да да возьми меня вотта       тише bébé       как следует выдери бо-о       даже не раздеваясь.       Елда тёрлась о трусы — кое-как спихнул брюки да их на ляжки       смазался       прибился меж тёплых ягодиц, не выпуская — из рук, из взгляда       ты в ловушке.       я в ловушке.       Не выбраться       не хочется       не выпустишь.       Эрвин приподнял его бёдра на уровне своих — врезаться головкой попробовал аккуратнее       мягче       нежнеееэ       он просил?       То ли об этом, то ли поцелуев — в перемычки шейных позвонков.       Словно пересчитывал губами       зубами — вонзаясь       лебединые косточки.       Добрался пальцами до крыльев — переплёл.       Не взлетишь.       Не выберешься       не хочешь       не выпущу.       — Эр-в-ви… — прошептал он, голову уведя вбок.       Член в нём пульсировал — горячо, будто окунул в магму.       Весь он — пробудившийся Мон-Дом.       Дрожал, шипел, дёргался — внутри и снаружи       en avant en dedans en dehors       опустишь голову — дыхание-кипяток ошпарит лицо       охватишь мокрый член в горсть — паутинка смазки       как тебе       боже       как тебе хо-ро-шо.       Эрвин вышептал — кое-как напечатал ему в плечо       ниже — где футболка съехала       слизнул — солоно.       — О да… — сипнул Леви, стоило в нём шевельнуться резче       толкнуться       осаднить — кишка хлюпнула.       В руках он распускался, точно пион.       Не увядай. Не увядай.

* * *

      Он поморщился — покосился на приоткрытую форточку.       Дым от нефильтрованных «Мариньи» сбежит туда, как пристыженный.       Всё равно улёгся рядом — головой на Эрвинову грудь, взявшись скрести на ней волоски. Сковыривать крупицы пота.       Сам — осыпанный такими же.       Из нутра — горошины жемчуга.       Точно он не лебедь, не вулкан, не       сколько в тебе всего — неповторимого       ракушка с пляжа Биаррица.       — Она опять звонила, — промолвил Леви, не поднимая головы.       — Кто?       — Мама.       Эрвин затянулся — выждал паузу.       — Дай ты ей уже эти сраные билеты на балет, — хмыкнул он, ладонью разогнав от его макушки дым.       — Не могу.       — Почему?       — Она придёт.       — И?       — Твоему сыну наверняка за тебя стыдно, — вдруг выронил Леви.       Обожгло — точно осыпался с сигареты пепел. И всё — не в руку.       В сердце.       — Я думал, мы говорим о тебе, — заметил Эрвин.       — О нас. Я её стыжусь. Вот и не зову.       — При чём здесь мой сын-то?       — При том, что лет через десять ему тоже будет за тебя стыдно, Эрвин, — вздохнул Леви.       Выпрямился — сел, поглядев в окно.       Обласканный — а всё равно вострились грани да дыбились перья.       Мало я тебя обработал. Надо бы ещё.       Дай только докурю.       — Ты же ездишь к нему? — спросил Леви, не глядя на него.       Словно и не надеялся на честный ответ.       Да и на ложный — тоже.       — Иногда.       — И когда был последний раз?       — В июне вроде.       — В июне… — усмехнулся он, мотнув головой, — высмотрел что-то на пластинах ноготков. Отрастут — царапнет. — Уже август.       — Да.       — А ты по нему не скучаешь?       — Скучаю, — пожал плечами Эрвин.       Поискал взглядом пепельницу — Леви подал, подтащив с подоконника близ пионов.       Не поймёшь — то ли румянец на щеках, то ли закат пудрил, как кокотку из maison close.       — Ты же врёшь мне, — промолвил Леви.       Не тебе — себе.       — С чего бы?       — Если бы скучал — поехал бы.       — Ты хреново знаешь мою бывшую жену.       — Мари.       — Ага, Мари.       — Прямо лицо кривишь…       — Чего ты добиваешься, Леви? — Затушив окурок, Эрвин потёр глаз костяшкой пальца.       — Да ничего. Грустно за твоего сына, и только.       — Ну черкни ему письмо, раз такой сердобольный.       Он помолчал, словно обдумывая для него слова.       Привет, bébé! Твой папа — настоящий мудак.       Знаешь, он бы приехал, если бы       — Какая ты всё-таки скотина, — промолвил наконец Леви, пригладив волосы на висках — точно перед выходом на сцену. — Если бы знал, не повёлся бы.       — Ну можешь просто сказать «уходи».       — Ты не уйдёшь.       — Так ты и не скажешь.       Оба — в яме, из которой не выбраться.       Только попробуешь       не звонить, не встречаться, не трахаться       осыпешься назад на дно.       Здесь хотя бы прохладно. И никто не тронет.       А если голодаем — друг друга жрём.       Больше он ничего не сказал — вычистив пепельницу, лёг обратно на диван.       Порыскал зверьком в поисках тепла — и притих где-то у Эрвинова бока, отвернувшись.       Ты не скажешь.       Я не уйду.

* * *

      Легче?       Если не звонить, не встречаться, не трахаться?       Голос не тускнеет в памяти. На ладонях — тепло его тела.       Хватка за рукоять члена не вторит тугим кишкам.       Думал, я романтичнее?       Те, кому за сорок, — народишко приземлённый. Живут на другой планете — где до сих пор сады возделывают руками и не всегда вкушают с них плоды.       Ты — наедаешься, аж по запястьям течёт сок.       Потому что с другой планеты.       Скажи только — как умудрились оказаться на одной орбите.       Эрвин терпел — не набирал его номера.       В квартире на Пон-о-Шу глухо — свирикали только ласточки вечерами под окном.       Сын складывал их близняшек из бумаги. Говорил — тоже любят летать.       А тебе — по сердцу дикие лебеди.       Тихо в квартире — в голове — на сердце.       В душе — громко.       Не прислушивайся — хоть и стонет.       Промокни только пальцами, коснувшись груди, — авось ненадолго       до первого звонка       замолчит.       Днём ему не до звонков, не до приглашений — парит, крылья распахнув, в фуэте.       Думаешь обо мне?       Сколько весят эти мысли?       Пара крупиц пшена — которыми не насытишь дикую птицу.       По телику крутили «Кокорикокобой» — Эрвин даже не вникал, голову склонив к плечу.       Мои мысли о тебе — весят больше.       Ими насытишь дикую птицу — но не дикого зверя.       Поглядел на столик в гостиной       может, нам перестать?       сцарапана поверхность резаком.       Армину за это влетело, кажется, — подзатыльника точно не пожалел. Выкинул тогда всех его ласточек — не успели вылупиться.       Они ещё не летают       папа!папа!       куда ты их вздумал — на волю.       Представь, каково диким птицам.       Поднявшись из кресла, Эрвин подошёл к телефону в прихожей — крутанул знакомые цифры.       С последней не ошибся?       Если разомкнуть орбиту, случится апокалипсис.       Щелчок рычажка — вдох носом вместо ответа.       — Я приду?       Выдох — вместо да.

* * *

      У него пионы завять не успели — впавшие словно в спячку до новой встречи.       Не успел завять сам.       Раскрывшись       пионом       в Эрвиновых руках, не жалел своих лепестков.       Эрвин ощупал их после — от малафьи мокрые, как от росы.       Мой. Мой.       Леви молчал — грудь только частила ввысь-вниз.       — Только не кури, пожалуйста, — попросил он, едва Эрвин приподнялся.       — Да я отлить.       — А… — Облизнув губы, добавил в спину: — Но всё равно, пожалуйста, не кури.       Спросил как-то раз — дым, оказалось, напоминает ему о загулявшем папашке.       Черкни Армину письмо.       Привет, bébé! Через десять лет ты не вынесешь запах «Мариньи».       Телефон по ту сторону стены звенькнул — не успел Эрвин помочиться.       Щелчок — я слушаю.       Да, мам.       Нет.       Нет.       Люблю его, наверное.