Prijatelji | Друзья

***

Они были огнём и бензином — сжигали друг друга дотла, но не могли остановиться, потому что в этом аду им было теплее, чем в любом другом месте.

***

— Мы же друзья? — голос Никса звучит как бархатный обман, пока его губы оставляют лиловый след на бледной коже. Отметины, которые завтра ей придется прятать под высоким воротником. Он знает, что это не дружеский жест — знает, что друзья не дышат так часто, не цепляются пальцами за его волосы, не выгибаются под его руками, словно хотят раствориться в каждом прикосновении. Но ему нравится притворяться. Нравится ощущать, как под его прикосновениями дрожит чужое тело, как сбивается дыхание, а пальцы впиваются в его плечи то ли чтобы оттолкнуть, то ли чтобы притянуть ближе. — Друзья? — сбивчивый смех в ответ, прерывающийся на протяжном стоне. — Друзья так не делают. Друзья так не делают. Конечно, нет. Но он давно перестал себя обманывать. Никс прикусывает пульсирующую вену на шее, чувствуя, как под кожей бешено заколотилось ее сердце. Это была его музыка. Громкая, неистовая, предательская. — А как делают? Поднимает голову, а его глазах странный блеск, смешанный с чем-то более темным. С тем, что уже давно перестало быть просто шуткой, просто флиртом, просто дружбой. Но он не произносит это вслух. Вместо этого его пальцы сжимают узкий таз, а губы находят губы — уже не вопрос, не игра, а утверждение. Потому что друзья так не делают. А они уже давно не друзья. — Ну так что? — губы снова касаются кожи, уже ближе к уху. Пальцы скользят ниже, ловя дрожь, ловя предательский вздох, ловя то, что друг никогда бы не позволил. Ответа нет. Только тихий стон, когда его зубы впиваются в мочку уха. И Никс знает — знает, что буквально десять минут назад она думала не о нём. Её мысли были там, где всегда. С тем, кто даже не подозревал, как часто она смотрит на него, когда он этого не видит. С Роко. С его вечной ухмылкой, с его беспечными шутками, с его «любовь моя», которое звучало как насмешка, но от которого у неё сводило живот. С его «личное», когда буквально час назад он ответил Никсу на вопрос не с той ли он девчонкой. Она думала о Роко. О том, как он улыбается, когда подлавливает её на чём-то, о том, как его пальцы беспечно барабанят по клавишам синтезатора. Она думает о нём, и Никс это ненавидит. Потому что сам он — сам он думает только о ней. О том, как она кусает губу, когда злится, о том, как её глаза вспыхивают, когда она спорит, о том, как она пахнет — не духами, не парфюмом, а просто ей — чем-то тёплым, чем-то резким, чем-то, что застревает в лёгких и не отпускает. Они оба хотят не тех, кого должны хотеть. И это смешно. Потому что сейчас она здесь. С ним. А не с ним. Сейчас её губы принадлежат ему. Её стоны его. Её тело его. И этого достаточно. Пока достаточно. Достаточно, чтобы продолжать дышать. Достаточно, чтобы продолжать ненавидеть. Достаточно, чтобы однажды — может быть — перестать любить её. Но не сегодня. — Ты можешь хоть на пять минут заткнуться?! — её голос дрожал, но пальцы впились в его плечи, притягивая ближе. — Зачем? — он провёл языком по её ключице, ощущая, как под кожей бешено стучит пульс. — Ты же любишь, когда я говорю. Особенно такие вещи. Он знал её. Знал, как она сжимала зубы, когда он заходил в комнату, где она сидела рядом с Роко. Знал, как её взгляд скользил по его рукам, когда тот играл на синтезаторе. Знал, как она ненавидела себя за это. Так же, как ненавидел себя он. Потому что Никс не должен был хотеть её. Не так. Не настолько. Но когда её ногти впились ему в спину, а губы приоткрылись в беззвучном крике, он понял, что уже слишком поздно что-то менять. — Смотри на меня, — приказал, хватая её за подбородок. И она посмотрела. Прямо в глаза. Как будто только сейчас увидела его по-настоящему. Не друга. Не приятеля. А его. Того, кто готов был сжечь всё между ними дотла, лишь бы она перестала смотреть на другого. — Никс… Его имя на её губах звучало как признание. И как приговор. А все потому, что в этот момент, — в этот единственный, прекрасный, проклятый момент, — ей нечего было сказать. Парень наклонился, прижавшись лбом к её плечу, вдыхая её запах, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с его. — Забудь его, — голос прозвучал низко, с хрипотцой, пока пальцы впивались в её бёдра, оставляя бледные следы, которые завтра станут синяками. Никс знал, что играет с огнём. Но разве не в этом весь смысл? Разве не ради этого момента, — когда её дыхание срывается, когда её тело дрожит под его руками, когда она забывает, как дышать, — он готов был терпеть всё остальное? — Кого? — выдохнула, слишком быстро, слишком наигранно. Никс замер, его губы застыли в сантиметре от её кожи. — Ты знаешь, о ком я. Признайся. Хотя бы себе. Хотя бы… мне. — Он мне не нравится. — Ври лучше, — перебивает, прижимая её к стене. — Я вижу, как ты на него смотришь. Каждый раз. Каждый грёбанный раз. — Ты следишь за мной?! — Нет, — Никс усмехнулся, но в его улыбке не было веселья. — Ты просто… слишком предсказуема. Она сжала губы. — Это не твоё дело. — Сделал своим, — проводит пальцем по её нижней губе, чувствуя, как она дрожит. — Потому что знаешь что? Я тоже смотрю. На тебя. И я устал притворяться, что мне всё равно. — Ты… — она широко раскрыла глаза. — Да, — парень горько усмехнулся. — Глупо, правда? В её глазах паника, предвкушение, злость, и ещё что-то, что заставляет его кровь гудеть в висках. Он знает этот взгляд. Видел его сотню раз, когда она злилась за очередную выходку, когда рвала конспекты после спора, когда пинала его мотоцикл, потому что он опять заставил её ждать. Но сейчас всё иначе. Его ладонь скользит ниже, и она резко вдыхает, когда пальцы впиваются в её кожу — звук, похожий на шипение разъярённой кошки. Никс ухмыляется, чувствуя, как под прикосновением дрожит её тело. Не от страха, нет. От того самого напряжения, что копилось между ними месяцами, годами, пока они притворялись, что всё это просто шутка. Просто игра. — Ну? — дышит ей в губы. — Ответишь, как делают друзья? — Они не… — голос срывается, когда он сжимает бедро, ногти впиваются в его плечи, оставляя красные полумесяцы. — Не оставляют следов. — Следов? — повторяет, медленно проводя языком по тому самому лиловому пятну. Кожа под его губами солоноватая, с лёгким привкусом её духов. Кажется, что-то цветочное. — А если мне нравится, как они на тебе смотрятся? Девушка сжимает зубы, — маленькие, ровные, чуть выступающие клыки впиваются в нижнюю губу, — но её взгляд предательски скользит вниз, к его рту, и Никс знает эту игру. Знает её лучше, чем она думает. И потому не отступает. — Может, друзья просто ещё не пробовали? Парень наклоняется ближе, носом касается её виска, вдыхая запах её шампуня и чего-то ещё. Чистого, жгучего, такого её. Она хочет что-то сказать — что-то резкое, колкое, — но слова растворяются в тихом стоне, когда его рука вновь находит её бедро, забираясь под юбку. Большой палец проводит по внутренней стороне, слишком близко к тому месту, где её ноги становятся мягче, теплее. И тогда она сдаётся. Не словами. Но взглядом, который темнеет, как море перед штормом. Дыханием, которое сбивается, когда его губы скользят к её ключице. Дрожью, что пробегает по её коже, когда он прикусывает особенно нежный участок. Никс улыбается. — Вот видишь, — шепчет, целуя в уголок губ. — Друзья могут гораздо больше, чем ты думаешь. — Заткнись, — она шипит, кусает его губу до крови — резко, больно, — и он чувствует, как на языке расплывается металлический привкус. Но Никс только усмехается, потому что знает — это не просьба остановиться. Это вызов. А он никогда не отказывается от вызовов. Его пальцы впиваются в её талию — узкую, хрупкую, такую, что кажется, он может обхватить её двумя руками. Резко разворачивает к стене, и она вскрикивает — коротко, глухо, — но не сопротивляется. Только напрягается, когда её запястья оказываются зажаты в одной его руке, а вторая скользит вниз, срывая с плеча тонкий материал полосатой рубашки. Ткань рвётся с тихим хрустом. Пара пуговиц отлетает, звонко ударяясь о паркет. — А если я скажу, что хочу оставить следы везде? — дышит ей в шею, губы скользят у основания позвоночника, чувствуя, как под кожей вздрагивают каждый позвонок. Девушка не отвечает. Только глухо стонет, когда его зубы впиваются в нежную кожу плеча, оставляя ещё один лиловый отпечаток — тёмный, почти синюшный на её молочной коже. — Молчишь? — губы скользят по очередному пятну на её шее, язык обводит контур укуса, чувствуя, как под кожей пульсирует кровь. — Оке-е-е-ей. Тогда я решу за тебя. Голос Никса тёплый мёд, залитый в уши. Сладкий яд, от которого кружится голова. Пальцы скользят вниз, цепляются за тонкий материал её юбки, и на секунду он задерживается, даёт ей шанс остановить, сказать «нет», оттолкнуть. Но она лишь закидывает голову назад, обнажая горло, и Никс усмехается — потому что это не согласие, это поражение. Холодный воздух касается обнажённой кожи, и она вздрагивает, закрывая глаза — не от страха, нет, — от осознания. От того, что сейчас будет. Но Никсу пока не нужно, чтобы она смотрела. Ему нужно, чтобы она чувствовала. Каждый шероховатый след его пальцев. Каждый ожог от дыхания на коже. Каждый укус, который оставляет синяки, похожие на созвездия. — А теперь… — резко переворачивает её, швыряет на кровать. Пружины скрипят, простыни холодные под её спиной, но прежде чем она успевает вдохнуть — он уже здесь — его колено впивается между её бёдер, а пальцы сжимают подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты же любишь контролировать всё, да? В голосе насмешка, но в глазах что-то тёмное, липкое, что ползёт по её коже, как паутина. — Но сегодня, — его ухмылка становится шире, когда он видит, как расширяются её зрачки. Ремень со свистом разрезает воздух, обвивается вокруг её запястий, притягивая к изголовью. Не слишком туго, но достаточно, чтобы она поняла: вырваться не получится. — Моя очередь. — Никс…? — Что, дружок? — наклоняется, губы в сантиметре от её уха. — Хочешь, чтобы я остановился? Она закусывает губу, но не отвечает. Однако ответ и не нужен — потому что тело говорит за неё — выгибается, тянется к нему, даже когда она кусает губу, пытаясь сохранить контроль. Но он также знает другое. Знает, как её глаза загораются, когда в комнату входит Роко. Как её смех становится чуть громче, когда тот шутит. Как её пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, когда Роко флиртует с кем-то другим. Она думает, что скрывает это. Она ошибается. Никс видит всё. И это его бесит. Потому что он вот здесь, с ней, его губы на её коже, его руки на её теле. И если он не может быть тем, кого она хочет, то станет тем, кто заставит её забыть. Потому что если она не может забыть Роко — он заставит её ненавидеть себя. Ненавидеть за то, что его прикосновения заставляют её тело отвечать. Ненавидеть за то, что его имя срывается с её губ, когда она кончает. Ненавидеть за то, что после этого — после него — она всё равно будет смотреть на Роко. И Никс знает: он проиграл ещё до начала. Но если уж гореть, то дотла. — Так что, мне остановиться? — Нет. — То-то же. Ладонь опускается на её бедро, сначала ласково, почти нежно, а затем резкий шлепок. Девушка вздрагивает, но не кричит. Только глухо стонет, когда его пальцы впиваются в покрасневшую кожу. — Нравится? — целует её в шею, чувствуя, как бешено бьётся пульс. — Или хочешь ещё? — Пошёл ты. Она выдыхает сквозь стиснутые зубы, но её тело предательски выгибается навстречу, когда его пальцы скользят по рёбрам, нащупывая знакомые изгибы. Никс смеётся. Звук получается глухой, тёплый, будто доносится из глубины груди. Он знает, как она ненавидит этот смех, особенно сейчас, когда каждый нерв в её теле натянут как струна. Но ещё больше она сейчас ненавидит, когда он останавливается. Когда делает паузу, давая ей передышку. Как будто она вообще может дышать спокойно, когда его руки на ней. Его губы опускаются ниже, оставляя на её коже следы — лиловые, как вечерние тени за окном, — на груди, где кожа особенно нежная и тонкая. На животе, где мышцы непроизвольно вздрагивают под его прикосновением. На бёдрах, где уже проступают лёгкие синяки от его пальцев. — Ты так красиво дрожишь, — целует внутреннюю сторону её бедра, чувствуя, как мышцы под его губами напрягаются, как её ногти впиваются в простыни. — Как будто боишься. — Заткнись… — Нет, малыш. — Фа-а-ак… Голос срывается, когда его зубы впиваются в нежную кожу. Не сильно, ровно настолько, чтобы заставить её вскрикнуть. Но не от боли. Никогда от боли. Потому что они оба знают правила этой игры. Это не боль. Это электричество, бегущее по венам. Это игра. Игра, в которой они давно перестали быть друзьями. Но признаться в этом прямо сейчас, значит, проиграть. Губы. Зубы. Ногти. Каждое движение граница, которую они переступают снова и снова. — Замолчи и лежи, — пальцы скользят по внутренней стороне её бедра, заставляя кожу покрываться мурашками. Она пытается сжать ноги, но его колено уже между ними, грубо раздвигая, не оставляя выбора. — Никс… — Я сказал — лежи. Её дыхание срывается, когда он проводит большим пальцем по уже влажной коже, наслаждаясь тем, как она вздрагивает под его прикосновением. — Какая же ты… — наклоняется, оставляя короткий поцелуй. — …отзывчивая. Первое движение языка медленное, от самого низа к клитору, заставляя её вскрикнуть. Она хватается за простыни, но он тут же хватает её за запястья, прижимая к кровати. — Не прячься. Его язык снова на ней — теперь быстрее, жаднее — водит им кругами вокруг клитора, чувствуя, как она пульсирует под губами. Потом резко вниз, вводя язык внутрь, заставляя её выгибаться всем телом. — Блять… Она задыхается, когда он сосёт её клитор, одновременно вводя два пальца внутрь. Они встречают сопротивление на входе, но он настаивает, входя глубже, находя то место, от которого её глаза закатываются. — Вот так… — ускоряет движения, чувствуя, как её внутренности сжимаются вокруг его пальцев. — Кончай. Сейчас же. И она не может ослушаться. Тело вздрагивает, сжимается, ноги дрожат, когда волна накрывает её. Он не останавливается, пока последние судороги не стихают, только тогда отрываясь, чтобы посмотреть, как её грудь тяжело вздымается. — Друзья так не делают? — голос звучит хрипло, губы блестят от её влаги, когда он медленно облизывает их, словно пробуя на вкус каждый оттенок её возбуждения. — Ты дерьмовый друг, Никс, — шепчет, уже беззлобно, уткнувшись лицом в его шею. Чувствуя что-то тёплое, что заставляет вдыхать запах его кожи — дым, дорогой одеколон и что-то ещё, что принадлежит только ему. — Знаю, — соглашается, целуя её в макушку, позволяя губам задержаться на мгновение дольше, чем нужно. Потом откидывается назад, наблюдая, как её ресницы дрожат, когда она пытается не смотреть на него. Потому что друзья не они. И никогда ими не были. — Ты такой придурок! Никс только хрипло смеётся, перекатывая её под себя, чувствуя, как её тело — липкое от пота, дрожащее от напряжения — всё ещё отзывается на каждое прикосновение. — Ты права. Друзья не делают так, — пальцы скользят по её запястьям, разминая красные полосы от ремня. Кожа под его пальцами горячая, как раскалённый металл, а в глубине её глаз тот самый огонь, который он так любит разжигать. Она морщится, но не отстраняется. Наоборот, её ноги обвиваются вокруг его бёдер, пятки впиваются в поясницу, притягивая ближе. — Тогда что мы делаем? — голос звучит хрипло, почти неузнаваемо. Срывается на последнем слоге, когда его ладонь скользит вниз, касаясь её живота, чувствуя, как мышцы напрягаются в ответ. Никс замирает. Его дыхание горячем веером растекается по её губам, смешиваясь с её собственным. — Разрушаем границы, — наконец отвечает, а потом тянется к её губам, целуя так словно это последний поцелуй в его жизни. Словно завтра не будет, словно весь мир сгорит, и только этот момент имеет значение. Руки впиваются в его волосы, ногти царапают кожу, оставляя красные дорожки на его плечах. Он рычит — глухо, по-звериному, — когда она кусает его нижнюю губу, заставляя кровь выступить на поверхность. Металлический привкус разливается у него во рту, и он знает, что завтра на её губах останется такой же его след. — Ненавижу тебя, — шепчет, но её тело говорит обратное, выгибаясь под ним, требуя больше. — Ври лучше, — хватает её за бедра, переворачивая, и она покорно встаёт на четвереньки, дрожа от предвкушения. Спина выгнута, кожа покрыта следами его зубов и пальцев — лиловыми, алыми, — как будто он разрисовал её своей яростью и желанием. Как холст, который больше никто, кроме него не увидит. — Никс… Голос рвётся, как тонкая нить, когда его ладонь обжигает кожу снова — резко, без предупреждения — удар звонкий, оставляющий после себя тлеющее пятно, которое разливается жаром под кожей. Она вздрагивает, но не отстраняется, её пальцы лишь сильнее впиваются в простыни, белые от напряжения. — Что, дружок? — наклоняется, и его губы — горячие, чуть влажные — прилипают к покрасневшему месту. Целует медленно, чувствуя, как её кожа подрагивает под его прикосновением. — Хочешь, чтобы я остановился? Она не отвечает. Только глухой стон вырывается из её горла, когда его пальцы скользят вниз, легко, как перо, прочерчивая путь по внутренней стороне бедра. Находят её уже мокрой, дрожащей, такой готовой, что от одного прикосновения всё тело вздрагивает, будто от удара током. — Нет? — ухмыляется, входя в неё резко, без предупреждения, и она кричит — не от боли, а от того, как её тело мгновенно заполняется им, как каждая клетка взрывается от этого. Никс не даёт ей опомниться, не даёт привыкнуть, начинает двигаться сразу, жёстко, почти безжалостно, одной рукой удерживая её за бедро, другой за волосы, оттягивая голову назад. — Смотри, — голос хриплый, губы прижаты к её уху, горячее дыхание обжигает кожу. — Смотри, как ты принимаешь меня. Она открывает глаза и в зеркале напротив видит их отражение: её тело, согнутое под ним, губы, приоткрытые в немом крике, его пальцы, впившиеся в её кожу так, что уже завтра останутся синяки. — Видишь? — ускоряется, и её глаза снова закрываются, но он тут же дёргает за волосы, заставляя смотреть. — Нет, смотри. Смотри, как мы ебёмся, как будто ненавидим друг друга. Она смотрит. Смотрит и видит, как её тело отвечает ему, как она сама движется навстречу, как её пальцы впиваются в простыни, почти рвут ткань. — Я… — пытается что-то сказать, но он не даёт, вонзаясь глубже, заставляя её кричать. — Ты что? — смех звучит дико, почти безумно. — Ты кончаешь? Уже? Она не успевает ответить. Ее тело взрывается, спазмы сжимают его, и он рычит, чувствуя, как теряет контроль. Выходит из неё резко, переворачивает на спину и входит снова. Теперь лицом к лицу, чтобы видеть, как её глаза темнеют от удовольствия, как её губы шепчут его имя. — Кончай, — приказывает, и она подчиняется. Тело выгибается, ноги сжимают его, и она кричит, цепляясь за него, как за якорь. Никс кончает следом, с её именем на губах, с её ногтями в своей спине. Воздух в комнате густой, пропитанный запахом кожи, пота и чего-то ещё — чего-то острого, что остаётся после, когда два тела слишком долго горят вместе. — Друзья так не делают, — она повторяет, но теперь это звучит как констатация факта. Никс падает рядом с ней, чувствуя, как матрас прогибается под его весом. Закрывает глаза, но перед веками всё ещё стоит её образ — растрёпанные волосы, прилипшие ко лбу, губы, покусанные до красноты, взгляд, в котором смешались ярость и что-то ещё, что он не решается назвать. Потому что друзья не целуют так, будто хотят оставить шрамы. Не кусают так, будто пытаются проглотить друг друга целиком. Не смотрят друг на друга после, будто ищут в глазах то, что уже давно потеряли. Никс поворачивается на бок, подпирая голову рукой. Его пальцы скользят по её спине, выписывая невидимые узоры на влажной коже. — Ну и ладно. — Что «ну и ладно»? — она оборачивается, прищуриваясь. — Значит, будем делать это не как друзья. Его рука скользит к её талии, притягивая ближе. Она не сопротивляется. Её тело, уставшее и податливое, само вписывается в изгиб его торса. — А как? Никс замирает. Губы приоткрыты, чтобы сказать очередную колкость, но вместо этого он слышит собственный голос: — Ну-у-у... как парень и девушка. Где-то за окном проезжает машина, луч фар скользит по потолку. Она не отвечает, только её пальцы вдруг цепляются за его запястье. Не чтобы оттолкнуть, а будто проверяя: реально ли это. — Ты серьёзно? — Ага. Никс ждёт насмешки, шутки, удара подушкой, чего угодно… но вместо этого она вдруг прижимается лбом к его груди. — Ладно, — всего одно слово. Но его достаточно, чтобы что-то внутри Никса перевернулось. — Значит… — начинает и тут же кусает губу. — Значит, теперь ты моя девушка, — заканчивает за неё Никс, и его голос звучит твёрже, чем он ожидал. Она не отвечает. Не соглашается. Но и не спорит. Просто прижимается ближе, пряча лицо у него на груди, и он чувствует, как уголки её губ приподнимаются в улыбке — той самой, которую она всегда пыталась скрыть, когда он заставал её взгляд на себе. — Только попробуй назвать меня «сладкой» или «малышкой» — убью, — бормочет в его кожу, но её пальцы уже сплетаются с его, крепко, намертво, будто боясь, что он передумает. Никс смеётся — по-настоящему, впервые за долгое время, — и целует её в макушку. — Как скажешь… мо... — Заткнись, Никс! И это конец одной лжи. И начало чего-то нового. Что бы это ни было. На этот раз он не спорит. Потому что друзья так не делают. А они… теперь они — нечто совсем другое.

***

Она думала, что влюблена в Роко — в его улыбку, в его непринужденность, которой ей так не хватало. В тот способ, которым он заставлял мир вращаться вокруг себя. Но именно Никс — беззаботный, невыносимый Никс — заставлял её сердце останавливаться. Потому что Роко был как солнечный свет — яркий, ослепительный, но недосягаемый. А Никс... Никс был другим. Он не светил — он жёг. Не согревал — прожигал до пепла.

И теперь она это поняла.