Громче

Гокудера жутко шумный – Ямамото понимает это в первый же день их знакомства. Недружелюбный, но от этого не менее интересный итальянец орёт на него, ругается сквозь зубы, сжимающие сигарету, звенит бесконечными цепочками, кольцами, кулонами. Даже вне ссор ворчит что-то себе под нос, иногда тихо бубнит, когда читает, нервно притопывает ногой. Порой японец замечает, как чужие пальцы – длинные и подвижные – скользят по поверхности стола, постукивая, будто наигрывая мелодию для отсутствующего пианино. Гокудера – это целый оркестр в лице одного человека, это самый лучший и самый взрывной саундтрек к жизни, и Ямамото его главный фанат. Поэтому когда они добираются до постели, он бесконечно удивляется тому, что Гокудера вдруг затихает. Не то чтобы он ждал каких-то особо страстных стонов, но впервые не слышать Гокудеру странно. Он обожает слушать, как итальянец ворчит, громко ругается, шипит сквозь зубы, бубнит проклятия, читает учебники вслух и смеётся. Каждый цвет его звуковой палитры записан у Ямамото на подкорке. Но Гокудера внезапно… Никаких стонов, только стиснутые зубы и сжатые кулаки. На ласки он реагирует сдержанно, хмурясь так, что Ямамото обеспокоенно всматривается в его лицо – дышит ли вообще? На мгновения он робеет – в нём самом лишь нежность и восхищение. Он даже недоумённо моргает – неужели это и правда он? С Гокудерой? В одной постели? Гокудера под ним непривычно молчалив, но не уходит, не отталкивает, лишь хмурится, яростно впиваясь пальцами в собственные ладони, зажимая их в кулаки. Уши и скулы у него красные, и он без слов позволяет выпутать себя из рубашки. Это придаёт Ямамото уверенности – значит, всё правильно. Значит – доходит до него – итальянец просто стесняется. А уж в этом-то они равны. Вместо того, чтобы забивать себе этим голову, он принимается изучать чужое тело. Скользит ладонями по светлой коже, отмечая их контраст, зацеловывает тонкие ключицы, как давно мечтал, пьёт дыхание с тонких губ – поцелуев у них уже было предостаточно, но он всё равно не может ими насытиться. Гокудера льнёт ближе, отвечает, слегка кусаясь в поцелуях, ерошит пальцами его волосы на затылке. Пусть он и молчалив, но ему нравится – и для мечника это главное. Он скользит губами по груди, останавливается некоторое время на сосках – чувствительных, судя по тому, как закусывает губы Гокудера. Гладит большими пальцами хрупкие тазовые косточки, оставляет поцелуй на животе, опускается между разведённых коленей, наклоняется ниже, прикусывает тонкую кожу на внутренней стороне бедра и- Гокудера дёргается резко. И издаёт высокий, дрожащий, сдавленный стон. Тишина в комнате такая, что её можно ощутить кожей. Гокудера замирает явно в ужасе, пялясь на него широко раскрытыми глазами. – Заткнись, – тут же выдаёт он. – Я ещё даже ничего не сказал, – замечает Ямамото. – Ты ничего не слышал, не смей говорить об этом. Вопреки чужим словам мечник чувствует, что не может контролировать расползающуюся по лицу улыбку. – А мне кажется, я всё же что-то слышал. – Ничего ты не слышал, придурок!! – ему приходится с ойканьем уклоняться, когда ураган, до того доверительно и трогательно расставивший светлые колени, пинается ногами. – Это был просто обычный вздох!! – Тогда давай сделаем так, чтобы ты просто обычно вздохнул ещё раз. Так Ямамото узнаёт, что Гокудера не затыкается даже в постели – и он в абсолютном восторге от этого. Привычное «чё ты лыбишься, идиот?!» теперь, кажется, настигает Ямамото чаще обычного. Следом – «хватит пялиться, извращенец!!» В ответ на эти крики он лишь смотрит слишком влюблённо, а Гокудера краснеет пуще прежнего и хватается за него крепче. Он не перестаёт ругаться: особенно когда начинает громко дышать, стискивая его бока коленями. У Ямамото горит в груди, когда между всхлипами проскакивает: – Блядь, быстрее! и – Н-не останавливайся, твою ж мать… Когда Гокудера теряет контроль, он начинает рычать. Ямамото каждый раз умирает от этого звука – потому что он значит, что он добрался до той самой точки, где даже вечно контролирующий себя ураган не может держать язык за зубами. Этот сдавленный, хриплый звук – для него как сигнал: «он мой, и он сейчас разрушится из-за меня». Ямамото очень скоро научился распознавать все звуки Гокудеры в повседневной жизни, поэтому и в сексе учится быстро – и без слов прекрасно слышит, что происходит. Приближающийся оргазм Гокудеры – сдавленное шипение. Как только он начинает выдыхать сквозь зубы и впиваться ногтями в его плечи – Ямамото знает: ещё чуть-чуть. Поэтому он прикусывает мочку его уха, жмётся губами и говорит: – Давай, Хаято. Не сдерживайся. Гокудера не умеет быть тихим от слова вообще. Он топает громко по кухне, заваривая кофе, ворчит под нос в ванной, ругается, роняя ручки. Он фыркает удовлетворённо, когда опускает в кресло с книгой – так, словно мир пока достоин существовать, и Ямамото называет это «королевским одобрением». Он редко смеётся от всего сердца – но когда это происходит, это подобно раскату грома, концентрированному счастью. Ямамото в такие моменты просто замирает, чтобы впитать всё до последней капли. И когда мечник тянет его за талию на кухне, когда кладёт подбородок на его плечо, когда целует в висок, Гокудера издаёт мягкое, гортанное «ммм» – почти мурлыканье. Всё это Ямамото на слух отличает среди тысяч других действий. И каждый раз думает: это мой самый любимый звук в мире. А когда Гокудера шипит, стонет и тянет его за волосы, он неизменно шепчет ему на ухо: – Вот так. Громче, Хаято.