Думать о них

Микаса Аккерман плохая девочка.    Все твердят о том, какая она хорошая, трудолюбивая, упорная и сильная. Вот только это не отменяет того, насколько Микаса жадная. Жадная до признания, до очередного «лучшая за всю историю кадетского корпуса», до внимания. До любви.    Микаса была ласкова с папой и мамой, их хорошая маленькая принцесса. И неизменно получала за это похвалу, новых кукол и нарядные платьица.    Микаса была примерной девочкой для дяди Гриши и тёти Карлы. Маленькая помощница в доме, покладистая и старательная. Поэтому её всегда ставили в пример Эрену.    Микаса упорно делала вид, что не придаёт значения своим успехам в кадетском корпусе. Но не боялась признавать, что была лучшей. Быть лучшей приятно.    Вот и сейчас Микаса остаётся такой же жадной. Такой же испорченной. Такой же плохой девочкой. Которой мало. Которая не привыкла отказываться и выбирать. Которая хочет всего и сразу.    Хочет купаться в тоскливом голоде зелёных глаз. Видеть, как у Эрена сжимаются кулаки от напряжения в её присутствии. И с приторной заботой интересоваться: «Ты в порядке?». Будто ничего не происходит. Будто он не сделался таким взволнованным, стоило Микасе сесть рядом.   Хочет резаться о сталь серых глаз капитана Леви. В которых робости, как и совести, ровно ноль. Микаса недоумённо поднимет бровь и сделает вид, что не понимает причину столь пристального внимания. И что у неё не участился пульс от того, как воздух сделался более густым.    Хорошим девочкам в подобных ситуациях принято испытывать угрызения совести. Микаса же смакует тягуче–сладкое ощущение внутри своего живота. Такое вязкое, приятное, совершенно непохожее на грёбанных бабочек.    Блядь, если бы в её животе оказались бабочки, она бы, скорее всего сдохла.    Бабочек нет. Всего то навсегда двое мужчин. Каждый из которых вызывает желание то ли воспарить без УПМ, то ли сброситься со Стены. Потому что слишком. Слишком тягуче. Слишком томно. Слишком приятно. Слишком стыдно. Слишком неправильно. Отчего плохой девочке Микасе только вдвойне интереснее.    Из–за этого интереса она не предприняла хоть сколько нибудь убедительной попытки прервать все эти мерзкие, грязные, совершенно–неуместные–по–уставу шуточки в свой адрес из уст капитана.    «Давай, Аккерман. Посмотрим, сможешь ли ты на этот раз оседлать меня».    «Да не расстраивайся ты так. Как–нибудь в другой раз позволю побыть сверху».    «Что, отродье? Непривычно чувствовать себя подо мной?».    Ей следовало догадаться, что капитан не простит ей того инцидента на крыше. Но ей в голову не приходило, что он начнёт использовать это вот так, спустя четыре года на тренировках!    Будь здесь Эрен, капитан бы ни за что не позволил себе…   Ох, да брось, Микаса! Даже когда Эрен был здесь, это не мешало Леви смотреть на тебя. Разглядывать. Чуть ли не раздевать глазами. А Эрен…   В последнее время ей даже начало казаться, будто ему не всё равно. Будто зелёные глаза задерживаются на ней дольше обычного. Будто в них появилось что–то новое. Тяжёлое. Оценивающее. Заставляющее жар растекаться вдоль позвоночника.    Но стоило Микасе посмотреть в ответ, Эрен мигом заливался краской и бурчал какую–то ерунду из разряда «У тебя в волосах что–то запуталось. Вроде».    Единственным исключением стала та проклятая ночь в Марли. Когда они стояли вдвоём возле лагеря беженцев. Когда в голосе Эрена звучала обречённость вперемешку с желанием. Когда его смущение отошло на задний план, обнажив его во всей цветущей мужественности. Когда он казался красивым, как никогда раньше.    В ту ночь он не отступал назад. Стоял так близко, что от его жаркого запаха у Микасы голова шла кругом. Эрен смотрел на неё. На её лицо, глаза, шрам на скуле. На её губы.    Микаса была уверена, что он вот–вот её поцелует. Но вместо этого Эрен решил задать самый нелепый вопрос на свете.    «Кто я для тебя?».    «Ты так защищаешь меня, потому что я спас тебя в детстве?».   «Или потому, что мы семья?».    Микаса Аккерман плохая девочка. И та ночь яркое тому доказательство. Потому что она не хотела того дурацкого разговора. Она хотела, чтобы Эрен Йегер просто накрыл её губы своими. Впился пальцами в её волосы. Просунул язык ей в рот.    Ведь именно так делают, когда целуются?!    Плохая девочка Микаса Аккерман оказалась ни черта не готова к разговору с хорошим мальчиком Эреном Йегером. Она вообще не хотела говорить с ним. Она хотела целоваться. И точно была не готова к тому вопросу.    И что это за вопрос вообще?! «Потому что спас тебя в детстве или потому что мы семья?».    Микаса до сих пор не знает, почему промямлила тогда: «Семья».    Хотя нет, знает. Потому что ей было неловко ответить правду, когда меж ней и Эреном нарисовался тот улыбчивый старик, решивший отблагодарить за спасение внука. Неудобно как–то в присутствии посторонних говорить: «Я с детства влюблена в тебя. А ещё я хочу, чтобы ты засунул язык мне в рот».    – Красивые цветы, – голос Саши отвлекает Микасу от самокопания, – Это Жан принёс?   Ага, как же!    Микаса прекрасно знает, что Кирштейн физически не мог принести цветы сегодня в её комнату. Поскольку у них были совместные тренировки. Саша, которая тоже на них была, могла бы и сама догадаться.    – Я не видела, кто их принёс.   Это даже ложью не назвать. Микаса и впрямь не видела.    Она просто знает, что последние несколько недель капитан Леви исправно приносит цветы в её комнату. Знает, что он незаметно подкладывает конфеты в карман её мундира (как иначе объяснить то, что она находит их там после каждого разговора с ним?). Знает, что может прийти к нему в кабинет, и капитан будет рад её визиту. Потому что он сам ей об этом сказал.   – Саша, капитан Леви говорил с тобой после Марли? – она не знает, зачем спрашивает. Ответ и так лежит на поверхности.    – Он со всеми разговаривал, – Блаус недоумённо хлопает глазами, – Ты ведь сама помнишь, каким он был сердитым после того, как Эрен сбежал.   Нет, не помнит. Микаса помнит другое. Как Леви обнимал её, захлёбывающуюся в рыданиях, и успокаивающе гладил по спине, пока никто не видел. Как подносил стакан воды к её губам, потому что руки Микасы тряслись. Как встал на колени перед ней и помог снять ботинки, чтобы ей не пришлось самой мучаться со шнуровкой.    А потом ушёл, сказал напоследок, что она знает, где его найти.    Суровый капитан Леви, которого она считала садистом (полноте, он и есть садист, самый настоящий) проявил к ней больше нежности, чем Эрен за все девять лет знакомства.    Почему так несправедливо? Это Эрен должен был успокаивать Микасу, когда ей было больно! Это Эрен должен был убаюкивающе гладить её вздрагивающую от рыданий спину! Это Эрен должен был смотреть на неё полным обожания взгляда, помогая ей избавиться от обуви!    Может, всё дело в возрасте? Эрену едва исполнилось девятнадцать. А Леви…ну, он явно намного старше. Ничего удивительного, что умеет обращаться с женщинами. Капитан Разведкорпуса явно не страдал от нехватки внимания, учитывая славу и довольно броскую внешность.    – Как думаешь, сколько ему лет?   – Кому? – Блаус вечно теряет нить разговора. Ничего удивительного, учитывая размер пауз между предложениями Микасы.     – Леви.    Саша задумчиво трогает губы кончиком указательного пальца. Этот жест делает её поразительно милой. Она вообще хорошенькая, Саша Блаус. Ей бы ходить на свидания, уплетать пирожные за обе щёки, а не в пекло с головой бросаться, с винтовкой наперевес.    – Точно знаю, что ему больше тридцати. Но сколько точно, представления не имею. Он выглядит довольно молодо, как думаешь?   – Наверное, – Микаса прячет лицо в шарфе.   То, что Леви за тридцать, она поняла ещё только попав в Разведкорпус. Возраст имеет свойство отпечатываться в глазах. Смотришь на человека и понимаешь – для него падение Стены Мария оказалось просто одним из пунктов в биографии. Где–то между «чуть не сдох в пасти титана» и «копал могилы тем, кто сдох в пасти титана».    – Ты куда? – голос Саши застаёт Микасу уже возле двери.    – Мне нужно спросить капитана насчёт расписания, – тоже не совсем ложь. Микасе и впрямь не помешает задать парочку уточняющих вопросов.    Вот только ни она, ни Леви не заблуждаются насчёт настоящей причины её визита.    – А, Микаса. Проходи, – капитан поднимает глаза от бумаг и жестом подзывает подойти поближе.    – Я насчёт расписания.    – Ага, – капитан ловко хватает её за рукав рубашки и подтягивает поближе к себе. Пальца скользят под накрахмаленную ткань, находя тонкую кожу запястья. Заставляя мурашки бежать по коже.      Второй рукой он находит нужный документ в стопке бумаг и протягивает его Микасе. Ну, да. Расписание. За которым она, собственно говоря, и приходила. Формально, причина визита себя исчерпала. Но Микаса по–прежнему стоит возле его стола. А пальцы Леви по–прежнему ласкают её запястье.    Прикосновения лёгкие, будто порхание крыльев бабочки. Приятные и слегка щекочущие. Совершенно невинные, но почему–то колени становятся мягкими, а внизу живота разливается тепло. Ей следует отдёрнуть руку. Следует, но совершенно не хочется.    – Это вы принесли цветы?    «Пусть это окажется Жан!», возносит мысленные молитвы Микаса, «Пусть это будет кто угодно другой, только не Леви!».   В противном случае у неё вообще иссякнут аргументы перестать думать о нём. Не останется достойной причины выпнуть капитана из своих мыслей и вновь всецело посвятить их Эрену. Не останется повода сомневаться в собственных чувствах…   – Я.    Ещё и смотрит на неё. Пристально. Спокойно. Держа её запястье так, будто это что–то само собой разумеющееся.    Сволочь вы, капитан. Микаса тут изо всех сил пытается быть хорошей девочкой. Ищет повод послать своего бесстыжего начальника куда подальше. А тут вы, весь такой из себя деланно приличный. Ещё и цветы дарите. И даже не пристаёте.    Одним словом, не даёте повода считать вас коварным злодеем, пытающимся отбить принцессу у принца. Подло, товарищ капитан. Подло.    – Зачем?    Тонкая бровь дёргается в фирменном выражении бескрайнего удивления. Ну, для скупого на проявление эмоций Леви это именно оно.    – Странный вопрос. Я вроде уже говорил, что ты мне нравишься.    Микаса в ответ на это лишь пожимает плечами. Она много кому нравится. Жану, вот, с кадетского корпуса нравится. Его на цветы всего пару раз хватило. Сдержанной благодарности Микасы оказалось достаточно, чтобы Жан свернул эту затею.    Она не знает, что Эрен пообещал переломать Кирштейну ноги, если тот не перестанет катать яйца к Микасе.    Леви тяжело вздыхает и откидывается на спинку кресла. Руку Микасы так и не выпускает.    – Я принёс тебе цветы, потому что это нор–маль–но. Дарить цветы девушке, которая нравится. Ухаживать за ней. Заботиться.    Если бы Микаса услышала это от Эрена, была бы на седьмом небе от счастья. По иронии судьбы слова эти сходят с уст когда–то ненавистного капитана. Которого она когда–то мечтала прирезать. Которого она даже пыталась прирезать!    – Вы бы ещё на свидание позвали.    Леви смотрит только на её лицо. Это ничуть не мешает Микасе чувствовать себя голой. Будто вся её одежда растворилась, и она оказалась перед ним совершенно беззащитной. Она не знает, чем ещё объяснить ту чувствительность, охватившую всё её тело. Когда даже тепло, исходящее от его тела, кажется осязаемым на коже.    «Не смотри на меня так. Пожалуйста, не смотри. Я ведь не железная».      – Я хотел. Не был уверен, что ты согласишься. Но раз уж ты сама начала этот разговор…   – Нет! – лицо её вспыхивает, выдавая девичье смущение с головой, – Вы правы. Лучше не надо.    – Тц, – Леви насмешливо дёргает уголком губ, многозначительно глядя на то место, где его пальцы терзают нежностью её запястье, – Всё бы тебе упрямиться, отродье. Нужно было чаще тебя наказывать.    – Всё бы вам кому–то больно делать.   Вот теперь он смотрит на неё всю. Сканирует глазами от лица, вниз по шее, груди, бёдрам, останавливается на вычищенных до блеска сапогах и вновь поднимается к её лицу. Как будто облапал. Хотя единственная часть тела Микасы, к которой он по–настоящему прикоснулся, её запястье.  Ставшее таким чувствительным, что простые поглаживания ощущаются чем–то обжигающим и почти непристойным.    – Тебе бы понравилось.    Она не сразу понимает сути его слов. А когда понимает, начинает судорожно искать достойный ответ в своей голове. Леви не даёт ей этого сделать. Отпускает руку из своих пальцев и бодро поднимается с кресла.    – Будешь чай?    Микаса всё ещё пытается справиться с поисками ответа. В смысле «ей бы понравилось»?! Пока она переваривает услышанное, Леви цокает языком и ставит чайник. А после берёт Микасу за плечо и мягко подталкивает к дивану.    – Садись давай. Раз на свидание пока не хочешь, хоть чаем напою.    Конечно. Микаса просто выпьет чашку чая в кабинете своего капитана. В этом ведь нет ничего такого? Это же ни разу не свидание? Хотя, ей то почём знать. Она на свиданиях не была. Мечтала, чтоб Эрен позвал.    Интересно, как бы это было? Наверное, неловко. Учитывая, что у них обоих нет никакого опыта в романтических делах.    Чай у Леви оказывается вкусным. Ароматным, с привкусом ягод. Он любезно кладёт перед ней пару кусочков шоколада. Неужто капитан сладкоежка? Или хранит запасы на случай, если в гости наведается женщина?   – Ты хоть пробовала конфеты, которые я дарил? Или их благополучно уминает Блаус?    – Я поделилась с Сашей, – Микаса лукаво улыбается, – Иначе она бы сама нашла их по запаху. И вдобавок отгрызла бы мне руку за то, что спрятала от неё еду.    Капитан понимающе хмыкает, поднося кружку с чаем к губам. Прожорливость Саши даже его порой настораживает.   За очередным глотком ароматного чая Микасы как–то медленно доходит, что они сидят на одном диване, на расстоянии вытянутой руки друг от друга в его кабинете. В который вряд ли кто–то в ближайшее время заглянет. Не то, чтобы она не доверяла Леви, просто это как–то…   – Расслабься. Я просто хочу провести время в твоей компании.    Ему хватает одного короткого взгляда, чтобы определить волнение Микасы. Леви определённо хорошо понимает язык тела. Видит, как побелели костяшки пальцев и напряглись плечи.    – Я понимаю, – звучит жалко. Будто Микаса оправдывается перед ним.    – Тц, вижу я, как ты понимаешь.    Леви медленно отставляет чашку в сторону и сверлит её таким взглядом, что теперь и правда пора волноваться. Становится душно. Микаса хочет расстегнуть пару верхних пуговиц на рубашке, но боится того, как это будет выглядеть.    – Слушай, Аккерман. Я не отрицаю того, что ты мне нравишься. И что привлекаешь меня, как женщина, тоже, – голос глубокий, бархатный, – Но я не собираюсь набрасываться на тебя, как животное. Я не сперматоксикозный малолетка, чтобы сразу лезть в трусы.    Ей определённо надо было это услышать. Те взгляды, которые она ловила на себе, наталкивали на противоположные мысли. Ей казалось, капитан из тех, кто берёт, что хочет и когда захочет. Не волнуясь о моральной стороне вопроса. И теперь, когда Эрена поблизости нет, Микаса не знала, чего ждать от Леви. Так что она благодарна ему за этот разговор.    – Это не означает, что я в принципе не собираюсь лезть к тебе в трусы.    Микаса давится чаем, заходясь в кашле. Зачем он так? Нормально же общались! Она не понимает, чего испытывает больше. Смущения или возмущение. И как себя вести в такой ситуации тоже не знает.    – Вы…Вы…Извращенец!    – Не сказал бы. Но тут, конечно, дело вкуса, – Леви говорит о таких вещах с неизменно спокойным лицом, – Повторяю. Я не собираюсь торопиться.    Это кажется странным. Микаса считала интерес Леви исключительно телесным. Думала, его целью является непосредственная близость с ней. Однако его поведение говорило об обратном. Может, это такая стратегия? Усыпить её бдительность и…как он там сказал? «Залезть в трусы?».    Эрен пару раз предупреждал её. Чтобы была осторожнее с мужчинами. Что их интересует не сама Микаса, а то, что находится у неё между ног.    Лично Эрене Йегера пиздец как интересует то, что находится у неё между ног.    – Ты до сих носишь бинты на запястье, – Леви кивком головы указывает на её руку. Не ту, которую ласкал сегодня. Другую. Отмеченную клеймом Азумобито.    – Ношу, – привычка. Прямо как её шарф. Но про него капитан ни слова ей не сказал. Он вообще никогда тему с шарфом не поднимал. Будто не считал это чем–то значимым. Либо же смирился с его наличием в жизни Микасы.    – Жаль. Я хотел рассмотреть поближе ту метку на руке.    Микаса пожимает плечами и принимается разматывать эластичный бинт. Пусть смотрит, если так хочет. Ей не жалко.    Она протягивает руку Леви, и тот осторожно перехватывает её, поднимая рукав рубашки чуть выше. Проводит по линиям её шрама кончиками пальцев. И недовольно цокает языком.    – Что? Не нравится?    – Это шрам. Кто вырезал его на тебе?   – Мама, – Микаса вновь недоумённо пожимает плечами. Вряд ли человека из Подземного Города мог шокировать обычный шрам. Красивого, конечно, мало. Но почти каждый разведчик носит на себе историю своих сражений.    – Сколько тебе было?   – Кажется, лет семь…Не помню точно.   – Да уж. Жестокие нравы, – Леви тянется рукой за оставленными на диване бинтами и начинает вновь заматывать её запястье, – Я бы на твоём месте тоже на Хизуру не рвался.    У неё есть более веские на то причины.    Микаса следит за движениями Леви. Он справляется с бинтами куда лучше её самой.  В голову приходит глупая, неуместная мысль, что она была бы не против, чтобы он так каждый день заботился о ней. Чтобы это стало таким же приятным жестом, как шарф, который Эрен набрасывает на неё.    Закончив с бинтами, Леви подносит её руку к своим губам и оставляет осторожный поцелуй на внешней стороне ладони. Просто касается губами кожи. Будто температуру проверил. А Микаса смотрит на него и не верит в происходящее. В то, что кто–то может касаться её столь нежно. Будто она хрустальная.     Она встречает его ответный взгляд. Пронзительный, будто разряд молнии посреди грозового неба. Таящий в себе больше, чем простое обещание.    Микаса неловко тянет руку обратно. Прекращая это странное действо на грани между дозволенным. Оставляя за собой право смотреть Эрену в глаза, не чувствуя себя при этом грязной и падшей.    – Не трясись так. Сказал же, не трону, – Леви поднимается с дивана, – Пей чай. Мне нужно работать.   – Простите. Я засиделась, – Микаса норовит встать следом за ним, но он толкает её обратно. Не сильно, играючи. Будто она не была выше его на голову. Будто тело её лёгкое и тоненькое, а не выкованное из стальных мышц и крепких костей.    – Я же сказал, пей чай. Мне приятна твоя компания. Буду рад, если побудешь здесь, пока я работаю.    Это кажется странным. Сидеть в кабинете капитана Леви и пить чай, пока он скребёт пером по бумагам. Будто они какая–то старая семейная пара. Хотя, не такая уж и старая. Леви вот упорно работает, пока Микаса бездельничает. Ей только вышивание осталось достать. И вообще будет идиллия.    Хоть картину пиши и людям показывай в качестве примера идеального эльдийского семейства. Муж работает, жена красивая. Язык не повернётся сказать, что оба матёрые убийцы.    – Не думала, что вы окажетесь таким.   – Каким «таким»? – Леви даже головы не поднимает, продолжая заполнять бумаги.        – Таким, – Микаса чувствует, как щёки начинает печь от неловкости, – Нежным, что ли.    – Ты бы предпочла, чтобы я был грубым с тобой? – на этот раз от отрывается от документов и прожигает Микасу фирменным взглядом, – Если хочешь, могу перекинуть через колени и отшлёпать.    Землю выбивает нахрен из–под ног. Капитан без этого не может. Ни на тренировках, ни вот так, за разговором. Обязательно надо оставить Микасу растерянной. С нехваткой кислорода в лёгкий. С сердцем, стучащем где–то в районе диафрагмы.    Ей бы возмутиться, залепить ему пощёчину и гордо покинуть кабинет.  Но в голове уже вырисовывается до ужаса непристойная картина. Такая, что тут может спасти только героический выход в окно.    Микаса трясёт головой, гоня прочь от себя весь этот бред, вызванный ничем иным, как эмоциональным переутомлением.  От глаз капитана это, конечно же, не ускользает. Он коротко смеётся, склонив голову на бок. И от этого зрелища Микаса смущается ещё сильнее, чем от своей разыгравшейся фантазии.   Потому что улыбка капитана Леви такая редкая, что впору показывать в качестве местной достопримечательности. А ещё до невозможного красивая. Такая…неуловимая. Затрагивающая лишь уголки губ. Но наполненная настолько щемящей искренностью, что хотелось запечатлеть её. Впитать в себя. Попробовать на вкус.    – Ты охереть какая красивая. Знаешь об этом?    Знает. Она знает.    Но одно дело – простое понимание собственной привлекательности. И совсем другое, когда тебе говорят об этом вот так. Как это делает Леви. Что не остаётся сомнений в правдивости его слов. Будто она самое прекрасное, что он когда–либо видел.    И в то же время, слова эти даются ему легко. Словно это совершенно естественно, говорить Микасе Аккерман, какая она красивая.   – Спасибо. Вы тоже…ничего.    Если под «ничего» подразумевается воплощение смертоносной опасности, заключённой в человеческое тело, то да. Капитан и правда ничего.    – Я, наверное, пойду. Спасибо за чай.   Микаса Аккерман плохая девочка. Но сегодня хочет побыть немного хорошей. Поэтому моет чашки и убирает крошки от шоколада после себя. Всё, чтобы не раздражать лишний раз капитана–чистоплюя.    Леви коротко кивает в ответ на этот добровольческий жест. В переводе на человеческий, говорит Микасе: «Большое спасибо».    – Эй, Аккерман!   Она уже стоит у двери, когда голос капитана заставляет обернуться через плечо. По–прежнему копается в документах. Даже не глядя на неё.    – Капитан? – она решает поторопить его. Глупо вот так мяться на пороге, когда расписание тренировок у неё в руках, чай выпит, а все слова сказаны.    – Когда придёшь в следующий раз, будь готова к активному сопротивлению.    Пока Микаса медленно переваривает его слова, Леви изволит окинуть её мрачным взглядом. Будто вскрывать собрался.    Он же говорил, что не собирается торопиться? Или для него — это нормальный темп развития событий? Как скоро женщины оказываются в постели капитана? И вообще, насколько быстро такое должно происходить?    – В следующий раз, – от напряжения, сковавшего голосовые связки Леви, воздух в помещении становится гуще, – Я собираюсь пригласить тебя на свидание.    Она пулей вылетает из его кабинета. Прикрывая рукой растущую против её воли улыбку. Это ненормально, заставлять её вот так переживать свои эмоции! Она за одну минуту переживал смущение, паническую атаку и приступ смеха. Что ж, по крайней мере из его кабинета она вышла с лёгким сердцем. Никакого самокопания и чувства неопределённости.    Микаса Аккерман возвращается в свою комнату в хорошем расположении духа. С окончательно убаюканной совестью. Ничего ведь плохого не случилось, правда? Нет ничего страшного в том, что она позволит себе немного не волноваться об исчезнувшем Эрене? Насладиться чувствами, которые принято испытывать в девятнадцать?    В конце концов, она ведь может думать о них? О них обоих.