Отменный вечер

      Шкворчание сливочного масла на раскалённой сковороде смешивается с лязгом ножей о поверхность деревянных досок. Хоть рабочий день уже подходит к концу, на кухне всё ещё кипит жизнь. Соус бурлит, покрываясь пузырями при закипании. Тонкие пальцы шеф-повара, ловко перемешивая густеющую жидкость, прокручивают длинную металлическую ложку. Чуть наклоняясь вперёд, Тэхён аккуратно капает соус на внутреннюю сторону кисти, у основания большого пальца.       Привыкшая кожа почти не чувствует жара, но он всё же выжидает пару секунд, давая капле остыть, чтобы ощутить вкус: глубокий, маслянистый, с тонкой кислинкой вина и пряным откликом розмарина.       Тэхён едва заметно улыбается и коротко кивает самому себе.       — Чуть соли, — тихо произносит он под нос.       Приправа находится быстро. Основательно всё перемешав, Тэхён снимает сотейник с огня. Заранее разогретая тарелка отправляется на сервировочный стол. Последнее в этот вечер блюдо от шеф-повара ждёт своего часа. Вымыв руки, мужчина подходит к подготовленной поверхности. Белая тарелка, отполированная и чистая, словно холст для творца, пока ещё пустует. Вытерев руки насухо плотным хлопковым полотенцем, он приступает к формированию блюда.       Рука с пинцетом уверенно парит над поверхностью, раскладывая аккуратно нарезанные морковь, корень сельдерея и батат. В центр опускается горячий стейк, по диагонали разливается соус. Незамысловато разбросанный микрогрин расставляет яркие акценты, придавая тарелке свежести. Протерев её от следов пальцев, шеф в последний раз бросает на блюдо оценивающий взгляд. Превосходно, впрочем, как и всегда. Нажав на колокольчик, он оповещает официанта о готовности и оставляет тарелку у пасс-линии.       — Я закончил, — выкрикивает Тэхён так, чтобы услышали.       Его полномочия на сегодня окончены. Он может покинуть ресторан и наконец отправиться в место, о котором думал весь день.       Джазовый клуб «Tromonto» в Монти, прекрасном районе Рима.       Звезда современного джаза сегодня выступает в этом замечательном месте. Полгорода мечтало урвать билет на вечер. Тэхён не стал исключением, но схитрил: воспользовавшись своими связями, он заполучил солидное местечко. Справедливости ради, положением он пользуется редко и только в случае крайней необходимости.       Сменив белый китель на приятный костюм из плотной, держащей форму ткани, Тэхён направляется к выходу. Его кабриолет припаркован во внутреннем дворе — эта часть принадлежит ресторану, и парковаться здесь куда безопаснее.       Эксклюзивная машина, в чьих отполированных боках и бамперах можно без труда рассмотреть своё отражение, тихо ждёт владельца. Тэхён любит классику: в машинах, одежде, еде и даже музыке. Собственно, поэтому он и едет на концерт.       Заводя двигатель и выезжая на главную улицу, он думает лишь о том, какой отменный вечер его ожидает. Кварталы сменяются один за другим. Колоритные домики вперемешку с новыми зданиями радуют глаз. Тэхёну нравится эта страна. Здесь он чувствует себя максимально комфортно. Люди, их темперамент и менталитет, конечно же, отличаются от корейских, но свобода, обретённая здесь, незаменима. Здесь он может быть кем захочет.       Пряди мягко кутаются в порывы ветра, а уходящее солнце прячет свои последние лучи в коричневом шёлке. Он поворачивает руль вправо, плавно перестраивая машину в нужный ряд, соединяя собой тонкую линию между землёй и залитым золотом небом. Взгляд обращён в боковое зеркало. Несмотря на вечер, дорога пустует. Лишь пара медленно проплывающих легковых автомобилей оставляет свою тень в радужке глаз. Тэхён же медлить не может — время на часах неумолимо бежит вперёд, приближая его к желанному событию.       Перекрёсток, ещё один. Под шинами мягкой крошкой поскрипывают мелкие камешки обочин. Тэхён не смотрит на навигатор — он ему и не нужен. Дорога выучена наизусть, высечена в памяти излюбленным маршрутом. Круговой фонтан по центру уже не так приковывает взгляд, как делал это первый десяток раз. Ким лишь мельком глядит на него, быстро двигаясь дальше.       Нужная улица встречает оживлённостью. Парковка битком набита машинами таких же любителей хорошей музыки. Его это не удивляет, наоборот, он прекрасно знал, что так и будет. Но его машина с прежним упорством движется дальше. Заезжая на приватный паркинг, Тэхён достаёт заранее подготовленный пропуск и передаёт его в руки охраны. Простая бумажка творит чудеса. Шлагбаум поднимается и его железный товарищ заезжает внутрь, ища подходящее место.       Третий ряд, десятый номер. Вроде бы просто, но хорошо бы не забыть: после концерта ещё нужно возвращаться домой.       Хлопая водительской дверью, Тэхён поправляет ткань пиджака. Та немного помялась на спине, создавая неопрятные полосы и заломы. Но мужчина знает: заломы на пиджаке будут мало кого волновать в этом месте, так зачем тревожиться из-за них? Правильно, совершенно незачем.       Каблуки лакированных туфель стучат громким, почти оглушающим в этой тишине звуком, полностью выдавая своего хозяина. Хотя он и не сильно-то скрывался. Вихрь гуляющего воздуха будто подхватывает Тэхёна, намеренно ускоряя его шаг. Добраться до главного входа с таким помощником не составляет труда.       Секьюрити, бегло осмотревший документ и билет, возвращает их мужчине. Приветливая, почти незаметная улыбка располагает, задавая правильный настрой.       Неописуемые эмоции переполняют Тэхёна, оказавшегося наконец в столь желанном месте. Воцарившаяся атмосфера полумрака сразу навевает ощущение таинственности. Приглушённые звуки, оживающие под пальцами контрабасиста, мирно оседают в сознании и на кончике языка. Превосходно.       На сцене пока не солист, а группа. Саксофон нежной трелью оживляет в памяти Тэхёна любимые моменты произведения. Переведя дыхание, он машинально скользит глазами по залу в поисках необходимого столика.       Первый, второй. Стоп, нашёл.       Третий слева от сцены. Какая удача! Возможность беспрепятственно смотреть на сцену сама попала к нему в руки. Терпкий след пачули тянется за уверенными шагами мужчины невидимой линией. Пересекая зал, он плавно опускается в мягкое бархатное кресло красного цвета. Позволяет себе откинуть голову на спинку, чувствуя, как бархат обнимает уставшую за день шею. Но эта усталость не сравнится с его желанием наконец провести этот вечер здесь, в столь излюбленном месте.       Погружаясь в собственные мысли, мужчина краем сознания улавливает ноты контрабаса. Басы не просто звучат — они проживаются телом. Зарождаясь где-то глубоко в груди, стекают к животу и отзываются на кончиках пальцев. Тэхён прикрывает глаза от наслаждения. Музыка окутывает его свободно, словно старый друг приглашает в свои объятия. Саксофонист ведёт тонкую линию мелодии. Сначала едва слышно, прохладно, словно пробует на вкус, а затем звук начинает набирать плотность, струясь по пространству мягким шёлком.       Это то, что Тэхён любит в джазе: свободу, знающую свои границы; анархию, построенную на глубочайшем уважении к форме; эмоции, не нуждающиеся в словах.       Глаза постепенно открываются в такт сменяющейся тональности. Взгляд рыщет по сцене, натыкаясь на отблеск меди инструмента. Музыка становится более смелой, меняя ритм, ускоряясь, и снова возвращаясь в изначальный темп. Будто музыканты ведут невидимый дружеский поединок за главенство в этом трио.       Пальцы, парящие над роялем, отвешивают несколько стремительных арпеджио. Контрабасист, усмехнувшись, одним резким срывом струн бросает вызов. Нота саксофона тянется несколько тактов — глубоко, томно, дерзко, словно ей одной принадлежит право задавать неповторимую планку.       Уголки губ ползут вверх. Вот он — живой джаз. Не зазубренный до стерильного блеска, не заточенный в рамки современности, а настоящий. Честный. Волевой. Такой, где каждая нота — это стимул, прорыв, движение.       Звук постепенно замедляется, переходя к мягкой заключительной фразе. Наконец имея возможность перевести дыхание, зал почти одновременно выпускает воздух из лёгких. Кто-то восторженно хлопает, прежде чем музыка окончательно стихает. На это Тэхён показательно закатывает глаза. Верх неуважения!       Когда звучание последней ноты тонет в стенах помещения, публика начинает рукоплескать. Зал откликается тем же теплом, что получил от музыкантов. Вскрики и овации передают всеобщее настроение удовольствия, предвкушения и благодарности.       Пианист лениво встаёт, делая шаг вперёд. Зал замирает. Свет слегка меняется, сосредоточиваясь в одной точке, вырезая фигуру на сцене из полумрака.       — Мы безумно рады, дамы и господа, что вы так тепло нас встречаете, — низкий голос плавно звучит в микрофоне, сопровождая каждое слово улыбкой. — Спасибо вам за это. — Тихие возгласы звучат моментально: их рады слышать, их ждали. — А теперь спешим пригласить на сцену звезду сегодняшнего вечера.       Перешёптывания сменяются гулкими овациями.       Трепещущее чувство замирает в груди Тэхёна. Руки сильнее сжимают подлокотники, нога неконтролируемо постукивает о пол. Ради этого момента он торопился, лавировал по улицам, вырывал этот вечер из расписания.       Музыкант сегодняшнего вечера выходит уверенным шагом. Фигура подсвечена золотистым цветом прожекторов. Лёгкие туфли бесшумно касаются сцены. Он появляется словно тень, напитанная светом. Неспешно, с тем самым особым спокойствием, которое бывает только у человека, полностью уверенного в том, что его место здесь — в центре событий, под софитами, в самом сердце музыки.       Чонгук.       Имя всплывает в мыслях Тэхёна как первородный звук, слишком долго сидевший в самых затаённых местах сознания. Певец, о котором говорили сегодня абсолютно все.       Человек, чьё имя вызывало одинаковый трепет у искушённых ценителей джаза и у новичков, только делающих первые шаги в этот мир.       Не просто певец и звезда, а неподражаемый исполнитель. Творец.       Тот, чей голос умел плавно переходить с глубокого тенора на хрипловатый шёпот. В чьих силах было превращать мягкую нежность в разъярённую страсть.       Взгляд, прежде упёртый в носки лакированных туфель, поднимается. Свет мгновенно врезается в глаза яркими искрами. Хорошо сидящий костюм подчёркивает фигуру, белая рубашка расстёгнута на одну пуговицу больше, чем требует этикет, но никто, кажется, не придаёт этому значения.       Все взоры устремлены на личность. Люди восхищены, они в ожидании.       Чонгук подходит к стойке микрофона, касаясь её бережно, как инструмента.       В зале наступает такая тишина, что можно услышать пульс своего соседа по столику. Тэхён задерживает дыхание. Нога всё ещё вибрирует в медленном ритме тревожного предвкушения, но он даже не замечает этого.       На секунду кажется, что время замерло, а клуб «Tromonto» растворился, оставив от себя лишь сцену, свет и музыкантов.       — Добрый вечер, — произносит он с неповторимой мелодичностью.       Голос. Чистый, бездонный, сотканный Вселенной специально для джаза. Для ночи. Для того, чтобы растворяться в мареве саксофона и оставаться сладкой патокой в послевкусии.       Публика взрывается аплодисментами, но Тэхён не слышит их. Он смотрит на артиста, не находя в себе сил отвести взгляд.       Чонгук же глазами бежит по залу, не высокомерно, а будто узнавая каждого, кто пришёл его послушать, снова пришёл насладиться музыкой. И на долю секунды цепляется, останавливается на одном определённом лице. На Тэхёне.       Взгляд становится хищным, улыбка сама расцветает на мягких губах.       Вернув внимание к выступлению, Чон вздыхает и кивает музыкантам за спиной. Пианист отвечает шумным переливом клавиш, контрабас даёт первый звук из-под струн.       Музыка поднимается в воздух первой волной.       И прежде чем гости успевают осознать, Чонгук уже поёт.       Голос льётся уверенно, с такой непринуждённостью, что складывается ощущение, будто каждая нота ждала его дыхания, чтобы ожить. Он скользит по залу, обволакивает столики, зарывается в волосы слушателей в первых рядах, тянется вверх, становясь шире и вздымаясь к потолку.       Тэхён не моргает. Слушает. Но за мелодией слышит больше, чем остальные.       Воспоминания стаей мелких мурашек ползут по спине, заставляя сидеть в полной неподвижности. Он знает этот голос. Знает всю его глубину и проникновенность.       И пока зал замирает под новой волной мастерства, Тэхён проживает всё заново, раз за разом. Никто в зале не догадывается, никто не замечает тонких, едва заметных нитей, соединяющих двоих, затерянных в разных концах полутёмного зала.       Песня завершается плавным спадом: последняя нота дрожит мягко, призрачно и в конце концов растворяется. Зал благодарит артистов громкими аплодисментами. Чонгук, слегка склонив голову, улыбается, но взглядом всё равно возвращается к слушателю, полностью завладевшему его вниманием. К тому, кто знает его слишком хорошо. К тому, кого он хотел бы видеть своим единственным зрителем в этот момент.       Проходит время. Хорошее, живое.       Чонгук поёт ещё. Его голос успевает быть игривым, затем страстным, тихим, почти интимным. Саксофон плачет, рояль смеётся, контрабас протяжно вздыхает.       А Тэхён теряется во времени. Музыка уводит его так далеко, что он забывает о присутствии других людей. Есть только джаз, сцена и Чонгук.       Но Чонгук не забывает. Каждый раз, когда мелодия позволяет, он незаметно переводит взгляд на него. Быстрый, словно мимолётное касание. Задержанный, будто побуждающий к действию. Долгий, интимный, в котором содержится слишком много личного, чтобы публике позволено было видеть.       Когда очередная композиция заканчивается на особенно мягкой ноте, Чонгук делает глубокий поклон, прощаясь с публикой. Та провожает его нескончаемыми аплодисментами. Но вопреки всеобщим ожиданиям, он не уходит за кулисы, а спускается в зал. В лёгком замешательстве оглядывает столики, выискивая кого-то определённого.       Глаза цепляются за знакомый костюм. Мужчина расположился у деревянной стойки бара, элегантно уместившись на высоком стуле. В руках у него блестит низкий, широкий стакан с толстым дном.       Тэхён подносит его к губам не сразу, сначала даёт себе время рассмотреть напиток. Внутри поблёскивает крупный куб льда, медленно тающий и раскалывающий на янтарные грани жидкость бурбона. Аромат апельсиновой цедры тянется тонкой, терпкой нотой.       Мужчина слегка поворачивает стакан, наблюдая, как жидкость лениво обтекает ледяную глыбу. Поднося стекло ближе и вдохнув аромат, ощущает сладость сахара, лёгкий укол биттера. Всё идеально. Так, как он любит.       Первый глоток он делает медленно, с тем же уважением, с каким слушает хорошие композиции. Тепло почти сразу растекается по языку, зажигая внутри приятный тёплый огонь. Незаметно выдыхает, ловя всеми фибрами тела это незаменимое удовольствие. Именно в этот момент едва уловимая тень падает на столешницу бара. Тэхён вскидывает взгляд.       Чонгук двигается плавно, почти бесшумно.       Остановившись вплотную к мужчине, он задерживает своё внимание на напитке.       — Old Fashioned, — звучит знакомый голос. — Я был уверен, что вы выберете его. Снова.       Тэхён теряется. Глаза сужаются в легкомысленном, но хитром прищуре.       — Замечательное выступление, — бархат его голоса будоражит.       Он снова отпивает и ставит стакан на место. Стекло глухо касается подставки. Улыбка Чонгука появляется не сразу. Сначала она отражается в глазах напротив мелкой искрой, готовой вспыхнуть в неукротимый пожар, и только потом оседает на губах — медленно, хищно, почти нахально. Такую он позволяет себе исключительно ради одного человека.       Приподнимая подбородок, словно оценивая, он бежит взглядом по самому Тэхёну: по линии плеч, пиджаку, стакану и вновь возвращается к глазам.       — Рад, что мой голос всё ещё вызывает у вас такую реакцию… — говорит мягко, с едва заметной нагловатой самоуверенностью.       Тэхён моргает веером пушистых ресниц, пытаясь скрыть дрожь, пробегающую вдоль позвоночника. Но Чон внимательный. Слишком. Он делает ещё шаг, приближаясь достаточно близко, чтобы позволить своему парфюму смешаться с цитрусовыми нотками напитка.       — И… — его голова наклоняется набок, с прежней дерзкой полуулыбкой. — Вы ведь не собирались исчезать сразу после моего концерта?       Пальцы певца случайно касаются спинки барного стула, но жест намеренный. Он подчёркивает близость, создаёт ощущение, что Тэхён окружён присутствием Чона.       Музыканты, будто подслушав мысли солиста, сменяют джазовую импровизацию на медленный свинг, более тягучий и размеренный. Тот самый, что включали в старых клубах, чтобы люди забывали о границах, стирали их собственными действиями.       Чонгук прислушивается, и улыбка становится откровенно игривой. Он наклоняется ближе, так что его губы оказываются в опасной близости от уха Тэхёна.       — Прошу, — рука застывает в пригласительном жесте, голос скользит тёплой вибрацией, — давай перестанем сидеть, когда есть шанс насладиться.       Чёрные бездны блестят разгорающимся огнём.       — Потанцуем, шеф? — запястье расслаблено, но пальцы призывают, обещая подхватить. Хитрец.       Это не просьба, не приглашение, скорее вызов.       Тэхён смотрит на протянутую руку. Его собственные пальцы чуть подрагивают, но он успешно делает вид, что это остатки усталости. Он вкладывает свою ладонь в чужую, которая оказывается теплее, чем он ожидал. Чонгук смыкает пальцы мягко, уверенно.       Они выходят из-за стойки, скользя между столиками, как между тенями. Чужие взгляды не задерживаются на них. Музыка забирает внимание большинства, а полумрак скрывает остальное.       На середине зала Чон останавливается, поворачиваясь к нему лицом.       — Расслабься, — низко произносит он, голос тонет в свинге, становясь частью композиции. — Я поведу.       Тэхён хмыкает:       — Конечно, это сделаешь ты.       Рука певца ложится на его лопатку, создавая ощущение защищённости. Вторая соединяет их пальцы в замок. Шаг. Медленный, аккуратный. Тэхён следует движению вперёд почти без сопротивления.       Музыка ведёт, но Чон ведёт сильнее.       Они двигаются так плавно, словно их тела обрели свой собственный язык. Пальцы на талии сжимают настойчиво, и Тэхён делает шаг ближе, чем необходимо. Жар другого тела приятно ощущается на коже.       Глаза Чонгука поднимаются, ловя чужой взгляд в полутьме.       — Ты не растерял навыки, несмотря на отсутствие практики.       — Хорошая память. И иногда я танцую дома, для себя.       Шаг. Поворот. Чонгук притягивает его ближе на сантиметр, но этого достаточно, чтобы воздух изменил плотность.       — Правда? Не припоминаю, чтобы видел хоть раз твоё соло.       Тэхён неверяще закатывает глаза:       — Если бы твои гастроли не затягивались больше чем на два месяца, то, возможно, ты видел бы моё соло уже не раз.       — Так ты намекаешь, что всему виной моя работа?       — Намекаю? Чон, я говорю тебе открытым текстом.        Музыка становится гуще, всё сливается в единый плотный фон, на котором отчётливо контрастируют лишь их общий танец и дыхание. Одно на двоих.       — Как ты освободил вечер? Я думал, ты не придёшь, — переводя тему, спрашивает Чонгук.       — Оставил команду одних.       Чонгук цокает:       — Непрофессионально, не находишь?       — Как я мог пропустить выступление своего любимого джаз-бэнда? — ответ пригвождает к полу.       — О, так ты здесь из-за них ? — кивает в сторону сцены удивлённый Чонгук.       — Исключительно, — растягиваясь в улыбке, отвечает Ким.       Чон делает лёгкий поворот, ведя их по кругу.       — Тогда почему ты смотрел на меня так, будто вспоминал те разы, когда я пел только тебе?       Ким чуть сбивается с шага. Незаметно для других, но, конечно, не для Чонгука.       — Это был мой обычный взгляд, — поспешно парирует он, но ответ не удовлетворяет Чонгука.       — За два месяца ты не научился врать, Тэхён.       — А ты не научился не дразнить меня.       — Я и не собирался. Дразнить тебя — моё хобби.       — Я заметил.       Его притягивают ещё ближе. Сейчас между ними какие-то жалкие миллиметры. Расстояние, которое уже не в состоянии остановить стремительно разрастающийся пожар.       — Злишься? — произносит Чон почти в самые губы.       — На что? На то, что ты даже не писал мне последние два дня? — отвечает без раздражения, но Чонгук слишком хорошо знает этого мужчину.       — Ты злишься, — констатирует. — Прости, ты же знаешь, гастроли выжимают из меня всю жизненную силу.       — Знаю, но и я не отдыхаю на кухне, как в пятизвёздочном отеле.       Тэхён злится. Но эта злость не острая, не режущая. Чонгук слышит её и понимает. Пальцы на талии опускаются непозволительно низко, и Тэхён правда рад царившему полумраку в зале.       — Тогда что мне сделать, чтобы ты растаял? — шепчет теперь уже в самое ухо, чтобы слова дошли лишь до одного человека. — Что сделать, чтобы я был прощён?       Тэхён растягивает свою квадратную улыбку в хитром оскале.       — Если ты хочешь быть прощённым, — новый разворот начинает новый круг, — встань передо мной на колени.       Чонгук смотрит в его глаза и видит пляшущих бесов. Цена его прощения не так уж высока по сравнению с тем, что он может потерять. С тем, кого он может потерять.       — Ты хочешь, чтобы я сделал это здесь?       В ответ отрицательно качают головой.       — Конечно, нет. Показательные извинения никогда не доставляли мне нужного чувства завершённости, то ли дело наедине.       Чон читает скрытый подтекст в его тоне. Его личный бес повелевает, и он обязательно выполнит все его прихоти.       — Что ж… тогда пошли. — Слова растворяются на коже, впитывая вкус победы.       Никто и не ожидал иного исхода. Чонгук крепко держит Тэхёна за руку, не отпуская ни на миг. Покидая помещение бара, они спешно добираются до парковочных мест. Разум слегка затуманен алкоголем, поэтому Тэхён вкладывает ключи в разгорячённую руку Чона.       — Третий ряд, десятое место, — тихо проговаривает, наслаждаясь прохладой вечера. Не забыл.       — Умница. — Лёгкий поцелуй ложится на раскрасневшуюся щеку.       Уже у машины Чон открывает пассажирскую дверь, пропуская его вперёд, на что тот усмехается. Этот жест он видел сотни раз, но каждый из них приятен. Джентльменства Чонгуку не занимать.       Быстро обогнув автомобиль, Чон садится следом. Двигатель заводится с первого поворота ключа, и кабриолет мягко оживает, тихо урчит, будто довольный кот, почувствовавший обоих хозяев.       Город принимает их в свои ночные объятия. Улицы видятся шире, свежее.       Тэхён, облокотившись на дверцу, позволяет себе на секунду прикрыть глаза. Чон бросает на него короткий взгляд:       — Устал? — Весь Чонгук пропитан незамысловатой заботой.       Тэхён отрицательно качает головой. Тело слегка ноет после рабочего дня, но это приятная утомляемость.              — Нет, просто не могу поверить, что ты рядом.       — Я не такой уж и нереальный.       — Скажи это своим фанаткам, они с тобой не согласятся.       — А ты?       Вопрос висит в тишине.       — Считаю ли я тебя нереальным?       Чон утвердительно мычит. Рука Тэхёна зарывается в охапку тёмных волос, слегка твёрдых от лака.       — Я считаю тебя недосягаемым. Таким далёким и одновременно таким родным.       Пальцы на руле крепче сжимают кожу.       — Это бурбон развязал тебе язык?       — Мне не нужен алкоголь, чтобы говорить о таких вещах.       — Отлично. Но ты удивишься, узнав, что я думаю точно так же. Я до сих пор задаюсь вопросом, почему ты выбрал меня.       — У нас минутка откровений? — продолжая перебирать пряди, уточняет Ким.       — Да, нужно чем-то занять время в дороге. Музыку-то мы уже послушали. — и улыбается.       Тэхён бросает искры взглядом.       — Ага, в самом лучшем исполнении, — на губах остаётся не озвученное «в твоём».       Автомобиль продолжает нестись вперёд. Город сменяется тёмными улочками жилого района. Когда дорога начинает виться выше, в сторону небольших пригородных холмов, Тэхён начинает узнавать маршрут. Сердце учащённо-предательски бьётся — не от неожиданности, а от тёплого чувства возвращения домой.       Маленькая вилла встречает их тишиной. Дом стоит обособленно, вдали от соседей и дополнительно обрамлён преградой из розмарина и лавра.       Крепость, созданная исключительно для них.       Чонгук глушит машину и поворачивается к нему. Он медлит всего секунду, а затем с удивительной скоростью припадает к губам напротив, с животной страстью вгрызаясь в них.              Тэхён не теряется, наоборот, подаётся вперёд, полностью вверяя себя в знакомые руки. Его тянут на себя, заставляя перебраться с пассажирского сиденья на колени водителя. При этом поцелуй не разрывается, хотя дышать становится труднее от жара, от близости, от нарастающего желания. Языки, словно в поединке, борются за право обладать. Руки Тэхёна блуждают по широким плечам, находя в них устойчивую опору.       Прохладный воздух остужает разгорячённые до предела тела. Руки Чонгука, покоящиеся на узкой талии, плавно спускаются к ягодицам.       — Нам надо выйти из машины. Я не хочу быть съеденным прямо здесь, а тебе ещё извиняться, — с большим трудом отстраняясь, шепчет Тэхён.       Его не слушают, вместо этого притягивают обратно, сильнее надавливая на поясницу, отчего трение бёдер друг о друга усиливается.       — Я не могу сдержаться, — в чужом голосе настоящая мольба. — За два месяца так изголодался по тебе.       Тэхён приподнимает подбородок мужчины.       — Я не говорю останавливаться, я лишь прошу переместиться.       Чонгук осмысливает услышанное чуть дольше, чем обычно, оставаясь в состоянии аффекта.       — Да, ты прав. Будет куда удобнее брать тебя на мягкой кровати. Машина тоже неплохой вариант, но я всё никак не могу запомнить, что нам уже не по двадцать, и это не самый комфортный вариант, — наконец произносит тот.       Тэхён открывает дверь и выходит наружу. Воздух на холме пахнет пионией и морской солью. Ветер касается щёк, постепенно остужая разгорячённую кожу. Чонгук выбирается следом, подхватывая мужчину за руку. Теперь уже без вызова.              Коридор виллы встречает их тишиной, как безмолвный свидетель, знающий слишком много, но не задающий ни одного вопроса. Свет не включают. Темнота, освещаемая лишь лунным светом, сейчас кажется более подходящим союзником.              Он не успевает даже вспомнить, в каком состоянии оставил дом, потому что его припечатывают массивным, тёплым телом к стене. Этот груз ощущается так приятно.       — Ты действительно изголодался.       По шее спускаются поцелуи, некоторые переходят в укусы, оставляя за собой бордовые следы, которые завтра распустятся красными лепестками.       — Говорю же, — шепчет хриплым голосом Чонгук, на секунду отрываясь от своего занятия.       Продолжая целовать искусно вытянутую ему навстречу шею, он руками расстёгивает пуговицы пиджака, открывая себе больше пространства. Пальцы исследуют теперь уже оголённую кожу, постепенно стягивая пиджак с плеч. Не ощутив никакой дополнительной ткани, он откидывает вещь в сторону, интимно поглаживая голый торс.       — Ты змей-искуситель, знал об этом?       Губы Тэхёна изогнулись в довольной улыбке. Конечно, он знал.       — Всё для тебя, любимый.       — Я польщён. Если скажешь, что готовился, — я встану перед тобой на колени прямо сейчас.       Тэхён истомно, медленно тянется к нему:       — Конечно же, я готовился, тебя ведь не было так долго, — шепчет в самое ухо, боясь, что тишина поглотит его слова.       Чон резко подхватывает Тэхёна под ягодицы, но тут же, в противовес резкости, мягко поглаживая их, не замечая ткани и под ними.       — Ты проехал полгорода и сидел весь вечер абсолютно нагим? — спрашивает куда-то в шею, туда, где уже есть багровые отметины.       — Я был в костюме, дорогой, разве ты не заметил?       Его несильно шлёпают по упругой ягодице.       — Доиграешься.       — Может быть, я этого и добиваюсь?       Подбородок несильно прикусывают.       — Не в этот раз, сегодня извиняюсь я.       Дойдя до спальни, наполненной лёгкой прохладой, Чон аккуратно усаживает мужчину на край кровати. Его руки снова блуждают по голому торсу, то поднимаясь к ореолам и задевая чувствительные соски, то опускаясь к подтянутым мышцам живота. Тэхёна ведёт от шарящих рук, от ощущения своего мужчины рядом. Запрокинув голову назад и оперевшись руками о кровать, он наслаждается действиями, которые дарит ему Чонгук.       — Приподнимись, — это не приказ, но Тэхён подчиняется.       Чонгук быстро расстёгивает пуговицы и молнию, стягивая с него плотную брючную ткань. Карамельная кожа реагирует на прохладу набежавшими мурашками.       — Люблю эту картину, — Тэхён с усилием открывает глаза, чтобы взглянуть на лицо любимого.       — Любишь смотреть на меня, сидя в ногах?       Лёгкий укус приходится на внутреннюю часть бедра, оставляя после себя след от зубов. Ну зверь, самый настоящий.       — Люблю карамельную кожу, тебя, разомлевшего до потерянного состояния, — Чонгук задумывается на секунду, а после продолжает: — и сидеть у ног. Быть у твоих ног — это не стыд, а привилегия.       Ким порывается встать, чтобы крепко поцеловать мужчину, но его останавливают.       — Сегодня я, помнишь?              Он захватывает лодыжку Тэхёна в плен своих рук. Ведёт по нежной коже горячими пальцами, наслаждаясь мягкостью любимой кожи. Первый поцелуй ложится в районе коленки, нежный, едва уловимый. Чон вспоминает зарождение их отношений — самые откровенные чувства и самую прекрасную любовь.       Второй поцелуй ложится чуть выше и получается более ощутимым. Ещё один приходится на внутреннюю часть бедра. Чонгук слегка прикусывает кожу, вспоминая о страсти. Она вхожа в их отношения слишком часто, практически живёт с ними. Она подобна урагану, который долго зарождается, собирая силы и могущество, а в разгаре своей мощи сносит всё на своём пути.       Одна из рук Тэхёна всё ещё крепко держится за деревянную балку кровати, а другой он теряется в смолистых волосах. Отросший затылок позволяет пальцам несильно оттягивать пряди.       — Ну что, любимый, хорошее начало? — Чон любит доводить всё до крайности.       — Просто прекрасное, продолжай, — полушёпотом просит Тэхён.       И Чонгук без промедления возвращается к своему занятию. Теперь его руки бродят в изгибах таза, в опасной близости от возбуждённого члена. Такого же красивого, как и его обладатель.       — Чон, если ты сейчас же не приступишь, я не стану прощать тебя.       Мужчина хмыкает, узнавая характер своего любимого шефа.       — Какой нетерпеливый, — угроза всё же действует.       Чонгук берёт в руки горячий член, большим пальцем размазывая по головке выделившийся от приятных ласк предэякулят. Он не изводит слишком долго, а сразу опускается ближе, беря в рот. Для начала только головку. Лижет её языком, дразняще проникая внутрь. Тэхён выгибается от ощущений теплоты чужого рта. Чувствительность возрастает в сотни раз, и он думает, что вот-вот распадётся на части.       Сильные руки подхватывают его под бёдра для удобства, и Чонгук продолжает насаживаться, постепенно беря в рот всё больше длины. Тэхён опускает взгляд и в этот же момент понимает, что близок. Узость доводит его до края, и, прыгая в эту пропасть, он чувствует, как кончает. Долго и глубоко.       Потерявшись в своих ощущениях, не замечает, как Чон приподнимается и целует. Томно, тягуче, давая попробовать собственный вкус.       — Думаю, извинения приняты, — хитро щурится мужчина.       Смысл сказанного доходит до Тэхёна с запозданием. Он легонько бьёт по чужому плечу:       — Романтик из тебя хуже некуда.       — Я стараюсь.       Тэхён в одобрительном жесте кивает. Он знает. Пробегается глазами по излюбленному силуэту и замечает:       — Ты всё ещё одет.       А затем тянется к чёрному пиджаку, норовя снять. Чонгук помогает и вещь также летит куда-то в сторону. Пальцы Тэхёна теперь скользят по рубашке. Раз пуговица, два, три.       — На сцене было застёгнуто только две, — ехидная улыбка показывается на лице.       — Это говорит мне тот, кто пришёл туда голышом.       — Я был в костюме! — глаза закатываются моментально.       Тонкие пальцы ловко расстёгивают пуговицу сценических брюк. Те бесшумно падают на пол рядом с кроватью. Ладонь ложится на уже вставший член.       — Позволишь теперь мне сделать тебе приятно? — вопрос несёт в себе уточняющий характер.       Чонгук не отвечает, валит мужчину на спину и нависает сверху.       — У меня есть идея получше, — бесы, которые раньше мелькали в глазах Тэхёна теперь обитают в чёрных безднах и не дают покоя обоим. — Я войду в тебя, заполню до отказа, и ты сам ощутишь всю силу моей тоски по тебе.       Грудь Тэхёна интенсивно вздымается от всех эмоций, которые он испытывает. От всего, что делает его мужчина. От всего, что делает с ним Чонгук.       — Это предложение мне по душе, — нежно целуя его в губы, шепчет он в ответ.       Эта разница напоров: тихого, нежного и яростно-страстного срывает с Чонгука все оковы.       — Я возьму тебя так, чтобы смотреть в твои глаза, видеть в них всё, что ты не готов проговорить своим ртом. И я обязательно увижу в них всё. Клянусь тебе, Тэхён.       Ким закусывает нижнюю губу, чувствуя, как снова возбуждается.       — Смазка в тумбочке, зверь.       Чонгук в ответ несильно шлёпает его по ляжке. Тэхён ещё не знает, каким зверем он готов обернуться, лишь бы угодить любимому человеку.       Разогревая в руках взятую смазку, Чон размазывает её по уже раскатанному ранее латексу. Член сильно пульсирует и с каждым движением твердеет всё сильнее. На пробу войдя в Тэхёна пальцем, он не чувствует сопротивления. Паршивец не соврал — готовился к его возвращению, ждал.       Тэхёна хочется до боли в мышцах, до звёзд перед глазами, до сбитого дыхания. Он направляет член ко входу, делает толчок и без препятствий заполняет Тэхёна на половину. Даёт привыкнуть — чтобы потом брать без устали. Мужчина под ним теряется в пространстве от давящего чувства, все ощущения выкручены на максимум. По пояснице уже бежит знакомый холодок.       Чон толкается до шлепка о чужие ягодицы, ощущая жар и тесноту. Первый толчок вырывает из него тихий вскрик. Чонгук держит его под бедрами, закинув ноги себе на поясницу, руки оглаживают вздымающийся живот, успокаивают.       Второй толчок бьёт по простате, поднимая стаю мурашек, мелко бегущих по коже. Тэхён скулит от переизбытка. Чонгук опускается, придавливая его своим весом, и страстно целует в губы, не прекращая движений.       Оба на исходе, оба чувствуют это. Делая последний, особенно глубокий толчок, Чонгук хочет отстраниться, но длинные ноги сцепляются на пояснице, не позволяя этого сделать.       — В меня, — проговаривает Тэхён еле слышно, сорванным голосом.       И его просьбу исполняют. Кончая в презерватив, Чонгук остаётся в сжимающемся входе, продолжая аффект от только что случившегося оргазма. Наконец выходя из Тэхёна, он юрко снимает латекс и бросает тот в урну.       — Я принесу мокрое полотенце. Надо обтереть тебя, — говорит и уходит в уборную.       Тэхён в это время без чувств лежит, не имея сил адекватно мыслить. Этот зверь довёл его сегодня до предела. Он уверен, что утром не сможет нормально передвигаться, но сожаления от случившегося нет, только приятная, тянущая боль в пояснице. Но и она скоро пройдёт.       Чонгук возвращается быстро. Мягко обтирает любимого тёплым полотенцем и накрывает одеялом. Чистая постель принимает Тэхёна в свои объятия, и он проваливается в сон, не замечая и не чувствуя ничего вокруг.       Быстро приняв душ, певец ложится рядом. Обнимает любимого и ощущает себя самым счастливым человеком на свете.       Утро приходит неожиданно. Тэхён еле раскрывает заспанные глаза и моментально ловит солнечный свет из открытых настежь балконных дверей. Штора медленно колышется от лёгкого ветерка, гуляющего между комнатами.              Приподнимаясь на локте, он замечает опустевшее место рядом с собой. Судя по тому, что оно уже холодное, оно опустело давно. Если Чон опять собрался куда-то уезжать, Тэхён просто прикончит его.       Накидывая на голое тело домашний шёлковый халат, он уже спешит выйти из комнаты, как замечает мужчину, стоящего на балконе в чёртовом костюме-тройке. Ему точно не жить.       — Какого хрена я просыпаюсь, а тебя нет рядом? — хрипло, ещё не окрепшим ото сна голосом возмущается Ким.       Чонгук разворачивается на пятках, придерживая чашку горячего кофе в руке.       — Уже проснулся? — удивляется. — Сейчас только девять утра.       — Я почувствовал, что тебя опять нет в моей жизни, и решил больше не спать, — снова обида скользит между словами.        Мужчина подходит ближе и мягко целует тёплыми губами со вкусом горького кофе.       — Я ездил по делам, они были неотложны. Поверь мне.       — Если ты не скажешь мне реально весомую причину, можешь выметаться прямо сейчас.       Тэхён непреклонен. Чон это понимает, как и его чувства. Он тоже не простил бы себя за такие действия, но у него по-настоящему была весомая причина. Доставая из-за пазухи шкатулку, он видит шок в глазах напротив. Первичный, необузданный.       Тэхён неверяще переводит взгляд на него.       — Что ты?...       — Выйдешь за меня?       Вопрос, звучавший в их отношениях уже не раз. Тэхён постоянно отказывал, чувствовал, что ещё не время. Чонгук открывает шкатулку, показывая новое кольцо. Самое большое, красивое и невероятно притягательное.       — Спрашиваю снова, потому что ты даёшь мне надежду. Если скажешь «нет», я прекращу.       Тэхён подходит к нему ближе, обхватывает чужие руки.       — Я согласен, — отвечает коротко, но искренне.       Чонгук застывает в неверии.       — Если ты согласился только потому, что я давлю на тебя…       Его прерывают нежным поцелуем.       — Я согласен, потому что люблю.       Чонгук усмехается во взъерошенные после сна волосы.       — А до этого не любил?       — До этого думал, что тебе это не нужно.       — Что заставило передумать? — Руки оглаживают лопатки.       — Не хочу, чтобы ты пел джаз для кого-то другого, — язвит Тэхён. — Кстати, где ты купил это шикарное кольцо?       — В гастролях. Хотел сделать предложение вчера, но забыл его в гримёрке, поэтому пришлось рано встать.       — Так вот куда ты уезжал.       — А ты что думал?       — Планировал новый побег от меня.       — Не думаю, что новые гастроли будут скоро.       — Вот и славно, не планирую отпускать тебя ближайшие пару лет.              Чон удивлённо поднимает бровь:       — Так долго? Что же я буду делать?       — Петь, — шепчет Тэхён, — только для меня.       — Я всегда пою только для тебя, знай это.       — Так и поверил тебе, лжец…       Виснет тишина, а после приятный смех наполняет балкон.       Вот она — любовь, к которой они стремились.              Открытая, безвозмездная и искренняя.       Где эмоции не скрываются, чувства обнажены, а сердца бьются друг для друга.       Они обрели её, пройдя достойный путь, в котором их неизменно сопровождал любимый джаз.