Не зря Земля божественно восходит

Мерный стук пластика разбивал темноту грязных зеркал мокрого асфальта. Пустота избивает воду – тяжело было сказать, то ли ощущение чужого настроения в случайном совпадении действительно лучшим образом было бы описать в звуках именно так, то ли это было всего лишь самовнушение. Отбивало по сгущающейся в груди грязи, так или иначе, именно этой бутылкой. Той, что плескала остатки капель при каждом ударе о край бордюра, безвольная под концентрацией эмоций херового в состоянии Рико. Рико на это внимания не обращал. Он не услышал, не почувствовал, не увидел. Темнота обступала заугол общаги со всех сторон, и Жан не пустил, ступив Рико за спину, ни намека на тень. Здесь абсолютной была и тишина: общага спала, не проснулись еще рассветые птицы, а напряженное потрескивание одинокого фонаря осталось далеко позади. Именно поэтому, опускаясь рядом, Жан отлично слышал, как завывает в невидимых взгляду наушниках Рико какая-то из планет. Задницу неприятно мажет холодом, шорты намокают моментально. Мерзость. Жан неприкрыто морщится, однако мысль о том, что сидящий здесь как минимум пять минут Рико не просто терпит, а не замечает никак это отвратительное обстоятельство, заставляет фокус отойти. Он смещается: быстро бежит обратно вверх, застывая вниманием на жути привычного в криповости звука, и Жан вздыхает, прислушиваясь. Как раз в этот момент Рико перестает играть с бутылкой, и Жану остается лишь догадываться, что то давящим звуком в наушниках сигнализирует, без высокого, Плутон. Жан помнит это обжимающее бескислородной плотностью давление, одним лишь звучанием подставляющее под вакуум каждый из органов внутри. Жан, конечно, может и ошибаться, но состояние Рико последним аргументом диктует оказаться под компрессом любимой из планет – и Жан знает, что должен быть прав. Будет странно, если окажется иначе. Рико требуется несколько минут, чтобы себя из-под объятий гравитации вытащить; Жан успевает примерзнуть, и движение Рико, задевающее кожей куртки по локтю, пускает мурашки. Пусть Жан и не чувствует холод материала сквозь ткань накинутой ветровки, резкое движение возвращает сонный мозг в мир: и в холодной ночи четырех утра на промозглом после дождя бордюре Жану нравится не очень сильно. Но Рико глушит на телефоне почти до минимума звук, спрятав обратно, откуда достал, в карман своей куртки – и холод беспокоить перестает. Отходит на второй план, чтобы не мешать, чтобы обзор на Рико оставить нетронуто чистым. Жан равняется, поворачивается к такому же тихому Рико и уже открывает рот. — Серьезного разговора рот ебал, — но его опережают. — Мы еще не начали, — без укора – всего лишь констатация факта – парирует Жан. Рико поворачивает голову в его сторону. Самую малость, с большим от Жана вообще к земле наклоном и даже взглядом, валяющимся где-то в миллиметрах воды по асфальту дороги. Рико не смотрит, когда вздыхает: громко и тяжело. — Придется ебать, если начнем, — скучающе прозносит он, обессиленный для каких-то эмоций, — а ты знаешь, я это не особо люблю. Жан качает головой. — Есть силы на шутки? Зрачки Рико медленно съезжают наверх, и тогда Жан впервые за все присутствие сталкивается с родной бездной взгляда. Жан иногда думает: вот откуда происходят галактики. Жан глубоко втягивает воздух – последний, перед погружением в его полное отсутствие. Непросветная пустота между островами невидимых чужому глазу смыслов вырывает незаметно, настигает своей скоростью звука. Тьма, бездыханное пространство и бесконечность самых разных чувств вкраплениями одиноких звезд всех существующих в этом космосе размеров – смотреть нужно долго, годами привыкать, чтобы разглядеть там хоть что-то. Рико моргает, опускает веки, вновь уводя небесную чернь взглядом, пушит ресницами космическое полотно, и вспоминается: ведь здесь заканчивается вся скорость света. Световые годы давно поглотили Жана с головой, еще сотни лет, до рождения, назад, и сейчас отражают реальностью настоящего каждый раз, когда обращают на Жана несуществующие объективы. А Жан реальность предпочтет иллюзиям отголосков прошлого, даже если в его времена конец света уже наступил. Ведь конец света этот будет его, пусть и не личный, не собственный. Он будет такой, какой должен в действительности быть. Жан знает, что такое чувства Рико, и если они иногда зовутся концом, Жан не окажется против. Жан будет рядом потому, что космос – это всегда больше, чем позволение на жизнь в себе, в своем пространстве, здесь. Но на смены атмосфер космос запретов не имеет – не может и не хочет быть против, когда это зовется притяжением. Жан коротко целует Рико в висок и прижимается щекой, подсаживаясь ближе. Прикосновение губ мягкое, пусть и смазанное своей быстротой, а это – лицом к лицу, холодное и совсем не грееющее, самое что ни на есть родное. Температура такому препятствовать банально не может, она лишь отрезвляет, напоминая о реальности, но не мешает чувствовать. Никак. Плутон сменяет Земля. Жан слышит ее поющее в чужих наушниках пришествие, восторженное так, словно когда-то ее правда создал Некто – так называемый смертными Бог. Оплот притяжения биологической жизни, источник необходимого человечеству кислорода и просто дом: огромный в своей ничтожности одновременно. Космос бы прожил свои особняковые миллионы как-то и без Земли, совсем в ней не нуждающийся, но рассматривать этот вопрос с такой стороны Жан Рико никогда не разрешал. Космос одинок, пустой и бесформенный, и весь смысл ему придает наполнение из сотен, тысяч и миллионов небесных тел – со своей атмосферой, историей и системами. И отторгать естественность этого процесса опущенными вéками Жан просто бы не дал. Ведь вся Вселенная останется: жидким слиянием зрачка и радужки в своей межгалактической в глазницах пустоте, она завязанна всей хроникой судьбы и будущих событий. И Рико от нее – своей истории – никуда и никогда не деться. А бежать? Не только некуда, но и совсем же не имеет смысла. И Жану хочется, и Жан все время учит, и давно уже Жан в курсе, что справляется действительно отлично. Ведь Рико знает, что область притяжения не просто может быть лишь незамеченной частицой в бескрайности его пространств, но и чем-то, чего дозволено коснуться. Пусть даже это будет не Земля – но будет. А Рико – Жан-то находится по зову Рико здесь – сам кислород мешает. И сам себя являет частью. Касается протянутой в молчании руки, укладывается привычным головой на грудь, не достает же, мелкий, до плеча. Жан неоформленно от этой мысли смягчается, вдыхает остатки одеколона со спутавшихся от ветра угольных волос и пускает в пряди руку. Расчесывает аккуратно, гладит, подушечками пальцев, порой массируя виски. Рико лежит покорно, тихо. Жан чувствует тепло его дыхания по тонкой пижамной футболке, слушает божественную музыку Земли и понимает: никаких атмосферных колебаний. И тьма отступает в этой ночи тишиной. Она оставляет в холоде, морозит порывами ветра по коже, неприятными, но вполне для пренебрежения приемлимыми. Эта тьма здесь, вокруг, но никак их прямо не касается, тая под отражениями солнечного света сегодня работой лишь месяца Луны – и потому ей беспросветной никогда не быть. Но Рико, стоит хотя бы закрыть глаза, придется столкнуться бездонностью, и это – та причина, по которой Жан вечно с ним об этом говорит. И Жан давно, уже совсем и без усилий, лишь поддерживает. Он и Рико знают друг друга достаточно долго, чтобы спокойно чувствовать и видеть, так что Жан привык подсказывать, и самая их частая подсказка, – любимая в веселье смысла, – она про жизнь. Про то, что Рико должен помнить: не будет, в самом деле, жизни, не связанной хоть где-то, как-то, но с чужой. Ведь Рико смотрит космосом в глазах не просто так: а потому что он такой – пустой без толики взаимодействий.