Последний беркут

«Мертвым все равно.   Стужи, холода не слышат,    Смерть за смертью не страшна...»                (Твардовский A. T.) Гедеон с ужасом смотрел на свои крупно дрожащие руки, не в силах пошевелиться или вымолвить хотя бы слово.      Под ним, прямо на паркете, распласталось безвольное тело. Готье не дышал. Больше не дышал.       На его лице отражалось лишь застывшее умиротворение. Казалось, что Готье просто заснул. Через несколько часов он проснётся и всё вернётся в прежнее русло. Он встанет ранним утром, возможно сам, возможно его разбудит Сильвия, позавтракает вместе со всеми, поедет в лицей. Потом, может, встретиться со своими друзьями. Ночью к нему наверняка заглянет тот полукровка, за что отец обязательно отчитает своевольного сына. Всё как обычно. Теперь уже бывшее «обычно».        Гедеон сидел в прострации то ли минут пять, то ли час, а то и не один. Когда он «очнулся»–в тот же миг побежал к телефону.       Пальцы отказывались работать и не попадали по кнопкам. Набрать номер старшего Хитклифа удалось не сразу. Наконец трубку сняли.        Гедеон совершенно не слышал того, что сказал ему отец. Говорил ли он вообще или молчал, дожидаясь причины звонка?         –Готье…–безжизненно вылетело из уст юноши.–Он мёртв.

***

     Гостиная дома Хитклифов встретила Люмьера Уолдина вечерним полумраком.       Ещё ясное утром небо сейчас  заволокло тучами. Кажется будет дождь. А синоптики не предупредили. Шарлатаны.       Гедеон расположился в глубоком кресле и неотрывным взглядом наблюдал за языками пламени, резвящимися в камине. Одна его рука была сжата в кулак, другая–держала бокал с вином. Рядом, на полу, покоилась полупустая бутылка Chateau Petrus. Значит ещё не успел войти во вкус.      Он выглядел эффектно даже сейчас: одет с иголочки, никаких лишних складок на ткани, волосы убраны в аккуратный хвост. В этом весь Гедеон. Не изменяет себе, что бы ни случилось.     Люмьер остановился перед другом.      –Как?–вопрос, не требующий пояснений. В глазах тревожное ожидание и надежда на хороший исход. Надежда на то, что сейчас ему  признаются в ошибке. Надежда на то, что он жив.            –Я. Я убил его,-сухо и непроницаемо.–Он был извлекателем,–ответил Гедеон так, будто это многое объясняло.        Зрачки Люмьера расширились. От шока, удивления, отрицания. Сейчас даже он не опознал бы это чувство.         Он долго молчал. Минуту, пять, десять. Со звуком некого грохота на втором этаже, он, наконец отмер.        Уильям приподнял чужую голову за подбородок. Тишина. Серо-голубые глаза в ожидании уставились на него.      Звук хлёсткой пощёчины рассёк удушающее безмолвие. Голова Хитклифа на несколько кратких секунд застыла в повёрнутом положении, а после Гедеон с невозмутимым видом вновь обратил своё лицо на Люмьера. Несмотря на то, что во рту отчётливо чувствовался металлический привкус, в этот раз  лучший патриций Академии не стал бросаться в драку или прибегать к брани за такое паршивое отношение . Он заслужил.       –Закончил?–Гедеон был пугающе спокоен. Никаких истерик, криков и ругани. Словно бушующее море внутри него перестали терзать неугомонные ветра.      –Нет,–по крайней мере к рукоприкладству Люмьер больше прибегать не собирался. Он облокотился о каминную полку, сложив руки на груди.–Подумать только, единственный наследник Бёрко мёртв. Что ты натворил, Гедеон?–вопрос был риторическим. Уолдин выговаривал каждое слово чуть ли не шипя.      –Ответь мне вот на что,–продолжил он,–Ты сделал это в порыве ярости?      –Да,–коротко и лаконично. Большего и не требовалось.      –Ну надо же. Хоть какие–то вещи остаются неизменными,–едко заметил Люмьер.–Что ж, оставлю тебя наедине со своими моральными терзаниями. Надеюсь, уж таковых в твоей душе хватает.        Уолдин развернулся и направился к выходу. Сейчас он был невероятно зол. На Гедеона, с его братоубийством, на себя, за то, что не смог предотвратить подобное и особенно на старейшин, нагло прибравших к рукам то, что им не принадлежит.        Люмьер не сдастся. Он всё равно отомстит. За Бёрко, за отца. Эта шайка разбойников будет свергнута, каких бы усилий ему ни пришлось приложить. Только вопрос времени.        А Гедеон…Может когда–нибудь они и вернуться к былой дружбе, зарубив топор войны. Пусть не сегодня и не завтра точно. Но одно известно наверняка. Люмьер никогда не простит ему смерть Киллиана. Никогда.      Гедеон, бросив последний взгляд на удаляющуюся спину Люмьера, сделал ещё один глоток вина. Терпкий вкус на языке отвлекал от чёрного сгустка эмоций, норовившего проехаться по мозгам, превратив их в кашу, и разорвать оставшиеся нити нервов.  В голову так и лез вчерашний день. Его события на репите прокручивались в мыслях.       Особенно отпечатался в памяти последний разговор, если его можно назвать таковым, с отцом.      После того, как гостиная была разгромлена до неузнаваемости, Гедеона всё же вызвали в кабинет старшего Хитклифа.       Уильям долго молчал–стоял побледневшей статуей и безучастно смотрел в окно. Возможно перебирал множество слов, выбирая из них подходящие. Наконец он повернулся столу.       Тяжёлый взгляд–в нём смешалось всё, чем можно выразить горе родителя, потерявшего своего сына: горе, обида, разочарование, гнев, раздражение. Подбородок Старейшины крепко сжат, а тело–напряжено до предела.       –Тебя ждёт наказание,–стальной голос.–Мы его обсудим завтра, как и то…что ты совершил,– старший Хитклиф не называл вещи своими именам. Он не смирился со смертью Готье.–А сейчас уходи. Не думаю, что в силах вести с тобой мирный разговор.         И Гедеон понял. Как бы отец его не любил, они не вернуться к тому, что было прежде. Никто из них забудет.        Покидая комнату, краем глаза Гедеон заметил,  как Уильям держал в руке маленькую фоторамку. До уха донёсся слабый, сбивчивый шёпот.        –Я не смог его защитить. Молю, прости…Прости, меня, Лука.        Дверь захлопнулась.       

***

    Солнце не грело, но проникало своими лучами как можно глубже, заглядывая под кожу и перебирая косточки. Сильный промозглый ветер резвился по округе, колыша тонкие стволы деревьев, ероша чужие причёски и пробирая до мороза.         Под молитву старого и толстого священника, гроб Готье неспешно погружали в вырытую яму.         На лицах всех присутствующих застыли скорбь и печаль по ушедшей молодой душе.        Здесь присутствовал и весь дом Хитклифов, и Кагеры, и Брумы, и Бернарды, и…В общем на погребение  пришли многие. Даже парочка журналистов ютились рядом, стараясь ухватить ценные кадры.        Сильвия, Кэтрин и Фанни не сдерживали слёз и сморкались в накрахмаленные платки. Остальная прислуга стояла с горестными выражениями.          Друзья Готье, близнецы и танцор балета, своим видом выражали скорбь и тихий страх. Страх смерти. К ней сложно привыкнуть. Если Оливия и Леон пытались сохранять мнимое спокойствие, то в глазах Оливера застыла влага. Он положил голову на плечо сестры и тут же почувствовал, как его приобнял в ответ.       Для СМИ и общественности Готье умер в результате остановки сердца. Мол, обычная аритмия. Как же нынче легко с деньгами на руках замять хоть какой инцидент.          Уильям Хитклиф застыл с непроницаемым лицом. Он отрешённым взглядом смотрел на происходящее. Рядом, обхватив маленькими ручками отца, стояла Габриэлла. Она, одетая в чёрненькое платье, горько и безутешно плакала. Сначала мать, теперь и брат. Ей пришлось потерять самых близких людей в таком юном возрасте…Бедная девочка.       Все эти люди скоро уйдут, покинут кладбище. Некоторые, может, периодически и будут заглядывать до  того, пока их душа и сама не отправится в последний путь.      Готье не уйдёт. Он останется здесь и никогда больше не сможет пойти за нами. Он больше не вернётся.

***

                Джером Батлер       Смеркалось. Я сидел за письменным столом в кабинете «Дома Спасения и Поддержки», просматривая анкеты низших и полукровок. Имена, почерк, возраст, характер–всё это влияло на то, в какой лоток отправиться кандидат.      Занимался я этим один. Как Эдвард стал чаще отъезжать по делам, так и Скэриэл начал реже появляться в доме. Сейчас, в понедельник, строение на холме опустело. Даже работников я уже отпустил.       И Скэриэл…Не думать о нём было сложно. Особенно в последнее время. Хоть он и вернулся в норму, в голове всплывали события не самой далёкой давности.       После смерти Хитклифа что–то в нём изменилось. Он стал жёстче. Серьёзнее. О своих планах Скэриэл распространялся всё меньше, а за любую нашу с Эдвардом ошибку готов был наброситься. Его пёстрая маска совершенности разбилась вдребезги.        Один раз Лоу наглотался таблеток. Сильно так, до рвоты и заторможенности. Я нашёл его в ванной. В тот момент он выглядел настолько беспомощным и обессиленным, что я его попросту не узнавал. Когда я поделился произошедшим с Эдвардом, он махнул рукой, сказав, что это уже не в первый раз, мол, раньше их псих вообще просил поджигать ему кожу, чтобы проверить, как быстро исчезнут ожоги. Но неужели тот его взгляд был просто побочкой передозировки?.. Верилось с трудом, но я решил дальше не развивать эту тему с Эдвардом.      А вот Скэриэл на мои вопросы лишь отмахнулся тем, что его сильно подкосила брешь в плане из-за смерти Готье. Ага, конечно. Я еле сдержался, чтобы не закатить глаза. Раньше на помехи ты что-то по-другому реагировал, а сейчас чуть ли не топиться был готов пойти. Поэтому да, я рад, что недавно он вновь стал прежним Скэриэлом.        А вот Хитклиф. При мысли о нём в голове тут же всплывают печальные заголовки газет. И я не представлял, что чувствовать по этому поводу. Хоть этот чистокровка и бесил меня одним своим видом, всё же…В груди что-то кольнуло после вестей о его смерти. Всё таки даже я не желал ему подобного исхода.           Но ладно уж. Не буду же я плакать по нему. Честно, даже до сих пор во мне вспыхивала ревность, представь я его со Скэриэлом. Меня самого это жутко злило. Вот и сейчас я отогнал поток ненужных мыслей и вернулся к своему занятию. Впереди ждёт ещё целая стопка анкет, а я тут о чистокровных думаю. Докатился ты, Джером Батлер.

***

    Кровь тяжело стучала в висках, а затуманенные глаза застыли на худощавом пареньке перед собой. Гедеон больше не мог держать себя в руках.      Одно движение руки–и на чужой груди стремительно разрасталось кровавое пятно, словно чёрная дыра поглощавшее остатки жизни. Марсеновец рухнул на землю, силы покинули его.         На периферии сознания слышались крики Вотермила. Напрасно он надрывал голос. В этот раз предотвратить чужую смерть не получится. Патриций испустил последний вздох. Дуэль окончена. Всё кончено.         Правильно говорят. С каждым разом убивать всё легче. Вторая пролитая Гедеоном кровь не вызывала даже чувства жалости. Только холодное равнодушие.        Чужие руки поперёк обхватили Хитклифа, оттаскивая. Чужие вопли даже не доходили до Гедеона.         Картина перед глазами то и дело расплывалась, а тело с каждым движением наливалось тажестью, от чего стоять на ногах стало невыносимо. Гедеону казалось, что он не выдержит и упадёт, но его успели вовремя подхватить за плечи. Кто? Не так важно. Совсем неважно. Как и всё остальное. Глаза Хитклифа закрылись, опуская того в пучину очередных кошмаров.