Lines of poetry

В тот день они вовсе не встретились. В тот день они столкнулись лбами больно, когда он из кафе с пирожным в пакетике и кофе, крышка которого, благо, закрыта была, выходил. Чонин хотел выругаться по привычке, чтобы на подобные высказывания даже мама из другого города приехала с желанием вымыть сыну рот с мылом, вот только глаза напротив оказались слишком красивыми, слишком напуганными и виноватыми, чтобы ругаться. – Прошу прощения, – замельтешил парень, наклоняясь, чтобы пакет, выпавший из рук Яна, поднять и протянуть. – Вот. Надеюсь, там ничего не испортилось, – а Чонин дар речи потерял, стоял, не в силах пошевелиться, губами шлепал, словно рыбка, а очнулся только тогда, когда незнакомец за руку его взял с встревоженным: – Вы в порядке? – и он вдруг смутился, головой сначала отрицательно замотав, а потом, осознав свою глупость, закивав активно, так и не проронив и слова. Чужой смешок эхом раздался в голове, мурашки по телу пустив. – Чонин, Вы не сильно разговорчивый, верно? – а сам Чонин вздрогнул, имя собственное услышав. – Ещё раз простите, – пробормотал тот, поклонившись мимолётно, прежде чем пойти дальше. И только это заставило Яна чертыхнуться, обернувшись на юношу, что успел зайти в кафе, с удивлённым: – Что? Как Вы… – На стаканчике написано было, – парень головой кивнул на кофе, который Чонин в руке держал крепко, к груди прижимая, там где сердце суматошно билось. И уже в то мгновение он понял, что ту мягкую улыбку не забудет никогда, что будет перед сном об этой встрече нелепой думать, пальцами лба касаясь в том месте, где он с чужим стукнулся. А он ведь даже не извинился сам, лишь стоял столбом как придурок полный, словно язык проглотил. Может, этот парень и сам его вспоминал хотя бы в течение того дня? Вот только явно не с теми чувствами, что в Чонине бурлили, ведь Яну эти ощущения неизвестные спать не давали который день.

***

Он был странным. По крайней мере так говорили все в его окружении. Неважно – в хорошем смысле или нет, Чонин и сам всегда знал, что другим был. И даже не потому, что в девятом классе его первый поцелуй мальчик украл, а потому что мир ему иным казался. Ярким. И там, где остальные погоду пасмурную и серую видели, Чонин в ней повод по лужам попрыгать находил и капли ртом ловить, как в детстве. Там, где все только шум города слышали, он улавливал симфонию из шепота ветра, звуков резины по асфальту, гула моторов, шарканья прохожих, стука капель по железному ведру, а в голове ещё и море родного Пусана вечно о берег волнами било. Он мог часами по протоптанным тропинкам леса гулять, наблюдать за муравьями, строившими свой крошечный город, говорить с белками, что наблюдали за ним, за стволами деревьев прячась, будто те действительно могли его понять, а ещё любил приходить на поляну отдалённую, где почти никого не бывало, и потом лежать на траве, звездочкой распластавшись. У него в квартире до сих пор на полке каштан лежал, который он в том месте у себя под боком нашёл, поднял и к себе в карман сунул, просто потому что классным показался. Он жил, в нём свой собственный мир расцветал. Этому миру никогда не было места среди обыденности, этому миру Чонин позволял рождаться в строках стихотворений, этому миру он помогал раскрываться в жизнях персонажей выдуманных сюжетов, в их чувствах, которые кожей ощущал, потому что в каждом – частичка его самого. Подарить кому-то свой внутренний мир со всеми скелетами в шкафу и стихотворениями тяжёлыми с подростковых лет – мечтой было. Быть любимым хотелось, любить хотелось, музу найти хотелось, свитера парные, смешные, яркие носить с кем-то хотелось, белок кормить вместе хотелось, по ночам гулять за руки хотелось, бои подушками устраивать хотелось, чтобы после, уставшими, в обнимку спать. С Сынмином хотелось. Им наставник его оказался, которого приставили к нему как к первокурснику. Им тот незнакомец с улыбкой нежной оказался, которого не забыл, которого неосознанно ждал в том кафе, куда ходил при первой возможности. Но встретились они только сейчас. Только тогда, когда старший шаг вперёд ступил, чтобы напротив Чонина встать с весёлым: – Ну здравствуй.

***

Чонин помнил, как хвостиком шёл за Сынмином, правда пытался вникать в смысл чужих слов, запомнить где какие аудитории, однако получалось плохо, голос, тембр которого самой лучшей мелодией казался, очаровывал не на шутку, заставлял слепо следовать за его источником, словно Ян был мотыльком, а Ким – светилом. Знал, что сгорит, но всё равно летел. Вот и младший неосознанно к этому парню тянулся, намеренно задавал вопросов кучу, лишь бы подольше с Сынмином побыть. И объяснения подобному поведению не искал. Очевидно, лбом хорошо в тот раз приложился, из-за чего его так потянуло, словно магнитом. – Почему филологический? – спросил его парень тогда. – А почему нет? – было ответом. – В словах рождается истина, а в текстах из обычных букв – жизнь и новые вселенные. Мне нравится мысль о том, что я могу заставить людей смеяться или плакать, нравится, что именно я могу посодействовать чужим мыслям о предназначении и смысле, делая то, к чему у меня самого лежит душа, – Чонин был рад подобному вопросу, потому что ответ на него был перманентно выведен в его голове, он не показался бы глупым или тем, кого отправили сюда пинками родители. Это было его осознанное решение, это было то, чем он горел. – В нашу первую встречу ты не был таким разговорчивым, – и почему-то это смущённое высказывание стало причиной его тихого смеха. – А ты на кого учишься? – всё же решился спросить Ян, поскольку неловко становилось, что все разговоры были о нём. – У меня нет настолько философской причины, – замялся Ким, затылок почесав. – Я на втором курсе юридического, собираюсь стать адвокатом, – пожал плечами, всё также мягко улыбнувшись. Кажется, Сынмин всегда улыбался так, но почему-то в глубине души хотелось, чтобы только ему. – Потому что в своё время моего отца обвинили в том, что он не совершал, а нашего адвоката подкупили, чтобы он никак не помог, а только наоборот, – Чонин остановился, протянув от неожиданности «Оу», а Ким разве что рукой махнул, успокаивая. – Если бы мы не узнали об этом до суда и не поменяли человека, кто знает, что было бы сейчас, и в общем-то… – Ты решил стать лучше, чем тот человек, – Сынмин усмехнулся на нетерпеливые догадки Яна. – Да, наверное, так и есть, – а после, смутившись: – У тебя больше нет вопросов на сегодня? – Какой у тебя номер телефона? – Чонин часто говорил быстрее, чем думал, и вот сейчас, снова осознав свою ошибку, он звучно хлопнул себя по лбу, поспешив исправиться. – Ну, чтобы у меня если что была с тобой связь и все дела, понимаешь? У меня могут появиться ещё вопросы, просто я до них ещё не созрел, потому что не было подходящего для них случая, и– – Не тараторь, – смеясь. И Ян затих, руку ко рту приложив. – Я тебя и так понял. – Прости, меня слишком много, – он голову опустил, руки в извинительном жесте сложив, и со стороны они оба, наверное, очень глупо смотрелись, когда Сынмин пытался донести, что всё вовсе не так, и ему нравится, а Чонин снова покраснел и тыкнул своим телефоном ему в грудь, лишь бы тот поскорее номер свой вбил, и он мог убежать. Они оба были странными. Чонин обязательно как-нибудь напишет об этом в стихотворных строках.

***

Он долго губы терзал, потому что голова была забита ничем иным как мыслями о том, как лучше записать номер старшего. Просто «Сынмин» или с фамилией, или вообще с сердечком на конце. Красное было бы уже слишком, белое выглядит хорошо, но всё же с фамилией или без. Нужно ли делать приписку «второй курс юридического»? Слишком длинно получается. А может лучше вообще официальное «наставник», чтобы не подумали лишнего. Хотя, пожалуй, подобная подпись ещё больше вопросов будет вызывать. Эта идея была изначально бредовой. И всё же какой цвет сердечка: белое или вообще голубое, как небо, у Сынмина одно из значений имени – «небеса». Да, это первое, что стало ему интересно в первую секунду, как он оказался дома. И всё же он остановился на обычном «Сынмин» – Чонин обязательно подумает над цветом сердечка, но только как-нибудь потом, поскольку сейчас его сумбурную голову посетила совсем иная идея, от которой он перевернулся с живота на спину, тихо хихикнув.

18:31

Расскажи мне пункты конституции Республики Кореи

И Ян с места подскочил, что кровать под его весом в мольбе заскрипела, когда сообщение было прочитано в ту же секунду, словно Сынмин только и ждал, что уведомления от Чонина. Сынмин 18:31 Ты сейчас прикалываешься, да? – Да я сама серьёзность, – ответил он стене, усмехнувшись, однако в чате написал разве что:

18:32

Ты сказал, что учишься на юрфаке, значит должен знать конституцию

Сынмин 18:32 Я ем – Какой он скучный, – пробурчал, губы надув, прежде чем ногами тапочки в виде зайчиков нащупать и отправиться на кухню заваривать чай.

18:35

Кстати, спасибо

Сынмин 18:35 За сегодняшнюю экскурсию?

18:35

За это тоже, но больше за вдохновение. А то я никак не мог сдвинуться с одного момента в главе

Сынмин 18:36 Ты пишешь?

18:36

Нет, я поступил на филологический факультет и толкал тебе сегодня речи, достойные цитирования, чтобы после выпуска чинить движки автомобилей

Чонин подумал, что Ким после этого сообщения фыркнул или цокнул, а может усмехнулся или пробормотал себе что-то под нос. Он чувствовал это и видел перед глазами так отчётливо, словно старший прямо сейчас напротив сидел. Почему-то именно Сынмину хотелось кидать ответы, полные сарказма, почему-то в переписке именно с этим парнем хотелось издеваться, донимая просьбами зачитать всю конституцию, ведь не было мыслей, что Ким назовёт его за это странным. В голове была фраза «Мне наоборот эта черта нравится», сказанная старшим сегодня днём в университете. И она не давала покоя, отражалась в пылающих щеках и в желании съесть что-нибудь сладкое каждый раз, стоило об этом вспомнить. Захотелось то пирожное, которое он купил в кафе в тот день, когда они с Сынмином впервые столкнулись взглядами. Сынмин 18:37 А жанр какой?

18:37

Секрет

Сынмин 18:37 Ты специально пробудил во мне интерес, чтобы потом ничего не рассказать?

18:38

Да

И он вышел из сети, кружку с чаем горячим к губам поднеся, улыбаясь криво. На стуле кухонном удобнее устроился, колено одно к себе прижав, чтобы после ноутбук открыть и воодушевленно вздохнуть, потому что давно не прикасался к клавиатуре. Очки спали с переносицы, и он поспешил их поправить, сделав ещё один глоток чая после. У него не было сильных проблем со зрением, но обычно от долгой работы за ноутбуком глаза его начинали болеть, так что в покупке защитных очков необходимость действительно была. Чонин не мог сказать, что не помогает, однако продолжал считать, что очки ему не идут. И всё же по крайней мере создавался шаблонный образ писателя, который корпел над ноутбуком в окружении кучи листочков и блокнота, исписанного сюжетным планом, так ещё и со спадающими на нос очками. В щёлканье кнопок было что-то приятное, однако, конечно, не приятнее предложений, тянувшихся один за другим на экране. И всё же самой приятной за сегодняшний вечер была эта глупая переписка с Ким Сынмином, заставлявшая невольно хихикать себе под нос даже когда кружка с чаем давно опустела, а на экране была написана далеко не первая страница.

***

На самом деле у Чонина была очень хорошая память, а потому запомнить планировку университета не составило и малейшего труда, вот только он всё равно намеренно продолжал обращаться к Сынмину, строя из себя незнайку, который понятия не имеет, а куда же ему идти даже спустя почти месяц после поступления. Давно начинало казаться, что Ким прекрасно понимал хитрый замысел Яна, вот только парень ничего по этому поводу не говорил, а наоборот с удовольствием провожал младшего до нужной аудитории, и к тому же потом ещё по несколько раз оборачивался, потому что Чонин не прекращал ему махать. Иногда он задавался вопросом, а ходит ли Сынмин на пары вообще, ведь ни разу не отказывал ему в подобных просьбах и отвечал на возникавшие вопросы в любой момент времени, будь то день или поздняя ночь. Хотя один раз Чонин всё-таки разговаривал сам с собой, потому что допоздна засиделся за ноутбуком, а Ким всё же доказал, что он человек, нуждающийся в восьмичасовом сне. В ту ночь Ян веселья ради начал писать строчки из самых глупых песен, задавался странными вопросами, которые приходят только в третьем часу, и было забавно, нет, скорее безумно приятно, когда на утро Сынмин продолжил строчки тех песен, а после провёл рассуждения на каждый из нелепых вопросов Чонина ниже. Он потом извинился за свой ночной бред, лицо от смущения прикрыв, когда встретил Кима в университете, а сам старший ничего про это не сказал, лишь улыбнулся по-прежнему нежно и спросил выспался ли он. У Чонина в то мгновение тысячи бабочек врезались в стенку живота, отчего он поспешил удрать, совсем забыв, что Сынмин вообще-то пришёл снова его проводить. Ян больше не строил из себя мальчика с краткосрочной памятью – наскучил этот образ, вот только старший теперь сам предлагал, а Чонину не было смысла отказывать, ведь только и мечтал с этим парнем вечно быть. Он уже запомнил чужой парфюм, различал его из тысячи и оборачивался каждый раз, стоило запах полюбившийся почувствовать. Ян не знал, заметил ли Сынмин тот факт, что Чонин таял от его одеколона или нет, но в последние дни казалось, что парень выливает на себя полфлакона, лишь бы младшего приятным ароматом окружить с ног до головы и оставить его даже на одежде Яна, чтобы он потом у себя дома, лежа в постели, сбивал простыню от вечных катаний по кровати в объятиях собственной рубашки, на воротнике которой остался мимолётный запах Кима.

***

Сынмин не рассказывал ему о том, что в конце сентября у него день рождения. Чонину хотелось надуться, наигранно руки на груди сложив, чтобы Ким потом ходил и извинялся за такие секреты, но, поразмыслив, он пришёл к выводу, что узнать об этом от общих знакомых было даже на руку, поскольку это давало возможность сделать старшему сюрприз. И впечатать ему в лицо торт в отместку за такие тайны. Он потом ещё долго смеялся в проходе чужой квартиры, глядя на Кима, чье шокированное лицо оказалось всё в креме. А старший в свою очередь смотрел на одного лишь Чонина, не обращая внимания на ещё пару парней, что были его одногруппниками, которые водили своими пальцами по его сладкому лицу, чтобы попробовать, на что именно они потратили деньги. Правда смеяться Ян перестал в тот момент, когда взгляд на помятый торт в своих руках перевёл и ойкнул громко, заметавшись из стороны в сторону. – Забыл! – и обречённо простонал. Так сильно хотел со всей старательностью окунуть лицо Сынмина в торт, что совсем позабыл об именинном ритуале. Наверное, он выглядел так расстроенно, что даже друзья Кима перестали поедать крем и уставились на Чонина с немым вопросом. – Что ж, не беда, – неожиданно для всех троих воодушевился он, вызвав у Сынмина смешок, когда младший сунул ему в руки торт, а сам воткнул туда пару дешёвых свечей и ещё несколько секунд боролся с зажигалкой, тихо проклиная её, потому что та отказывала давать огонь. Чонин оглядел торт со всех сторон, насупился, пытаясь хоть как-то его подправить, но разве что в креме измазался, потому оставалось лишь пальцы облизывать и ждать, когда старший загадает желание. А Сынмин как будто и не торопился, опять уставился на него и молчал, из-за чего в скором времени Яну самому это надоело, и он воскликнул: – Ты загадывать собираешься вообще? – и вместе с этим слизал крем на кончике рта. – Я думаю, – пробормотал старший, улыбнувшись, и вот младший снова покраснел до кончиков ушей, отчего хотелось взвизгнуть и убежать. – Чонин, хочешь я вместо него задую? У меня проблем с обдумыванием нет. – А давай ты вместе с Джисоном свалишь? И хватит тыкать своими пальцами мне в лицо, – вмешался Ким после того, как свечи потушил. Чонин это понял по запаху дыма, объявшего его, но он не думал об этом, думал лишь о том, что Сынмин просил уйти только двух парней, и это означало лишь одно: они останутся наедине. И те действительно ушли, Чанбин только проворчал себе что-то под нос, в последний раз соскребя крем со лба Кима, а Джисон сопротивлялся дольше, негодуя, почему они должны уйти, а Чонин нет. На самом деле Ян и сам не против был сбежать с ними под руку, потому что с Сынмином, конечно, быть хотелось, но не запертым в одной комнате, не тогда, когда у него даже подарка не было, потому что узнал о празднике только сегодня. Стало неловко, но он всё равно прыснул со смеху, когда ответом старшего было: – Потому что ваши рожи мне за прошедший год уже надоели. «Как жестоко, Ким Сынмин», – подумал Чонин, но не произнёс ничего вслух. И вот он сидел робко на краешке дивана, на коленках держа тарелку с кусочком развалившегося, но всё же вкусного, торта, оглядывал чужие апартаменты и в конечном итоге уставился на фотографии в рамочках на тумбе. С какой-то девушкой в обнимку, очевидно, в парке аттракционов, судя по фону, где за спинами пары раскинулось большое колесо обозрения. Губы его невольно дрогнули, и он пихнул себе в рот большой кусок торта, чтобы сосредоточиться только на тщательном пережёвывании, однако ему показалось, что сладкая масса вот-вот вывалится из его рта, когда услышал голос Сынмина: – Это моя сестра. Вообще, квартира её, но сейчас она чаще всего в квартире своего парня, поэтому эту отдала мне, – Чонин послушал только первые три слова, а остальное время он откровенно засматривался на Кима, что вышел из ванной, полотенцем мокрые волосы ероша. Проклятье. – Я, наверное, пойду, – подскочил он с места резко, заставив старшего вздрогнуть. – Тарелку только помою и сразу же уйду. – Я не позволю тебе уйти, пока ты не скажешь мне жанр книги, которую пишешь, – в глубине души Чонин хотел навсегда оставить это от Сынмина в секрете, если условия такими были. – Ну так что? – голос чужой раздался прямо над ухом, и Чонин, всё это время строивший из себя самого главного фаната мыть посуду до блеска, дернулся, обернувшись машинально и встретившись взглядом с Кимом, стоявшим в паре сантиметров: весь такой спокойный, со сложенными руками на груди, домашний, в помятой футболке и растянутых спортивных штанах, со стекающими каплями по лицу из-за влажных волос. Такой красивый, что Яну хотелось отругать его за это. Чонин снова решил поиграть в молчанку, как в их первую встречу. Попытался обойти чужую фигуру, но Сынмин каждый раз преграждал ему путь, а ему оставалось только на месте топтаться, словно загнанный в угол щенок. Он чувствовал себя глупо. – Через год моё лицо тебе тоже наскучит? – он хотел сменить тему, но в голову ничего кроме этого не пришло. Как же тупо. Он промямлил это так тихо, что Киму пришлось переспросить: – Что? – хотя судя по блеснувшему взгляду тот услышал всё отчётливо, а Чонин снова почувствовал, как уши горят. – Неважно, – улыбнулся он, в последний раз бросив взгляд с Сынмина на фотографии позади, прежде чем юркнуть с кухни в гостиную и пройти дальше в прихожую, остановившись у входной двери, пока Ким был отвлечен неожиданным вопросом. – Я без подарка, надеюсь, тебя это не сильно расстроило. Хочешь сходить завтра в кино? – он невольно крепче сжал дверную ручку в руке, губу прикусив. – Там будут крутить фильм, который я давно хотел посмотреть. Тебе нравятся детективы? – Детективы? – поступил вопрос, когда Сынмин выглянул из-за стены, опершись об угол плечом. И Чонину осталось только утвердительно промычать. – Если не нравятся, то я совсем не настаиваю, могу и сам сходить, мне не привыкать. Все говорят, что я– – Не знаю, что говорят другие, но я схожу. Сынмин сходит. Интересно, будет слишком очевидно, что Чонин до одури желает чужих губ хотя бы на мгновение из любопытства какие они на вкус коснуться, если он возьмёт места на последнем ряду?

***

На последний ряд билеты взять всё же не решился, пусть и были, – взял на предпоследний. Долго вертелся перед зеркалом, распотрошив весь шкаф, потому что, о, горе, ему нечего было надеть. А та куча одежды, что валялась горкой на кровати и отчасти на полу, потому что под весом развалилась, как будто вообще не существовала для Чонина. Он разговаривал сам с собой, пальцем в зеркало тыча и руками размахивая, мол, «Ну и зачем ты его позвал?», «Да если бы я контролировал свой рот», «Главное не опозорься», «Легко сказать, вот только я краснею до ушей только от того, что он постоянно так улыбается!», «Ян Чонин, какой же ты жалкий, месяц знаком, а уже лужей течешь, может, сходишь ко врачу? Мне кажется в тот раз ты слишком сильно ударился головой об его лоб», «Хватит меня ругать», «Вообще-то ты сам это делаешь, потому что ты больной». – Всё, я никуда не пойду, – плаксиво бросил он, лицом упав в подушку. – Меня уже собственное отражение обижает. И всё же он пошёл, потому что Сынмин написал «Я около твоего дома, спускайся». Одному дьяволу было известно, откуда старший узнал его адрес, но факт оставался фактом, Ким действительно стоял около его подъезда, и как бы незаметно Чонин не пытался выглянуть из окна, тот всё равно его заметил, помахав, отчего Ян моментально улетел в другой конец комнаты, споткнувшись о разбросанные вещи и плюхнувшись задницей на пол. – Откуда ты знаешь, где я живу? – спросил он, когда шёл плечом к плечу с Сынмином в сторону кинотеатра. – Пришлось допросить некоторых из твоих одногруппников, – пожал плечами, усмехнувшись, а Чонин нахмурился, пытаясь прикинуть, кто же мог его так подставить и сдать с потрохами. Он обязательно будет угрожать каждому второму в группе своей перьевой ручкой, пока кто-нибудь из них не сознается в содеянном, но как-нибудь позже, сейчас он занят был тем, что он, черт возьми, шёл в кино с Ким Сынмином. Они немного опоздали, пришли к началу фильма, потому что долго и упорно припирались, кто будет оплачивать большой солёный попкорн им на двоих. Они пихали друг друга на кассе, свои банковские карты пихая девушке, вечно повторяя «Я», «Нет я», «Вообще-то ты именинник», «Мой день рождения был вчера, сегодня мне ничего не мешает оплатить. Ты и так билеты покупал», «Мы из-за тебя сейчас опоздаем», «Опоздаем, если ты не перестанешь вредничать». В итоге оплатил всё-таки Сынмин, у него руки длиннее оказались, и карта к терминалу прилетела быстрее, чем Чонинова поверх. Ян расценил это как унижение его чести и мужского достоинства, а потому сгреб горку попкорна себе в ладошки и ушёл вперёд, оставив Кима одного. А тот ещё и смеяться посмел. Чонину часто говорили, что он может вести себя как ребёнок, но он на это плечами пожимал, улыбаясь, и отвечал, что таков он. С детства был очень активным, став старше, когда говорить научился, болтал без остановки, пока не скажут заткнуться, во всём был импульсивен, радовался каждой мелочи, прыгая на месте и хлопая в ладоши. В этом был весь он. В нём жизнь бурлила. И если с другими он старался сдерживать себя, чтоб его снова странным не прозвали, с Сынмином всё иначе было. Он знал, что со стороны был похож на малое дитё, однако рядом с Кимом хотелось. Хотелось наигранно обижаться, чтобы он его по волосам потрепал, хотелось всю свою биографию выложить в первый же день, потому что тому можно было, тот не заткнул бы, хотелось жизнь свою, что в груди цвела, поделить со старшим на двоих, и сердце его искреннее не могло перестать к этому парню тянуться. Чонин просто не мог не быть с Сынмином настоящим. А он таким и был. Странным. Ему хотелось верить, что Ким его за эту черту не оттолкнет. Потому что больше всего желал к груди чужой в объятиях прижаться, просто потому что парень заставлял его чувствовать что-то. И ему нравилось это что-то. Он всё ещё мечтал об этих смешанных чувствах в стихах написать.

***

Чонин даже понять не успел, как быстро осень сменилась на зиму. Чонин даже понять не успел, что Ким Сынмин ему уже три месяца нравился безнадежно. И окончательное осознание этих чувств так четко в октябре в голову ударило, что захотелось в одеяло завернуться с головой, ведь под одеялом он в безопасности. Под одеялом мысли поцеловать, приходившие теперь ежедневно, не могли его достать. По крайней мере он так думал. Ему хотелось так думать, но ведь всё это было самообманом. Он постоянно витал в облаках, а голова его была забита Сынмином. Парфюм Сынмина, от которого он плавился, голос Сынмина, который слушать был готов часами, и жаль, что старший слишком редко присылал ему голосовые, он пересушивал каждое из них по несколько раз перед сном. Улыбка Сынмина, от которой он продолжал краснеть, губы Сынмина, манившие так сильно, что становилось стыдно за самого себя, смех Сынмина, от которого мурашки по коже пробегали, он бы на будильник его поставил, будь возможность тот записать на диктофон. Он обычно на бумаге стихи писал, потому в последние пару дней пол в его комнате был устлан исписанными листами с перечеркнутым текстом – убирать это всё не было сил и желания. А всё потому что чувства к Киму были настолько сумбурными, настолько яркими и бьющими через край, что Чонину не хватало слов, чтобы передать всё сполна. Он попросту не знал, как всё это на бумагу в строках рифмующихся изложить. Но знал, что скорее всего стихотворение это сожжёт, как некоторые писатели сжигали свои произведения из-за чувства неудовлетворённости. Потому что Яну мало бумаги, мало перьевой ручки, подаренной мамой когда-то. Мало было всего этого, потому что всё равно Сынмин об этом не знал. А ему так сильно хотелось всё это старшему прочитать. Вот только вряд ли Ким действительно его строки стихотворные поймет, а сам он решится. Потому что Чонин считал – у него не было ни единого шанса. Сынмин 00:21 Спишь? И Чонин посмеялся сам с себя, потому что нет, не спал, писал сопливые признания тому, от кого вопрос поступил.

00:21

Ты же знаешь, что нет, так почему спрашиваешь?

Сынмин 00:21 Давай погуляем Младший несколько минут не отвечал, потому что со стула от неожиданности упал.

00:23

Сейчас?

Сынмин 00:23 Да, именно сейчас, именно с тобой С ним.

***

Чонин не знал, чего от этой прогулки ожидать, но внутри него взрывались салюты от того, что Сынмин шёл с ним за руку. Он действительно не будет её мыть больше. – Почему вдруг захотел погулять в ночь? – спросил, взгляд переведя в противоположную сторону от чужого профиля, на парк. – Потому что хотел увидеться с тобой, – и снова фейерверк в груди, в ушах – звон, рука в руке, а на лице улыбка глупая, которую старательно пытался скрыть. Черт, почему же это так похоже на ночное свидание в его фантазиях? На мгновение Чонину показалось, что он спит, зажмурился, пытаясь пробудиться, но перед глазами возникло только обеспокоенное лицо Сынмина, спросившего: – Ты чего? – Хочу есть, пошли в круглосуточный, – и со всем рвением потащил Кима за собой. Он шёл вдоль полок, заставленных продуктами, чувствуя, как старший ступал следом. В голове крутились вопросы, почему он просто не может поцеловать этого парня прямо сейчас, что значат слова «хотел увидеться», с чего ему хотеть в таком часу хоть что-то, кроме здорового сна, а сердце продолжало биться ускоренно, что он слышал его стук у себя в ушах, потому что на самом деле ему не важны были причины. Ему хватало того, что Сынмин рядом был. Чонин сгреб пару пачек рамена без раздумий, бросил на кассу, подошёл к холодильнику и достал оттуда две баночки какой-то дешевой газировки. Поставил их радом с лапшой, позволяя кассиру те пробить, а сам в задний карман джинсов потянулся за телефоном, под чехлом которого карта лежала, вот только Ким снова его опередил, отчего он воскликнул: – Эй! Ты снова это сделал! – куда бы они вместе не ходили, платил всегда Сынмин, оставляя Яна с поражением, и это так расстраивало, что хотелось состроить страдальческое лицо и спиться. Может, от этого стихи писались бы лучше, главы завершались быстрее, Чонин проверит это как-нибудь обязательно. – Слушай, Ким Сынмин, – начал младший, ногами болтая и кипяток в лапшу заливая. Парень в ответ промычал, голову на него подняв. – Ты когда-нибудь влюблялся? – старший подавился лапшой, и Чонин забеспокоился, но взгляда поднять на того не смог от смущения. – Не знаю, – не знает. – Я никогда раньше ни в кого не влюблялся, потому понятия не имею, что это значит, – что ж, попытаться всё-таки стоило, он пихнул себе в рот побольше лапши. – Однако есть человек, который мне симпатичен как личность, и, наверное, в него я и влюблён? – пальцы крепче схватились за деревянные палочки, и Чонин тяжело сглотнул, чувствуя неприятную боль в области солнечного сплетения. Всё слишком сложно. – А что насчёт тебя? – у Сынмина в руках зашипела газировка после открытия баночки. Ян долго думал что ответить. Сказать всё как есть или такими же тайнами, как старший? Соврать, что никогда подобного не испытывал, или признаться, что всю жизнь мечтал это чувство ощутить? Ну почему, когда так нужно, он не может собрать смелости высказать всё откровенно? – Я посвящал человеку стихи, это считается влюблённостью? – улыбнулся криво, когда глаза Кима увеличились в несколько раз. Чужое лицо казалось забавным, и от этого в груди разлилось тепло. – Стихи? – громкий выдох раздался по круглосуточному, нарушая успокаивающую тишину. Чонин налился румянцем. – И какой была реакция, когда этот человек прочёл? – голос чужой с каждой секундой становился всё глуше. – А..ну, никак. Он ведь их даже не читал, да и навряд ли когда-нибудь, я не решусь их ему показать. Проще сжечь, – махнул он рукой, отпивая газировку, что обожгла горло, заставив поморщиться. Больше они не разговаривали. Наверное, неуместно было со стороны Чонина начинать подобный разговор, потому что после него оба чувствовали себя, очевидно, неловко и непривычно. Ему бы хотелось обернуть время вспять, потому что диалог этот оказался ошибкой, от него ещё более грустно стало, и он не знал, как сможет после такого уснуть. Видимо, снова придётся всю ночь бодрствовать и втыкать в потолок с ворохом мыслей, не позволяющих сомкнуть глаз. Обратно до дома Чонина они больше не шли за руку. – Если вдруг снова захочешь увидеться – пиши. Я никогда не откажу, – он руки в кулачки сжал, глаза с носков своих ботинок на лицо парня напротив переведя. – Если, конечно, простишь меня. – За что? – удивился, а Чонин в ответ лишь нервно усмехнулся и сделала шаг вперёд, встав вплотную. – За это, – и прильнул на долю секунды к губам, оторваться от сладости которых оказалось неимоверно сложно. Восхитительно. Он, должно быть, сошёл с ума. – Чонин, – одними губами пробормотал старший, пальцами влажного рта коснувшись. – Можно мне почитать твои стихи? Ты сказал, что никогда не решишься их…мне показать, но, – Чонин выбрал бежать, словно трус. Судорожно набирал код в домофон, руки предательски дрожали, но на что он надеялся? Здесь невозможно сбежать, через несколько мгновений Ким уже у него за спиной стоял, за руку дернув и к себе лицом развернув. А может он сам хотел, чтобы его поймали. – Ты идиот, – только и бросил старший, прежде чем по новой поцеловать, теперь уже по-настоящему, теперь уже искренне, глубже, со всей своей влюблённостью. – И я тоже, – шёпот, дыхание горячее на подбородке, подкашивающиеся ноги. Он был на грани безумия. Если это был сон, то он не хотел просыпаться.

***

Чонин обхватил чужое лицо ладонями, отвечая на поцелуй с той же жадностью и отчаянием, стоило им завалиться к нему в квартиру. Верхняя одежда для холодной ночи показалась обоим уже лишней, потому осталась без угрызения совести брошена в прихожей. Ему думалось, что он тонет без шанса на спасение, захлебываясь в эмоциях, обуревавших его. Все предостережения, все страхи, которые он так тщательно лелеял в своей голове всё это время, рассыпались в прах с каждой новой секундой под напором этой всепоглощающей страсти, тянувшейся влажными дорожками у него на шее. Он больше не мог сопротивляться, отчаянно не хотел.

      Я помню взгляд, случайный, мимолетный,

И дрожь в руках, нежданную совсем.

Как будто ток, пронзительный и явный,

Прошелся вдруг по венам моим всем.

Сынмин замер, уставившись на Яна, что с хитрой улыбкой продолжал бормотать рифмованные строки.

Плевать хотел на шишку от удара,

На то что сладость выпала из рук,

Я должен был сказать тебе хоть что-то,

Но замолчал внезапно для обоих вдруг.

А ты зачем-то начал извиняться,

Вот только врезался в тебя никто иной как я.

Однако в чём я мог тебе признаться?

В том что очаровал, паршивец, ты меня?

– Всё, прекрати, – Сынмин уткнулся лбом в его плечо, Чонин чувствовал чужую улыбку, но Кима ослушался, продолжив даже тогда, когда мурашки по телу бежали, а голос срывался от поцелуев, оставляемых на его открытой коже. Сам ведь около подъезда просил их прочитать.

О, нет, то было б слишком глупо.

Хотя чего ты ждать мог от меня?

Я тот, чьё сердце с взгляда первого

Симпатией так просто выбрало тебя.

Его руки нашли себе место под чужой футболкой, очерчивая с упоением рельеф тела. Сынмин время от времени вздрагивал, глубоко дыша у него над ухом, и это заводило до покусанных губ и ухмылки, в которой уголки рта расплывались. Внизу живота приятно тянуло, и он вновь прильнул к любимым губам, пальцами в волосы каштановые зарываясь. Комната Яна встретила их приятным запахом ароматических свечей, которые младший любил зажигать по вечерам, и листами, разбросанными по полу.

А я ведь правда думал – бредни всё,

Но сейчас ночь, а я пишу.

Пишу о том, что не помочь

Ни мне, ни миру моему,

Такому странному, влюблённому и твоему.

– Это всё черновики? – пробормотал Ким в губы Чонина, оставляя смазанный поцелуй на порозовевшей щеке. – Я закончил писать за несколько минут до того, как ты отправил мне сообщение, – Сынмин стянул с него лонгслив, и по телу пробежали мурашки, когда чужие руки очертили его плечи и грудь. Изо рта вырвался судорожный вздох, когда его на кровать толкнули, и голова его в подушке утонула.

Я так давно хотел тебе себя всего отдать,

Ведь сердце, словно бабочка в силках,

Трепещет, бьется, рвется на свободу,

Чтобы тебя я мог обнять.

Чтобы прижаться мог к тебе и губ коснуться столь желанных…

– Чёрт, Ян Чонин, ты невероятен, – бросил старший, снимая с себя футболку, кидая её туда же, куда и вещи младшего. По комнате раздался шелест листов, разлетевшихся под дуновением ветра. – Продолжай, я хочу услышать полностью, – поцелуи на груди и ниже заставляли мычать в наслаждении. – Ты же до этого просил прекратить, уже передумал? – в отместку за попытки съязвить Ким притянул Чонина к себе ближе за бёдра, чем вызвал пораженный вскрик, а после глухой стон в глубокий поцелуй. Ему казалось, что он вот-вот взорвётся.

Мне неловко думать о таком похабном,

Чувствую себя странно, скажи, что для тебя я нормальный,

Скажи, что для тебя я кто-то,

Скажи, что я больше, чем первокурсник, которого тебе поручили в начале года.

Тогда была чудесная погода,

А ты в глазах моих – прекраснее в сто крат.

– Если тебе было неловко думать о поцелуях со мной, то, решусь спросить, как ты чувствуешь себя сейчас? – Чонин посмеялся, волосы чужие себе на палец накрутив, чтобы после ладонью щеку парня накрыть и прошептать: – Я счастлив, – вновь в поцелуй утянув.

Но ничего, если я вдруг безнадёжен,

Если не снился тебе я никогда.

Ведь ты мне – да,

И если узнаешь об этом, я точно сгорю от стыда, из дома не выйду никогда,

Поменяю страны, города,

Как будто у меня с английским проблем не было всегда.

– С чего ты взял, что безнадёжен? – В тот момент я так думал, – Сынмин ничего не ответил, потянулся к пряжке ремня и змейке на его джинсах, прежде чем стянуть те и отбросить со слышным лязгом. Теперь Чонин и правда хотел убежать куда-нибудь в другую страну. – Плохо думал, – и вот снова он так улыбнулся. Невыносимо, так же, как и поцелуи, что оставались влажной россыпью чувств на внутренней стороне бедра. Он под пальцами сжал одеяло, тихий стон издав.

И пишу я сейчас роман.

Ты рад? Я же тебе наконец рассказал.

У меня только финал недописан,

И я хотел бы, чтобы ты потом прочитал.

Но, если честно, я всегда мечтал,

Чтобы ты меня до дрожи в ногах целовал.

Он цеплялся за чужие плечи, словно утопающий за соломинку, боясь отпустить, боясь потерять навсегда эту связь, этот момент, эту секунду, казавшуюся вечностью. Его тело горело из-за пламени в груди, щеки пылали – он чувствовал это, а каждая клеточка жаждала всё больше прикосновений, близости, полного растворения в том, кто пальцами его талию сжимал и что-то несвязно бормотал, до одури смущающе смотря на него. Чонин об этой ночи тоже напишет, завтра утром смущаться будет, но напишет. Ведь он нашёл свою музу, нашёл того, кого можно без остатка любить, кому можно отдаться полностью без страха; того, кто и сам будет любить его самым нежным образом. Ведь Ким Сынмин всегда таким был, а он в этом человеке нашёл всё, что так сильно желал.