messy.

Отношения с Сонхуном похожи на хаос. В один день он может ластиться к рукам, просить об объятиях и поцелуях. В другой день делать вид, что они незнакомцы друг другу. На третий — виновато тупить взгляд в пол и умолять о прощении, обвивая ледяными руками талию и губами касаясь чужих губ. Но если за первым днём приходит второй, а за вторым наступает третий, значит, Чонсон сам позволяет случаться этому беспорядку? Сонхун может кусаться, зализывать засосы, а может рычать и зализывать уже свои раны, когда понимает, что сорвался снова. Может обниматься днями напролёт, не стесняясь своей привязанности, а может избегать любых прикосновений. И если всё это случается, значит, не такой уж — это беспорядок? Если они ещё здесь, значит, всё нормально, и Чонсон просто зря переживает? Не факт, конечно, потому что Сонхун жмётся, удерживает за бёдра, прислоняясь своей грудью к его спине, встречая каждый настороженный взгляд, брошенный в их сторону, и покачивает их в такт музыке. В руках Чонсона бутылки с пивом, в глазах — застывшая обречённость. Он позволяет мокрым поцелуям рассыпаться на его оголённой шее, шелестящему шёпоту касаться ушей и пальцам сжимать ткань брюк, слишком увлечённый тем, чтобы не пролить алкоголь на пол. В ушах звенит очередная попсовая песня, и он чувствует клыки Сонхуна на своих губах. Они целуются, скрытые тенью холодильника, переплетаясь языками, и Сонхун бережно разворачивает их, усаживая его на стол. Чонсон покорно отставляет пиво, обхватывает его лицо ладонями. Не знает, сколько уже выпил, раз не стыдится их позы посреди кухни, но ответы не ищет. Знает лишь то, что Сонхун хватает его за запястье, тащит на второй этаж и раздевает в первой попавшейся комнате. Давит на угловатые плечи, вынуждая сесть на кровать, избавляется от своей одежды и нависает сверху. Затуманенный взгляд застревает на бледной груди, Чонсон выдыхает. Выдох громом разносится по комнате, Сонхун пальцами цепляет острый подбородок и поднимает его голову. Молчит, но глазами говорит больше, чем может выразить языком, и слизывает капли пота с его лба. Этого достаточно. Чонсон заползает на кровать, призывно расставляя ноги и жмурясь, пока зубы терзают губы. Сонхун всегда готов, смазка и презервативы всегда при нём, и сейчас он тоже не медлит, присоединяясь к нему и оглаживая ладонями его икры, скользя вверх и обхватывая колени. Пути назад нет. Они не говорят во время секса. Бывает, в дни просветления Сонхун осыпает его комплиментами, шепчет, как ему повезло и как он влюблён, но в остальное время немногословен. Чонсон, чей рот обычно не закрывается, прикусывает язык. Прочие звуки заменяют слова. Сонхун подготавливает быстро, времени с их игр в душевой прошло немного, раскатывает по своему члену презерватив и входит в него медленным движением. Они раскачиваются, подбирая темп, удобный обоим, и Чонсон целует его. В игривые дни Сонхун подставляется ему, позволяя оседлать себя или направлять, в остальные — подкладывает под поясницу подушку, отсасывает и втрахивает в матрас. Иногда без долгих прелюдий, иногда осторожничает, зависит от настроения. Но никогда. Никогда не отдаёт контроль Чонсону. Чонсон не претендует. Он сжимается вокруг Сонхуна, скрывая лицо за скрещёнными запястьями, насаживается на его член и свистяще стонет. Ему хорошо. Сонхун меняет угол проникновения, ускоряет темп, губами скользит по бронзовой коже и оставляет укусы-засосы на ключицах. Локтем упирается в матрас возле его головы, второй ладонью сжимает талию, ожидая на утро синяки в том же месте, и резко подаётся вверх, утягивая в поцелуй. Поцелуй без лишней нежности, с языком и зубами, слюной, остающейся на щеке Чонсона. Он большим пальцем стирает её и впервые за вечер смотрит слишком осознанно для выпившего человека. Толкается глубже, попадая в нужное место, и Чонсон выгибается дугой. Прижимается к нему, обнимая за шею. На спине явно разодранные в кровь полосы. Сонхун не жалуется. — Так красиво сегодня выглядишь, так хорошо меня принимаешь. Мне хорошо с тобой, так-так хорошо, — Чонсон стонет, бездумно кивая в ответ. — Хэй, Дже-я, посмотри на меня. Он едва распахивает глаза, не заметив, когда зажмурился, и Сонхун вновь его целует. Музыка на фоне превращается в белый шум, как всё пространство вокруг них, потому что атмосфера неожиданно меняется. Весь вечер до Сонхун, хоть и не отходил от него ни на шаг, вёл себя довольно отчуждённо, не вмешивался в диалоги, не спешил на танцпол и не дразнил его, просто был рядом. Сейчас даже прикосновения кажутся мягче. Теплее. И температура в комнате повышается сразу на несколько градусов, переваливая за норму. Темп становится медленнее, Сонхун явно наслаждается этим, вжимаясь в него, и стонет ему в рот. Что изменилось, Чонсон не скажет, но разрывает поцелуй, не сдерживая лёгкой улыбки. Кладёт ладони на раскрасневшиеся щёки и оставляет почти целомудренный поцелуй на его лбу, вновь прикрывая глаза и вынуждая склониться вслед за собой. — Это так правильно, Дже-я. — Что именно? — он с трудом выдавливает из себя слова, и Сонхун чмокает его в лоб, убирая взмокшие прядки волос. — Быть здесь, с тобой. Правильнее места и человека не придумаешь. И плевать, что они занимаются сексом — нет, любовью со всеми нужными чувствами, — в доме общего знакомого, плевать, Ёнджун-хён, думается ему, против не будет. Наоборот порадуется, если они во всём разберутся, но Чонсона этот беспорядок устраивает. Сонхун без него не сможет, они уже сотни раз в этом убеждались. Сонхун зависим. — Ох, Дже-я, — он накрывает его член ладонью, двигая рукой и тазом одновременно, и тычется носом в его висок. — Дже-я, я даже говорить рядом с тобой не могу, в голове хаос такой. Чонсон снова стонет, наконец получив возможность не скрываться. — Но я хочу, чтобы ты знал, что я люблю тебя, Дже-я… На полуслове Сонхун обрывается, толкнувшись глубже, и вместе со стоном продолжает повторять ему, словно мантру, словно это то единственное, что заполняет все его мысли и сны, когда он закрывает глаза. Чонсону только это и нужно. — Будь со мной, рядом, только здесь. Будь моим, будь моим, Дже-я. Они выдыхают синхронно, целуясь и цепляясь друг за друга, и Чонсон ловит каждый момент сегодняшней ночи, не выпуская Сонхуна из своих рук, даже когда они кончают. Сонхун, посмеиваясь, тянется к куртке за небольшой упаковкой влажных салфеток и стирает с него все следы. После оргазма Чонсон двигается заторможенно, разрешая позаботиться о себе, и ему только в радость помогать одеться снова. Поправляет ворот поло, разглаживает складки на своём лонгсливе и выводит их из комнаты, помогая спуститься на первый этаж. Пока Сонхун заказывает такси, Чонсон прощается с немногими друзьями, оставшимися в доме, и поскорее выходит на улицу. — Я не забыл всё, что ты мне говорил сейчас, — он с озорной улыбкой оборачивается к Сонхуну, и тот, убирая телефон в карман косухи, раздражённо закатывает глаза. — Я достаточно трезв для этого. — Да… Я знаю. Чонсон хмыкает, поднимая взгляд на ночное небо. Звёзд не видно, но в хорошие дни Сонхун говорит, что ему не нужна ночь, чтобы видеть звёзды. Он смотрит на Чонсона и видит в его глазах всю звёздную карту и своё будущее. — Безнадёжный ты идиот, Пак Сонхун. — Да, это я тоже знаю. В спокойные дни Сонхун, набираясь храбрости, часто говорит, что любит его. В спокойные дни Чонсон отвечает ему взаимностью. Сегодня — не спокойный день. Чонсон даже на заднем сиденье такси с рукой Сонхуна в своей и городом за стеклом так и не говорит «я тебя люблю».