Baciami

      Даже столько лет спустя, Витторино не научился целоваться. Его попытки остались где-то на уровне неумелого неловкого подростка, который, при попытке поцеловаться, вгрызается в партнёра.       Не то, чтобы ему было, с кем практиковаться. Аккарди и Юлик, пожалуй, мало его интересовали, как и Витторино их. Будучи озабоченными друг другом, они постоянно оставляли третьего позади. Витторино приносил им странное хрючево из церкви, они им упарывались, Аккарди и Юлик липли к нему, потом все трое засыпали, а на утро будто ничего такого и не было.       В Россо Кадере остался всего один человек, который интересовался жизнью Витторино чуть больше, чем "как у тебя дела?" Впрочем, священник не очень-то ценил эти попытки. Это имело значение раньше, а теперь вызывало странный дискомфорт. – Витторино! Витторино! Ты где? – голос Габриэля доносится с внутреннего двора церкви. Витторино морщится. Вечно Габриэль приходит без предупреждения и всегда считает нужным поорать, а не зайти по-человечески. Не то, чтобы в таком случае священник отнёсся бы к этому более дружелюбно, но так хотя бы шума было меньше. Габриэль как будто специально игнорировал все нормы приличия.       В ответ на это, сверху на глупую голову прилетает небольшой камень. Мужчина хватается за затылок и оборачивается в недоумении. Витторино виднеется в одном из верхних окон и кивком приглашает внутрь, после чего просто скрывается. Вот так всегда. Он и сам, вместо того, чтобы позвать внутрь и проводить, кидается в Габриэля камнями и уходит. Кажется, жизнь в Базилике обошлась с ним недобро. Габриэль давно успел это понять, но так и не вытянул ни единого слова о том, что действительно здесь произошло. – Ну ты и лапоть, Ви. Хотя я уже начинаю втягиваться в твои прятки, – отшучивается Джордано, поднимаясь по ступенькам к Витторино. – Поздравляю. Ты мог бы и позвонить.       Габриэль глупо моргает и отшатывается. Священник действительно выглядит недовольным и злым, как собака. – Подожди, ты правда обижаешься? Ты серьёзно? Господи, Витторино, купи себе нормальный телефон, не заставляй меня каждый раз пользоваться этим дисковым старьём в офисе!       Слова, кажется, задели Витторино, он даже вытянулся. Выпрямленный он был похож на здоровенную тонкую корягу. – Я что, похож на идиота?! – Джиордано поджал губы и посмотрел в сторону, цыкнув.       Конечно, Витторино рассказывал, что собирает на ремонт этой рухляди. Господи, безумец! Он действительно надеется, что церковь снова восстанет, хотя сколько бы он не копил, денег на восстановление Базилики хотя бы наполовину нужно собирать всем городом. – Извини. Хорошо? – Габриэль разводит руками, сверлит взглядом, на что священник потирает глаза. – Si. Пойдём.       Здесь по-прежнему воняет плесенью и гибелью. От этого места у Габриэля мурашки, хотя трусом он никогда не был. Куда больше его пугало спокойствие Витторино. Иногда Габриэль пытался понять, точно ли это тот самый Витторино, которого он знал. Это был он и не он одновременно. Кажется, такой же молчаливый и отстранённый, каким был на Капри много лет назад, но явно похудел. И стал более острым. И больше не разговаривает с Габриэлем обо всём на свете. И ещё живёт в старой церкви, как рак-отшельник, несмотря на то, насколько абсурдным и лишённым хоть какого-то смысла было это решение.       Габриэль видел, что вообще-то он боится Базилики. Само её нутро ощущалось живым и пульсирующим. Она наблюдала, пыхтела и скрипела. Ломилась под грузом собственной боли и ужаса былых дней. Габриэль чувствует запах воска и гнили, Витторино – запах религиозного насилия. – Зачем пришёл? – Да я, в общем-то, как обычно, – Габриэль демонстративно поднимает сумку. Витторино поджал губы. – Я тебе сегодня даже готовил сам.       Габриэль звучит так гордо, что кажется, будто он свернул горы. Священник открывает перед ним дверь в комнату. Всё как в родном доме на Капри: узкая металлическая кровать, крест и куча старья. Комната преступно тесная с какими-то вырвиглазными стенами, цвет которых давил на голову. Габриэлю искренне здесь не нравилось. Всем своим существом от отторгал и отрицал старую Базилику. Это странная смешная фантазия, не может такое жуткое место и вправду стоять и носить статус дома Божьего. Но что более важно: не может его друг здесь жить... Но он жил.       Отказавшись от нормального питания, режима сна и чистой одежды. У Витторино здесь не было душа, не было не порванных лохмотьев, не было ничего свежего из продуктов. Это же даже не жизнь, это просто существование! Габриэль на его фоне просто пышка, потому что в его Вселенной отказать себе в булке с кофе после работы – кощунство.       Усевшись на кровать, он разложил перед священником несколько контейнеров, ещё горячих. Витторино переминался с ноги на ногу и перебирал складки шарфа в трясущихся пальцах. – Значит, это я сам пытался приготовить, тут паста. Я её подогрел перед тем, как нести к тебе. Здесь, – он показал на комочек фольги. – мясо, и–...       Витторино слушал и слушал, пока Джордано всё говорил и говорил. Он уже чувствовал запах еды, даже сквозь упаковку. В такие моменты он был готов накинуться на предложенное как дикое животное на добычу. С тех пор, как Габриэль узнал, как и чем живёт Витторино, священнику выпала счастливая возможность перестать клянчить еду раз в неделю в доме Юлика и больше не доставать Аккарди с просьбой сделать что-нибудь съедобное. – Витторино? Ты вообще слушаешь, что я говорю? – голос Габриэля вытягивает священника обратно в реальность. Он несколько раздражённо выдыхает. — Да-да. Спасибо, – он поспешно принял контейнеры и просто убрал их на стол. Габриэль проморгался. – Ты даже не попробуешь? Витторино стрельнул глазами: – Нет. Ещё мне не хватало, чтоб ты смотрел, как я ем, – хотя есть очень хотелось, последовал жёсткий отказ. Священник молча встал у противоположной стены и сложил руки на груди. Джордано явно задели его слова: он насупился и поджал губы. Старался, старался, и на тебе! – Нет, всё, хватит с меня! – он всплеснул руками и поднялся с кровати. Та была столь небольшой, что Габриэль иной раз думал: помещается ли там вообще Витторино? Священник и бровью не повёл. Однако несколько отстранился. – Тебя не устраивают мои личные границы? – Меня не устраивает то, что с тобой стало от нахождения здесь, – Витторино оскалился. – В чужой монастырь со своим уставом не ходят, Габриэль. Витторино навис над ним, как согнутое дерево, давая понять, кто здесь главенствует. – Это моя Базилика, мой дом и ты приходишь сюда без приглашения, – заявление повергло Габриэля в шок и, выдержав секунду возмущённого молчания, он ответил: – Я пытаюсь тебе помочь! Витторино цыкает и кривит губы: – А я разве просил об этом?!       Застанный врасплох, Габриэль сглатывает и всё таки смотрит в пол. Не в силах признать поражение и не в силах отрицать его. Что-то среднее. – Ну я... Я волнуюсь и–... – Нет! Даже не думай продолжать.       И Габриэль действительно больше не продолжает. Мирится с тем, что Витторино психованно отворачивается от него и в комнате остаётся только звон аксельбанта Габриэля. Тот разочарованно вздыхает, трёт переносицу. И когда его любимый Рин стал таким невыносимым и закрытым? – Я могу уйти. Это я и сделаю, извини, – виновато, но строго бормочет Габриэль и разворачивается. Касается дверной ручки, но сзади раздаётся удар. Джордано на секунду замирает и чувствует, как внутри всё моментально оборвалось. И металлическая ручка вдруг становится ещё холоднее, чем она есть.       Он оборачивается и замечает, что Витторино бьёт стену руками и ногами. Потом останавливается и единожды, но от чистого сердца ударяется головой. Габриэль почти подпрыгивает и осторожно подходит сзади, кладёт руку на плечо, невербально задавая вопрос и пытаясь предотвратить попытки Витторино превратить свою голову в разбитую тыкву. – Блять, ну почему всё так сложно?! – выпаливает Витторино, даже не кому-то конкретному, а просто в воздух. Вопрос на засыпку для Вселенной. И Габриэль почти физически ощущает, как по Витторино бегут трещины, как по хрупкой вазе. Может ли сломаться то, что уже было сломано однажды? Безусловно, да. – Рин, я не понимаю, – отзывается Джордано, потирая переносицу. Витторино не смотрит, только злобно шипит проклятья. И это священник... – Скажи ты прямо, с каких пор ты мне не доверяешь?       Глаза Витторино впиваются в Габриэля, сурово протыкая взглядом, как копьём, и заставляя мерзкий страх течь по ногам и рукам. – Ровно с тех пор, как я здесь. Базилике всё равно на то, чем ты был. Она заставит подчиняться своим законам, – священник садится на край кровати и закрывает голову руками. – В неписанных законах Базилики нет никаких Габриэлей и уж тем более влюблённостей в них.       Габриэль опешивает и молча хлопает глазами. В голове что-то переворачивается, растрясая порядок мыслей и превращая порядок в анархию. Влюблённость в Габриэля Джордано. Он вспоминает их первый поцелуй. Случайный, так, в качестве эксперимента. Потаённая полянка в сердце Капри и они: молодые, разомлевшие и отданные друг другу. Габриэль любил Витторино, а Витторино – Габриэля.       Однажды под вечер кто-то из них случайно завёл тему романтики. Витторино лежал у Джордано на коленях, подложив руки под голову, и рассуждал. Габриэль отрицал то, что он опирался на религию и обхаркал все аргументы Витто. Тот, в свою очередь, начал пинаться и щипать ногу Габриэля. Потом закувыркались, завертелись, ломая траву под собой и хохоча так громко, что в самой Италии слышно было.       Внезапно их неловкий оползень остановился и Габриэль оказался над Витторино. Дышали быстро и тяжело, красные и взъерошенные. Витторино заморгал. Габриэль поджал губы. Взгляд друг от друга не отводили и потребовалось всего мгновение, чтобы Джордано налёг сверху, как большое одеяло, смял под себя Витторино и поцеловал. Витторино его обнял, отвечая неумелыми странными попытками поцеловать с такой же любовью. Сердце Габриэля стучало громко, гулко, пытаясь дозваться до витториненого.       Габриэль всё помнит. Извинения в бормотаниях, вкус Витторино и его касания. Даже спустя годы, проведённые в Россо Кадере, Джордано остался верен той версии себя, жившей на Капри и любившей Витторино. Витто тоже должен был всё помнить.       Но что в голове у самого Витторино? То одному лишь Богу известно. Габриэль растерянно чешет затылок, совершенно сбитый с толку. – Тогда зачем же ты... Ну, сам понимаешь... – слова не шли. Сформулировать вопрос было трудно да и самому Габриэлю казалось, что, разговаривая о поведении Витторино, он бросает дротики с ядом в живую мишень. – Не могу потому что по-другому! Не могу и всё, блять!       Сначала Витторино умолкает и выдыхает. Габриэлю даже показалось, что он после этого совсем уменьшился. Потом священник неожиданно продолжает. – Я должен был любить только Базилику. Она привила мне это. Она живёт внутри меня. – Но разве можешь ты любить то, что тебя уничтожает? – восклицает Габриэль, чувствуя то, насколько жалко ему Витторино. Неужели ему проще любить Базилику, чем Джордано? – Могу. – И даже больше, чем меня? Молчание. Снова. Тягучее и сильное, как железный кулак, ударяющий по голове. – Нет.       Габриэль подходит ближе. Под напором Габриэля Витторино поддаётся и ложится на кровать. Сначала он непонимающе и настороженно оглядывается. – Габриэль?       Джордано молчит. Медленно вкладывает свою ладонь в его, сжимает между пальцев и крепко держит. Витторино начинает учащённо дышать и мотать головой. Его резко охватывает страх и всё внутри холодеет. Кажется, замирают все процессы в организме от животного первобытного ужаса.       Движения скованы. Пробивает на воспоминания. Кожаные ремни, стерильный запах операционной и звенящее над ухом "Хороший кролик". Мало кислорода и много боли. Видения. Что-то сдвинулось в голове. Что-то стало не так. Врач спокоен. Вытирает лоб и приближается к лицу Витторино, хватает его за подбородок и вертит руками. Витторино охота завыть раненой собакой, но из горла вырываются только сдавленные всхлипы и он беспомощно открывает и закрывает рот. Витторино начинает дёргаться у Габриэля в руках. – Отпусти меня, пожалуйста! Отпусти, блять, я больше не буду ничего говорить, только отпусти! – Я хочу совсем не этого... – растерянно произносит Габриэль, замечая, насколько паническое выражение лица сделалось у священника. – Видишь, я ничего не делаю. Тебе нечего бояться, это же я, – Витторино дёргается в последний раз, упираясь ногами в простынь и тщетно сбивая её. Данте в его снах говорил также. За этим обычно не следовало ничего хорошего. – Они называли нас кроликами, Габриэль! Кроликами! – Витторино почти задыхается, – Глупые, беспомощные... Попав в капкан, мы не могли отгрызть себе лапу! Это они виноваты, а не я! – Витторино быстро моргает и тяжело, часто дышит, как будто ему не хватает кислорода. Он отрицательно машет головой, а Габриэль не осознаёт, что именно он отрицает, но у него сжимается сердце. Кажется, от беспомощности перед обстоятельствами всё нутро Габриэля кровоточит. Он ничего не сделал, чтобы спасти Витторино тогда и ничего не может сделать сейчас. – Конечно, это не твоя вина. Веришь? – почти обречённо спрашивает Джордано, заглядывая прямо в глаза. Там дыра без дна. Взгляд Витторино замыленный и по небритой щеке течёт непрошеная слеза. Священник цедит воздух сквозь зубы. Ему по привычке хочется согласиться, не думая, только бы больше не трогали, оставили в покое. В его воображении танцуют странные абстрактные картины, совершенно несопоставимые с реальностью. – Они меня изуродовали! – он изгибается в спине, стонет болезненно и как будто норовит сломать себя всего. Габриэль не позволяет. Продолжает держать, сохраняя спокойствие, но чувствуя, как от испуга немеют конечности. Он боится, что если отпустит, то Витторино сделает что-нибудь с собой или с ним.       Габриэль сглатывает вязкую слюну. Сердце его бешено стучит, как ошалевшая птица в клетке. Витторино изливает на него то, что копил в отравленной душе несколько лет. Джордано поражается, как может настолько покалеченный человек оставаться человеком. Габриэль чувствует нарастающий звон в ушах.       Это всё случилось не с кем-то другим, а с Витторино. С Витторино, которого он любил, как верная собачонка. С Витторино, который делился с ним секретами. С Витторино, который целовал его. И что-то в голове резко обрывается, оставляя пустоту после себя. Только голый звук голоса Витторино, бьющий, как оголённый провод током. Священник под ним бьётся раненым сумасшедшим зверем, захлёбываясь в рыданиях. Габриэль не знает, что ему делать. Кажется, у него внутри вообще ничего не осталось. Короткие, но бьющие без промаха фразы Витто вытащили все внутренности из него.       Под ним комок напряжённых и воспалённых нервов, набитый ядом прошлого, ужасными опытами и бесчеловечностью людей, выдаваемых за врачей. И Джордано даёт Витторино излить всё до последней капли. Выблевать из себя каждое слово о страшной Базилике и о том, как его терзают кошмары. О том, что его преследуют призраки, крики усопших и запах спирта.       Когда наконец Витторино обмякает, словно маленькая мёртвая птичка, Габриэль позволяет себе замереть ещё на секунду, рассматривая острый подбородок, растрёпанные волосы и крупные капли слёз, медленно ползущие из покрасневших глаз. Габриэль отмечает, что Витторино прекрасен и теперь. Всегда был меланхолично великолепен.       Он аккуратным ласковым движением проводит пальцем по щеке, собирая влагу. Наконец ослабляет хватку, убеждаясь, что священник не навредит себе. Осторожно обхватывает его лицо руками: – Я всё ещё тебя люблю, – констатация факта. У Витторино расширяются глаза, он глупо моргает, словно совсем не понимает, о чём речь. – И ты разреши себе. Верь мне, ладно?       Священник поджимает губы, будто сейчас спрячет лицо в складках одежды и не покажется больше. Руки его дрожат. Он впивается в ладонь Джордано и прижимает её к своей щеке сильнее, пытается насытиться давно знакомыми и самыми важными касаниями. Сжимается в клубок и Джордано заключает его в крепкие объятия, прижимает макушку к своей груди. – Слышишь, как сердце бьётся? Оно тебя зовёт. Всегда звало.       Витторино проваливается в небытие. Под кожей Габриэля пульсирует сердце, стучащее так громко и отчётливо, что, казалось, нарочно проникает в мозг Витто, заполняя собой всё. Священник сжимает одежду Джордано, поспешно кивает. – Слышу. Оно живое, – Витторино знает, что Габриэль реальный. Вот оно, стучит его сердце, к которому он прижал Витто. Оно самое настоящее, здесь и сейчас. Оно бьётся для Витторино, нежно и преданно. Ни лающего смеха, ни затвора, ни криков. Только дыхание и сердцебиение Габриэля. Его запах. Его тепло. Витторино обвивает руки и ноги вокруг чужого тела. – Я тебя никуда не отпущу больше, – Джордано улыбается. Он и не собирался. Больше не соберётся. – Да куда уж я от тебя теперь.       Они лежат так ещё, кажется, вечность. Позволяют друг другу вспомнить морской бриз Капри, запах лимонов, лимончелло, вечерние прогулки и посиделки в кафе. И то, как они кружились на берегу, промочив ноги в морской пене, а потом засыпали друг друга поцелуями. Наконец, священник слегка отстраняется и, замнувшись на секунду, выдаёт: – Так ты... – Витторино сглатывает, не замечая, как начинает перебирать складки шарфа. – Ты бы поцеловался ещё раз с другом? – Хоть сотню раз, если это будешь ты.