While we are alive

Пожалуйста, только живи Ты же видишь, я живу тобою Моей огромной любви Хватит нам двоим с головою

Земфира - "Хочешь"

***

— Привет! — раздался звонкий голос где-то сбоку. Лекса не сразу поняла, что обращаются именно к ней. Её внимание было рассеяно: она рассматривала высокие стены Полиса, слушала шум людской толпы, вбирала в себя этот новый, незнакомый ей мир. Голоса, запахи, движение — всё казалось слишком ярким, слишком живым. Осознание пришло только тогда, когда перед ней неожиданно появилась девочка — белокурая, с озорным взглядом и широкой, по-настоящему лучезарной улыбкой. Она буквально излучала тепло и непринуждённость, и это сильно контрастировало с суровой, сдержанной атмосферой города. — Ты же Лекса, верно? — спросила незнакомка, наклонив голову набок и изучающе посмотрев на неё. Лекса замерла. Сердце на мгновение учащённо забилось. Она не понимала, откуда эта девочка знает её имя. Но спустя секунду всё же коротко кивнула, сохраняя внешнее спокойствие. Пусть внутри и скреблось недоумение. — О тебе тут все сейчас говорят, — с лёгкой усмешкой продолжила девочка, будто почувствовав растерянность шатенки. — Одна из новых новициат, причём одна из первых. Все об этом говорят. О, и я Костия, кстати, — добавила она с лёгкостью, будто представлялась старой подруге, и протянула руку. Лекса взглянула на неё — тонкие пальцы, крепкое запястье, уверенное движение. Она нерешительно протянула свою ладонь в ответ. Рукопожатие оказалось неожиданно крепким, но не грубым. Что-то в этой девочке сразу вызывало доверие... хотя и сбивало с толку. — Ты ведь здесь ещё не осматривалась? — продолжала Костия, уже с воодушевлением, — Давай я покажу тебе город! Я тут каждый угол знаю! Эта навязчивая энергия, резкая, как глоток холодного воздуха, застала Лексу врасплох. Девочка говорила быстро, с горящими глазами, и казалось, что уже мысленно тянет её за собой по улицам. Лексе показалось, что та едва сдерживает себя, чтобы не схватить её за руку прямо сейчас. — Ну, я даже не знаю... — пробормотала Лекса, немного отстраняясь, и бросила взгляд в сторону. Её взгляд быстро нашёл фигуру наставницы — Анья стояла в тени ближайшего каменного столба, неподвижно, словно высеченная из камня. Её глаза, холодные и внимательные, были направлены прямо на них. Лекса, не сказав ни слова, посмотрела на неё с лёгким вопросом во взгляде. Неуверенность пробежала по её лицу, почти незаметно, но Анья уловила её. Некоторое время она молчала, как будто оценивая ситуацию, а потом чуть заметно кивнула. Одного этого кивка было достаточно. Шатенка облегчённо выдохнула и повернулась обратно к Костии, на лице появилась лёгкая, едва заметная улыбка. — Ладно. Идём, — сказала она. Костия просияла, как утреннее солнце, схватила её за руку и потянула вперёд — прямо в шумный, пёстрый мир торговых улиц Полиса. Воздух здесь был насыщен запахами пряностей, свежей выпечки, горячего металла и дыма. Торговцы перекрикивались друг с другом, горожане спешили по своим делам, мимо пробегали дети, звонко смеясь. Всё вокруг жило, дышало, двигалось — и Лекса, едва ли успевая следовать за Костией, ощущала, как этот город начинает проникать внутрь неё.

***

Прошло два года. За это время многое изменилось. Костия неожиданно стала близкой подругой Лексы, хотя последняя вовсе не планировала заводить близкие отношения — ни в Полисе, ни среди послушников. Она всегда держала дистанцию, сосредотачивалась на учёбе, тренировках и наставлениях Титуса. Но эта белокурая девчушка, с сияющими глазами и упрямым подбородком, была слишком настойчивой — и, к тому же, настолько искренней, что Лекса просто не заметила, как из случайной знакомой Костия стала кем-то по-настоящему дорогим. Почти родной. Иногда Лекса сама удивлялась, как быстро Костия пробилась сквозь её броню. Девочка могла ворваться в комнату Лексы без стука, с каким-нибудь нелепым предложением — и через несколько минут та уже смеялась, забыв о строгости, которую старательно культивировала. Титус вечно ругался на них. Особенно когда Лекса, закутавшись в плащ и сняв сапоги, чтобы не шуметь, тайком выскальзывала из центральной башни. Всё ради того, чтобы встретиться с Костией на крыше и вместе смотреть на звёзды. Они лежали рядом, укрывшись одним одеялом, и шептались о будущем. Или же устраивали мелкие пакости: смастерят какую-нибудь подмену трав в целительской комнате, или поменяют амулеты послушников местами. Шалости были безобидными, но Титус негодовал. — Любовь — это слабость, — повторял он с неизменным упрёком в голосе, глядя на Лексу исподлобья. И Лекса, зная, что спорить бесполезно, опускала голову и покорно кивала. Но уже спустя час снова оказывалась рядом с Костией — как будто магнитом тянуло. Слова Хранителя не действовали. Как бы тот ни старался, она не могла отказаться от того света, что приносила Костия в её строгий, выверенный мир. А потом случилось страшное. Командующая погибла. Гибель была внезапной, и от этого ещё более пугающей. Созвали Конклав. Стены Полиса дрожали от напряжения. И теперь Лекса готовилась к битве, к тому, чтобы пролить кровь тех, кто рос рядом с ней. Тех, кого звала братьями и сёстрами. Она стояла в широком коридоре перед входом в зал, в броне, которая казалась ей тяжелее обычного. Голова опущена, плечи напряжены. Внутри — гулкое, предательское молчание. Мысли были чёткими, но чужими, как будто не её собственными. — Лекса! — раздался вдруг знакомый голос где-то сбоку. Лекса резко обернулась. По коридору, прорываясь сквозь охрану, бежала Костия. Её лицо было бледным, в глазах стоял страх, а губы дрожали. Маленькая, хрупкая фигурка на фоне вооружённых до зубов стражников. — Пропустите её, — попросила Лекса спокойно, но твёрдо. Охрана не двинулась с места. Лица безучастны, глаза устремлены вперёд. Тогда Лекса перевела взгляд на Титуса, стоявшего чуть поодаль. Она ничего не сказала — просто посмотрела. Сильно, пронзительно, с мольбой, которую старалась не выдать ни тоном, ни словами. Лишь глазами — полными тихой просьбы. Титус сжал губы, колеблясь, но, не выдержав этого взгляда, всё же склонил голову. — Пропустите девочку, — бросил он, и охранники послушно отступили, открыв путь. Костия не стала останавливаться. Она буквально влетела в Лексу, крепко обняв её, уткнувшись лицом в грудь. Её плечи подрагивали, дыхание сбивалось от рыданий. — Лекса… — прошептала она, вжимаясь в подругу. — Мне так страшно… Я так боюсь, что ты… что тебя… Она запнулась, задыхаясь. Слова повисли в воздухе, как неподнявшийся меч. Словно это самое "что тебя убьют" было настолько страшным, что не могло быть произнесено вслух. Лекса прижала Костию к себе крепче, поглаживая её по спине, чувствуя, как маленькие пальцы цепляются за ткань её одежды. — Эй, эй… ты чего… Успокойся… — пробормотала она тихо, почти шепотом, пряча своё волнение за привычной маской спокойствия. Но в этот момент маска едва держалась. Потому что страх в глазах Костии пробивал броню сильнее любого меча. — Костия. Костия, посмотри на меня, — строго произнесла Лекса, выпрямляясь и кладя руки на плечи подруги. Тон её голоса был резким, почти командным, и Костия, вздрогнув, подняла на неё взгляд. Глаза у девочки были полны слёз, ресницы дрожали, как тонкие нити под ветром. В них отражался ужас, и Лекса это видела — чувствовала каждой клеткой. — Я должна это сделать. Это мой долг. — Голос шатенки звучал ровно, почти безэмоционально, но в нём чувствовалась стальная решимость. — И если дух Командующей не выберет меня… значит, так суждено. Она говорила спокойно, стараясь сохранить в себе ту стойкость, которой всегда её учили. Но по выражению лица Костии она поняла: эти слова — не утешение. Они ранили ещё сильнее. Девочка побледнела, стиснула зубы, губы задрожали. Лекса быстро сообразила и сменила тон. Отпустив плечи, она слегка наклонилась вперёд, смягчила голос: — Послушай. Всё будет хорошо. — Ты не можешь этого обещать… — прошептала Костия, всхлипывая. Слёзы побежали по щекам, она судорожно вытерла их ладонью, но не отводила взгляда от Лексы. — Нет, не могу, — честно ответила Лекса. — Но я постараюсь сделать всё возможное, чтобы всё было именно так. Хорошо? Она говорила тише, теплее. Её глаза встретились с серыми глазами Костии, и в них не было ни страха, ни сомнения — только нежность, сдержанная сила и старая, как мир, тоска. Лекса чуть приподняла уголки губ, изобразив слабую, утешающую улыбку. Едва заметную — ту, что можно подарить только самому близкому человеку. Потом она накрыла ладони Костии своими, мягко, с бережностью, будто держала в руках что-то хрупкое, легкоранимое. — А теперь иди. Тебе нельзя тут долго находиться, — сказала она с неохотой, понимая, что это прощание — пусть, может быть, и не навсегда, но всё равно — прощание. Её пальцы задержались на мгновение дольше, перед тем как разжать руки. Охрана, стоявшая рядом, уже шагнула вперёд. Лекса проводила Костию взглядом, пока та не исчезла за спинами стражников, оглянувшись в последний раз с такой тоской, что сердце кольнуло болью. «Всё будет хорошо», — эхом отбивалось в голове. Лекса повторяла это про себя снова и снова. Она почти не верила в эти слова, но хваталась за них, как за якорь. Потому что если позволить страху пробиться — он затопит всё. Потому что она не могла подвести Костию. Не имела права.

***

Комната погрузилась в тишину — тяжёлую, вязкую, как кровь на бинтах. Единственным звуком было едва слышное шиканье, с которым Лекса, стиснув зубы, реагировала на каждый осторожный, но всё равно болезненный жест. Она выиграла Конклав. Она стала Командующей. И в то же время — ей казалось, что она потеряла часть себя на этом арене, среди тел тех, кто был ей как семья. Сейчас, когда всё позади, когда дух предшественницы уже внутри, а трон принадлежит ей, Лекса сидела на краю кровати, измотанная, разбитая, с горящей кожей и усталыми глазами. Она едва держалась на ногах. Но ни на миг не позволила себе пасть. Даже когда боль пыталась сломить её. Даже когда воспоминания о Конклаве сжимали горло железной рукой. А Костия была рядом. Как только ей разрешили войти, она буквально вросла в Лексу, не отходя ни на шаг. И сейчас — склонившись над ней, с мрачной сосредоточенностью, совсем несвойственной её обычному весёлому виду — она меняла повязки. Аккуратно снимала окровавленные, клала в миску с грязной водой, промывала раны. В голосе — ни звука. В глазах — безмолвная тревога. Казалось, она покрывает бинтами всё тело Лексы, даже те участки, где ран и не было. Просто потому что не могла поверить, что Лекса цела. Что она всё ещё здесь. Наконец, закончив, Костия отложила в сторону миску и повязки, вытерла руки и медленно села рядом. Несколько секунд смотрела перед собой, а потом молча, будто боясь нарушить хрупкое равновесие, обняла Лексу. Осторожно. Почти невесомо. Но в этом прикосновении было больше, чем в сотне слов — страх, облегчение, нежность, любовь. — Я боялась, что больше не увижу тебя… — прошептала она, и голос её дрогнул. Лекса ничего не ответила. Потому что не знала, что сказать. Потому что сама боялась того же самого. Но её страх был другим. Ей не было страшно умереть. Ни в тот момент, когда лезвие было у горла, ни когда последняя капля сил уходила из тела. Страшно было не за себя. Страшно было, что она исчезнет из жизни Костии. Что та будет ждать, а её уже не будет. Что память останется — а Лекса нет. Что Костия будет плакать одна. И этот страх был хуже любого ранения. Нормально ли это? Не бояться собственной смерти, но бояться быть причиной чужой боли? Лекса не знала. Наверное, это и есть слабость, о которой говорил Титус. А может, наоборот — сила. Та, что делает тебя живым. Она не нашла ответа. Поэтому просто обняла Костию в ответ, обвивая руками, пряча лицо в её волосах и медленно, почти незаметно, проводя пальцами по мягким светлым прядям. Костия тихо всхлипывала, уткнувшись в плечо Лексы. И с каждым вздохом боль в груди становилась чуть тише, чуть терпимее. Они просто сидели. Вместе. Живые. Спустя неясно сколько времени — может, минуту, может, час — Костия прошептала: — Теперь же всё будет хорошо… правда? Лекса не сразу ответила. Она чуть сжала её в объятиях, прижалась лбом к макушке подруги и, почти беззвучно, произнесла: — Я не знаю. Не знаю, Костия… Но я надеюсь на это. И в этих словах — впервые за долгое время — не было воинской решимости, не было железа, не было Командующей. Только Лекса. Та, которая боится. Надеется. И держит за руку самую важную часть своего мира.

***

Шесть лет спустя

— Лексааа... — сонный голос Костии раздался из-под одеяла, лениво растягивая её имя. Рука на ощупь потянулась по пустой постели, и, не нащупав рядом тёплое тело, блондинка с досадой застонала. — Ну куда ты опять вскочила ни свет ни заря... Лекса, уже полностью одетая и стоящая у окна, застёгивала последнюю пуговицу своей тёмной куртки, поправляя ремни и клинки на поясе. На её лице — сосредоточенность и едва заметная усталость. Солнце только начинало подниматься над крышами Полиса, его свет лениво сочился сквозь оконные ставни, окрашивая комнату в золотисто-теплый оттенок. — Костия, — мягко, почти с извинением произнесла она, подходя к кровати и присаживаясь на её край. — Ты же знаешь, у меня полно обязанностей. Блондинка, разлепив глаза и прищурившись от света, недовольно поморщилась. — Тц, разве это не может подождать? — проворчала она, зарываясь обратно в подушку и натягивая одеяло до носа. Лекса улыбнулась. Настоящая, живая, искренняя улыбка — та, которую она могла позволить себе лишь здесь, с ней. — Ты знаешь, что нет, — тихо ответила она, наклоняясь ближе и бережно убирая с лица Костии растрёпанные пряди. Её пальцы на мгновение задержались в волосах, словно стараясь запомнить каждое их движение. — Не вредничай. Я вернусь как только смогу. Костия что-то пробормотала в ответ — неразборчиво, сердито и немного жалобно. Повернулась на бок, демонстративно отворачиваясь. Лекса тихо рассмеялась — тёпло, ласково. Этот капризный утренний ритуал был ей даже в чём-то дорог. Она наклонилась ниже, легко коснулась губами плеча девушки. Один, второй, третий короткий поцелуй — как дорожка из солнечных лучей по фарфоровой коже. Тёплая ладонь мягко скользнула по талии, разворачивая Костию обратно на спину. Блондинка вздохнула, но не сопротивлялась. Лекса продолжила поцелуи — выше, по линии шеи, туда, где кожа особенно чувствительна. Она двигалась медленно, с лаской, будто старалась в эти секунды вложить всё то, чего не может сказать вслух. То, что не положено Командующей. Наконец она добралась до губ — и остановилась. Мгновение — пауза, взгляд в глаза, в которых смешалось всё: сонная обида, нежность, любовь. И тогда Лекса поцеловала её — глубоко, медленно, с той сдержанной страстью, которую позволяла себе лишь в этих стенах, лишь с ней. Одна рука Командующей упиралась в подушки, вторая продолжала гладить Костию по талии, осторожно, будто боялась спугнуть. Воздух между ними был тёплым и пах сосновым мылом и чем-то тёплым, домашним. И, чёрт бы побрал эту шатенку, но Костия не могла злиться долго. Как она могла злиться, когда Лекса смотрела на неё так? Когда касалась её так, словно всё вокруг исчезало? Поцелуй закончился, но Лекса не отстранилась. Их лбы соприкоснулись, дыхания смешались, и на мгновение в этом утре не было ничего, кроме них двоих. — Я прощена? — с лёгкой, игривой улыбкой спросила Лекса, склонив голову набок. В её голосе слышалось почти детское кокетство, такое редкое и потому драгоценное в её облике. — Хмм... — протянула Костия, поджав губы, будто бы серьёзно обдумывая приговор. — Я подумаю над этим. — усмехнулась она и, прежде чем Лекса успела что-то ответить, наклонилась, чтобы оставить на её губах ещё один короткий поцелуй — как печать на письме, как маленькое «да», спрятанное в жесте. Конечно же, Лекса была прощена. Костия никогда не сердилась на неё по-настоящему — не дольше, чем позволяли её собственные чувства. Ей просто нравилось немного повредничать, поиграть в недовольство. Это было частью их утреннего ритуала, маленькой игры, которая всегда заканчивалась одним и тем же: смехом, поцелуями и прощением без слов. Отношения Лексы и Костии начались около двух лет назад, хотя... любой, кто не знал бы их слишком хорошо, мог бы поклясться, что они были вместе гораздо дольше. Всё в их взаимодействии было слишком естественным, слишком слаженным — как будто они не встретились случайно, а просто... вернулись друг к другу после долгой разлуки. Началось всё внезапно. Настолько внезапно, что даже Лекса, привыкшая всё контролировать, сначала растерялась. Но чувства пришли как дыхание — легко, органично. Словно это не новое что-то, а забытое старое, что вернулось на своё место. Как будто они всегда должны были быть вместе — просто ждали подходящего момента. И, конечно же, Титус. Первые месяцы он не уставал твердить ей своё вечное: «Любовь — это слабость». Повторял с настойчивостью молитвы, словно надеялся вытравить из неё всё, что делало её человеком. Но Лекса — не слушала. Или слушала... и просто игнорировала. Потому что она знала: то, что она чувствует к Костии, не делает её слабее. Наоборот — сильнее. Цельнее. Костия была её солнцем. Слишком ярким, слишком живым, чтобы не тянуться к нему. Лекса чувствовала это каждой клеткой тела: когда Костия рядом — мир становился легче. Светлее. Теплее. И мысль о том, что однажды этого света может не быть... была пугающей. Не как страх смерти, нет. Смерть Лекса принимала как долг. Но исчезновение Костии из её жизни — это была бы тень, в которой уже не взошло бы солнце. И она сомневалась, жила бы тогда вообще. Тело — возможно. Но душа? Нет. Но сейчас — всё было по-другому. Сейчас Костия была здесь. Рядом. Тёплая, живая, улыбающаяся сквозь утреннюю лень. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Пока она рядом — весь остальной мир для Лексы был нипочём. Пусть он рушится, горит, кричит — пока Костия здесь, она выдержит всё.