Лаванда

В гнезде было тихо. До того тихо, что, если навострить чуткий слух, кажется, можно услышать, как в цветочных горшках, расставленных везде и всюду, спокойненько себе растут цветы. Можно услышать, как их корни проникают поглубже в грунт, стараясь укрепиться там как можно лучше. Как листья медленно качаются. Как лепестки раскрываются. Всё это можно услышать. Надо только уметь слушать. В гнезде всегда относительно тихо, но в этот конкретный момент — как-то по-особому. Обычно слышно, как скрепят половицы, как птенцы снуют туда-сюда, чем-то шуршат осторожно, может, занимаются цветами, может, гнутся в три погибели над вышивкой. Но какой-то едва заметный шумок здесь — нормальное явление, хоть он и меркнет в сравнении с тем, в какой какафонии звуков живет вся остальная часть Дома. Этот едва заметный шум третьей комнаты — признак, что она такая же живая часть Дома, как и другие. Здесь тоже живут его дети. Тут бьются их сердца. Тут работают их умы. Тут всё тоже дышит, даже стены. Конечно, может показаться на первый взгляд, что здесь слишком затхло, темно и сыровато. И траур стаи ощущается почти что физически, он уловим невооружённым глазом. Но это не делает комнату совсем мёртвой. Сейчас этого привычного шума нет. Стервятник восседал возле окна, на перекладине своей стремянки. Но не помпезно и не пугающе, что было за ним привычно. А как-то спокойно и отрешённо. До того, что казалось, будто ему одиноко. Стервятнику в самом деле одиноко. Но не в этот момент, а в общем и целом. Это нормально для него. И он почти перестал обращать на этот факт внимание. В конце-концов, если слишком часто плотно задумываться о своём одиночестве, рано или поздно это тебя поглотит. Одиночество — гной, который люди кормят своими мыслями и поливают своими слезами. И если кормить его слишком часто, он заполнит собою всё доступное пространство. Это Стервятник знал наверняка. Он смотрел в окно, подпирая голову рукой. Здоровая нога была согнута в колене, он на неё и опирался. Вторая нога как-то неудобно лежала на ступеньках стремянки, почти доставая носком до пола. Она болела. И если бы Стервятнику было нужно устроить спектакль, он бы схватился за неё обеими руками и завыл что есть мочи. Но боль была терпима, а причин распушать перья не было. Хуже, конечно, когда боль терпеть по-настоящему невозможно. Но такое со Стервятником случается редко. Чем дольше он с этим живет, тем сложнее боли достигнуть такого уровня, чтобы он скривился в лице невольно. За окном почти стемнело. Стаи не было. Они и не придут в ближайшее время: Стервятник убедительно попросил их не появляться в комнате и дать ему время. Птенцы, разумеется, послушались. Птенцы уважали и слушались Стервятника не потому, что боялись (поэтому тоже, но не это было основной причиной). А потому, что он, как вожак, смог сделать всё возможное, чтобы каждый член стаи был ему за что-то безмерно благодарен. За что-то конкретное или абстрактное. По крайней мере, с ним каждый из птенцов был уверен, что им ничего не грозит. Ни конкретного, ни абстрактного. На подоконнике тихо тлела свеча-шайба в аромалампе. В мелкой плошке пузырилось и испарялось эфирное масло, по-свойски расстилаясь паром по комнате и доставая до всех рецепторов. Стервятник вдыхал глубоко и медленно, пытаясь это всеми фибрами прочувствовать. Он внимал запаху и ощущал, как тело плавно обмякает, а боль в ноге становится всё тупее и тупее. Ритуал самозабвения. Рядом с лампой тлела ещё и палочка благовоний на блюдце. Вокруг были расставлены пузырьки с разными маслами: хвоя, зелёный чай, мята, эвкалипт, можжевельник. Всё это многообразие Большая Птица периодически скрупулёзно подливал в плошечку. Запахи сменяли друг друга, но каждый их них расползался хозяином по комнате, впитывался в вещи, оседал на мебели и неизбежно оставался каким-то туманным шлейфом. Стервятник в каждом из запахов находил для себя что-то особенное. И в каждом из запахов его душа отдыхала как-то исключительно. Он смотрел, как в плошке почти до конца испрарившееся масло начинало приобретать коричневатый оттенок и источать запах горелого, и тогда доливал ещё масла из другого флакона. Капля за каплей, грациозно и вдумчиво. Стервятник водил ладонью в воздухе, развеивая пары, струящиеся непослушными изворотливыми змеями от аромалампы до потолка. Он ощущал, как ладони едва согревались от этого. Совсем не существенно — стоит отвести руку, как она снова становится до ледяного холодной. Тело расслаблялось и разум тоже отключался. Стервятник почти дремал. И почему-то ему очень хотелось чая. Зеленого, крепкого, сладкого. Наверное, из-за приторного запаха чайного масла. Что-то в нём было такое, совратительное и соблазнительное. На полу вдруг раздались шорохи, которые разбили тишину и снова моментально внушили своим появлением жизнь. Комната жила. Лишь замерла на время. Но это быстро и легко сломалось, как карточный домик. Стервятник так удивленно распахнул глаза, заморгал и наклонился, будто в своем этом ритуале действительно так потерялся, что забыл о присутствии в комнате Красавицы. Красавица был так бесшумен и осторожен, что о нём в самом деле можно было забыть порой. По крайней мере, Стервятник, чьё сознание частенько расстворялось и плавилось, мог. За других он отвечать бы не стал. Стервятник даже вздрогнул почему-то. По спине побежали мурашки и он чуть не соскользнул со стремянки. И Красавица это заметил. Он закусил губу, обнял себя покрепче за плечи и заморгал виновато пушистыми ресницами. — Прости, Папа. Я правда стараюсь сидеть неподвижно и не мешать тебе, — шумно выдохнул носом он. Самое интересное заключалось в том, что Стервятник и не просил его сидеть неподвижно, бесшумно и не мешать. Видимо, это Красавица считывал по каким-то неуловимым знакам. Просто интерпретировал по-своему невербальные сигналы вожака. — Всё в порядке, птенчик, — Стервятник наклонился ниже и протянул к нему руку. Красавица посмотрел на него, приоткрыв рот, похлопал глазами и неуверенно придвинулся поближе к стремянке. Его тут же ласково погладили по голове, зарывшись длинными пальцами с черными ногтями в темные мягкие волосы. Они были не совсем чистыми, но гладить их было как-то приятно. Стервятник улыбнулся. Кривенько. Он иначе не умел. Но была в этой улыбке какая-то мягкость и ласка. Хотя Красавица не видел — он закрыл глаза и внимал прикосновениям к его непослушным волосам — но чувствовал эту улыбку. Красавица вдруг глубоко втянул воздух через нос, потянувшись за рукой вожака, которая давала ему такую ценную и нужную ласку. Запах благовоний и масел разом ударил по рецепторам, да так, что птенец закашлялся. И это было так любопытно Стервятнику. Создалось впечатление, будто все время до этого Красавица сидел неподвижно и вовсе не дышал. Большая Птица взглянул на него сочувственно и переместил руку на плечо, пока Красавица откашливался и стремительно краснел. — Удушишься ведь, малыш, — озабоченно проговорил Стервятник, — Не пойти ли тебе к мальчикам? Развеяться? — он говорил очень внушительно. Вроде предлагал, если судить по формулировкам. А всё ж властность голоса и тон внушали ощущение, словно Папа приказывает. И любой из птенцов на месте Красавицы тут же вылетел бы из гнездовища, не дожидаясь прямого приказа. А сам Красавица в ответ протестующе закивал головой, стыдливо опустив глаза в пол. — Не хочу уходить, — птенцам в целом трудно порой выражать свои "хочу" и "не хочу". Они своих желаний и воли стыдятся. Привыкли в конце концов к некому авторитарному режиму. Как Папа скажет — так и сделаем. Но Красавица, пусть и с трудом, иногда выражал некоторый безобидный протест. Стервятник улыбнулся шире. Не было смысла гнать Красавицу из комнаты, если тот добровольно соглашается дышать удушливыми благовониями и парами масел. Ради того, чтобы побыть рядом с Папой-Птицей. Уж он об этом был осведомлён. У Красавицы всё всегда на лице написано. В глазах невинных и чистых, в которых вся душа отражается и расплескивается. В пушистых ресницах, так часто смыкающихся. В неловком взгляде в пол. В его чувственном молчании. В том, как он сидит и "незаметно" бросает внимательные взгляды, наполненные искренним восхищением, на Стервятника. Красавица ничего укрыть в себе не способен. Может, он даже не пытается. Во всяком случае, Стервятник не замечал за ним откровенной стыдливости в этом смысле. Пока остальные птенцы разлетелись по всему Дому, коротая время, Красавица покорно и верно остался сидеть на полу и глазеть на Папу-Птицу. Ему не дано в полной мере понять этих ритуалов. Не дано вникнуть в смысл каждого движения. Не дано извлечь из всего этого какие-то закономерности. Да он и не пытался. Ему просто нравилось быть рядом и преисполняться восхищением. Рука Красавицы несмело потянулась к больной ноге Стервятника, совсем невесомо касаясь ступни кончиком указательного пальца. Ему всегда казалось, что стоит как-то неправильно тронуть эту ногу, как Большая Птица начнёт заходиться в вопле неистово сильной боли. Особенно если это его прикосновение, Красавицы, у которого всё в руках портится и ломается не по его воле. Потому он трогал до того аккуратно, что это ощущалось, словно кончик пера, скользящий по коже. Стервятник снова положил ладонь на его голову, но уже не гладил, а просто накрывал её в каком-то заботливом и защищающем жесте. Красавице и это нравилось. Пары и дым от тлеющих благовоний оседали постепенно на пол. Туманное облако, прямо в комнате. Чудо природы. И хотя птенцу было трудно дышать, он даже не кривился в лице и уж тем более не фыркал носом. Было заметно, что Красавицу тоже эти ароматы сильно расслабили. Головой он невесомо приник к ноге вожака, прислонился щекой, моргал уже замедленно, словно его мягко клонило в сон. Стервятник наблюдал с чуткой внимательностью. Красавицу бы сейчас на постель, чтоб отошел в царствие Морфея, ну так, хоть на полшишечки, передремать пока мальчики не вернулись. Эти мысли вожак озвучил вслух сам того не замечая. Понял это лишь исходя из тихого хихиканья со стороны Красавицы. — Не доползу до кровати. Если уж и усну, то на полу калачиком. В твоих ногах, — промурлыкал он крайне смущённо, порываясь обхватить ногу Стервятника обеими руками и притулиться к ней потеснее, но сдерживая себя из опасений сделать больно. — Ай-яй-яй, какое дурное воспитание. Разве птенцу положено спать на полу? Кто тебя тому надоумил? Уж не Рыжий ли? — с мнимой усмешкой пристыдил его Стервятник. И всё-таки удержаться не смог, посмеялся над нарисовавшейся перед глазами картиной: бесстыжий Рыжий развращает своими крысиными идеями его невинных птенчиков. Какова трагедия! Глядишь, скоро мальчики совсем от рук отобьются, начнут вилками друг друга тыкать и музыку громко включать. С ума ведь с ними сойдёшь в таком случае. Красавица снова опустил глаза, но тоже улыбчиво. Стервятник в это время добавил масла в плошку. Капля за каплей. Капнул себе на запястье. Растер о другое до ощущения тепла по белой коже. В комнате стремительно темнело. А единственным источником света оставалась аромалампа. А точнее маленькая свеча в ней. Очертания всего вокруг таяли в темноте. Стервятник закурил, несколько раз чиркнув старой и убитой зажигалкой. Всё начало таять в клубьях дыма, а потому исчезать совсем. Только сопение Красавицы, его ровное дыхание и случайные осторожные прикосновения оставались. Больше ничего. И растения в горшках поплыли куда-то далеко, и кровати, начиная с самых дальних, по очереди отчаливали в своё плаванье, настырно удаляясь прямиком в гущу серого промозглого тумана. Красавица шумно засопел носом. Снова глубоко вдохнул. В этот раз не закашлялся, только повёл носом и внимательнее принюхался, закрыв глаза. — Приятно пахнет. А что это? — не то чтобы другие запахи, что были до этого, ему не нравились, но этот... Он однозначно был для него самым понятным. И вызывал какие-то отчетливые эмоциональные отклики. Внутри приятно защекотало и потянуло. Аромат был похож на красивый комплимет, на ласковый шепот, на мягкий шелест. — Лаванда. Нравится? — Стервятник, переложил сигарету в другую руку, а свободную опустил пониже, позволив Красавице понюхать раскрывшийся на коже аромат. Рука пахла ещё и табачным дымом, но тем не менее, Красавица усердно принюхался и уверенно закивал. — Очень, — лаванда была ему понятнее хвои и можжевельника. К тому же, от неё дополнительно клонило в сон. Стервятник кивнул сам себе. Словно желал запомнить этот момент. В своих целях. Из лампы стал вытекать воск. Свеча прогорела и грозилась погаснуть. Лампа была уже раскалена, ей следовало дать время остыть. А Красавице следовало незамедлительно переместиться на кровать. Но свеча горела, птенец продолжал сидеть подле стремянки. Папа-Птица докурил быстро: пепел мелкими рябыми, серыми и черными хлопьями рассыпался по подоконнику. Пепельницу найти в гнездовище не так уж и трудно, но о ней Стервятник даже на секунду не задумался, не до того ему было. Подоконник приобрёл небрежный, но какой-то иррационально привлекательный вид. Стервятник смотрел на лужицу воска, что постепенно остывала, превращаясь из прозрачной в белую. И затушил прямо о неё дотлевшую в его костлявых пальцах сигарету. А потом посмотрел на Красавицу, который тоже грозился растечься лужицей по полу. Да что там, сам Папа-Птица уже рисковал уснуть. Боялся только, что соскользнет со ступеньки, спадёт на пол грудой гремящих костей и пришибёт под собой ненароком птенчика. — Встань-ка, — Стервятник скользнул рукой к подбородку Красавицы и прошелся под ним и по шее острыми когтями, ненавязчиво почесывая. Птенец совсем закрыл глаза, потянулся головой вверх, открывая больше места на шее, а потом приподнялся на ноги, как его и просили, совсем разнеженный, размякший, рыхлый сознанием и потяжелевший конечностями, опираясь рукой на стремянку, чтобы не упасть. Стервятник обхватил его лицо обеими руками и серьёзно всмотрелся в темные глаза с опущенными густыми и длинными ресницами. Вожак поджал губы. Не зря он всегда говорил, что в гнезде единственный поистине красивый мальчик — Красавица. Никто другой в этом плане с ним и рядом не стоял. Хотя, бесспорно, у каждого из птенцов было что-то своё, обворожительное и в каком-то смысле приковывающее внимание. Но Красавица не зря носил свою кличку, отнюдь не просто так. В Доме за красотой никто не гнался. В Доме вообще не гнались ни за чем. Идеалов у них не было, по крайней мере в формате внешности. Каждый шел по своему пути. И уродом быть в Доме не зазорно. Более того — об уродстве никто и не раздумывал по-настоящему серьёзно. Однако, отрицать глупо, в лицо Красавицы очень приятно смотреть. Приятно гладить его кожу, гладить щёки, по которым редкой россыпью расплескались подростковые прыщи и следы от них. Кожа от них не стала менее мягкой. Оставалась бархатистой, безвинной, податливо эластичной. К ней хотелось тянуться и гладить бесконечно, ощущая, как птенец отчаянно льнет к костлявым пальцам грубых рук. У Стервятника всегда были холодные и острые ладони, но такой простой и искренней ласки больше ни в чьих руках не было. Во всем Доме Красавица бы не сумел найти ещё кого-то с таким же стилем прикосновений. Да и искать не планировал. Другого Папы ему не надо. Едва уловимым сквозняком по лицу Красавицы пробежало чужое дыхание. Оно тоже было до мурашек холодным. Он так и не смог поднять глаз и посмотреть в лицо Большой Птицы. Отчасти потому, что его до ужаса смущала близость. Отчасти и из-за того, что больше в этой близости им ценились ощущения, чем взгляды. А ещё больше Красавицей ценился тот факт, что в близости с Большой Птицей он будто бы лучше контролировал своё тело. Хоть ноги и руки обычно плохо поддавались его воле, рядом со Стервятником он мог и сидеть неподвижно, когда это было нужно, мог и двигаться чуть плавнее. Стервятник пугал, напрягал и нервировал всех обитателей Дома. А Красавица с ним, напротив, необъяснимо расслаблялся. У Стервятника вдруг блеснули глаза желтыми вспышками, он сгорбился, вытянул шею и приблизился к лицу Красавицы. Тот лишь приоткрыл рот и тихонько выдохнул. Но в гробовой тишине комнаты этот выдох показался громом средь ясного неба. — У тебя вкусно пахнет изо рта, — это нормально для Стервятника, подобного рода комплименты. Иногда он говорил поразительные вещи, но при том, если их правильно воспринять, они теплили душу. И для своих птенцов он иногда не жалел ласки, но выражал её сомнительными способами. Красавица покраснел, вслушиваясь в шелест певчего голоса. А потом почувствовал чистый лёд губами. Холодный рот Стервятника, его тонкие губы и ряд острых зубов прямо за ними. Всё как в сказке. Красавица и Чудовище. Стервятник целовал небрежно, кусался и крепко вжимал ногти в чужую кожу. С его языка Красавица ловил вяжущие и терпкие привкусы. С языка птенца можно было уловить только шлейф приторной сладости и какой-то свежести. Их обоих словно начали опутывать и окружать невидимые змеи, сплетая и сближая друг к другу. Красавица потянулся дрожащей рукой и положил её чуть выше грудной клетки, под острой торчащей ключицей. По комнате разлетелись влажные звуки, чем-то схожие с чавканьем. Дышалось Красавице с трудом. Но он невпопад шевелил губами и усердно пытался отвечать. Голова кружилась немного, будто он в одно мгновение неприлично опьянел. Хотя это было естественно. Кислорода в замкнутом пространстве небольшой комнаты почти не осталось. В воздухе витали только насыщенные запахи. Удушливые, плотные, смешанные друг с другом, дразнящиеся. Эти запахи играли с Красавицей злую шутку. Всё пространство, весь воздух, каждое растение в комнате разом мелко дрогнули, когда Стервятник с видимым усилием заставил себя оторваться. Щёки Красавицы багровели, горели и плавились под кончиками его холодных пальцев. Стервятник повёл ладонями выше, к вискам, и заспустил их в волосы, мягко массируя. Красавица ткнулся носом в его запястье и повел ниже. Там пахло холодом и лавандой. — Пора спать, малыш, — прохрипел вожак, — Что-то мы больно засиделись. Красавица зевнул и понуро кивнул, соглашаясь. После такого мокрого и крепкого поцелуя ему хотелось только спать в уютной постели, вовсе не на полу, как он изначально заявлял. Он помог Большой Птице спуститься со стремянки, любезно подал ему трость, а потом суетливо стал рваться искать тряпку дабы протереть от пепла подоконник, но железная хватка за плечо его остановила. — Нет. Спать. Мальчики приберутся. Красавица послушно замер, поджав губу, хотя ему и очень хотелось сделать всё самому. Ноги его уже не держали. Он и в бодром состоянии плохо ими управлял. А сейчас, потеряв всякие силы, и подавно. Потом Красавица не помнил, как упал на свою кровать, как наспех зарылся под тяжелое пуховое одеяло, укутался в него, свернулся комочком, весь сжался и стал постепенно проваливаться в сон. Но он помнил, как его лицо целовали холодные губы Стервятника, помнил, как его руки поправляли края одеяла, помнил приятный шёпот, будто бы откуда-то из-за стены или из-под толщи воды. Красавица почему-то дрожал и плакал. Несильно и негромко. Просто мелко подрагивал некоторыми частями тела и беззвучно пускал слёзы. От Большой Птицы по-прежнему еле ощутимо пахло лавандой. Он шепотом просил его не уходить, а потом кусал губы до крови, зная, что не имеет права об этом просить. А Стервятник просто сидел на его кровати, склонялся низко-низко, обсыпал лицо поцелуями и, кажется, совсем не собирался никуда уходить. По крайней мере, пока птенец не уснёт окончательно. И что-то в его нежности было такое... до болезненного тоскливое, переполненное отчаянием, расчерченное грубыми линиями, испещрённое ранами. Что-то в этом было такое, от чего Красавице хотелось плакать сильнее. При том внутри его души воцарялась звенящая тишина и покой. Когда Красавица уснул, всё прекратилось. На грани сознания он слышал только стук трости, удаляющийся от него и утихающий. Потом в комнату просочились из коридора звуки привычной жизни. И нежный сквозняк вместе с кислородом. Красавица неосознанно спрятал голову под одеяло, отгородив себя от любых факторов, способных потревожить. Хотя в таком состоянии его почти ничто не способно было вырвать из сна. Стервятник приказал птенцам вести себя подчёркнуто тихо этим вечером. Стая весь вечер почти беззвучно сновала на цыпочках по комнате, прибирала подоконник и косилась на спящего. Папа-Птица строго-настрого запретил его как-либо трогать. И мальчики не стали спрашивать, почему.