Грани контроля

Запах. Первое, что заметил Хисын, войдя в офис — запах. Не привычная горьковатая нотка кофе, не скучный аромат бумаги из принтера. Что-то сладкое. Ванильное. Чужое. Он замедлил шаг, всматриваясь в источник — новое лицо за соседним столом. Девушка. Стажерка, если судить по растерянному взгляду и неуверенным движениям. Уголки его губ дрогнули в понимающей полуулыбке. «Опять кого-то прислали. Надолго ли на этот раз?» Хисын невольно скривился, когда она засмеялась слишком громко, обращаясь к кому-то через комнату. Шумная. И ищет мужского внимания. Слишком дёшево и примитивно, что вызывало в нем волну лёгкого раздражения, тут же подавляемую голосом разума. Она просто хочет влиться в коллектив. В попытках отвлечься, его взгляд автоматически нашел Сонхуна. Тот сидел, склонившись над документами, длинные пальцы перебирали уголки страниц с привычной неторопливой грацией. Утренний свет из окна падал на его скулу, нарочито подчеркивая его родинки, рассыпанные по коже, как случайно капнувшие чернила. Хисыну импонировало то, как эти чёрные точки грубо контрастировали с его ледяной кожей. Хисын подошел, поставив перед ним дымящийся бумажный стаканчик. — Без сахара, — пробормотал, как делал каждое утро уже полгода, превратив это маленькое действо в собственный ритуал. Сонхун поднял глаза — черные, бездонные, — и уголки его губ дрогнули в ответ на засиявшие глаза Ли. — Спасибо. — Мягко, словно подушечками пальцев провести по бархату. Их руки ненадолго соприкоснулись. Тепло. Шатен торопливо отвёл взгляд и провёл несколько раз ладонью по шее, одаривая Сонхуна ответной ухмылкой. Их негласная беседа была слишком быстро прервана бестактным появлением той, с кем Хисын меньше всего хотел разделить этот короткий интимный миг, между ним и Паком. — Всем доброе утро! — Новый голос разрезал воздух, заставив Хисына вздрогнуть. Стажерка стояла прямо перед их столами, улыбаясь во все лицо. — Меня зовут София! Буду работать с вами! Сонхун поднял голову, и Хисын увидел, как его лицо автоматически сложилось в вежливую улыбку. — Доброе утро. Я Сонхун. Если что-то понадобится — спрашивай. Что-то кольнуло Хисына под ребрами. «Почему он так ей улыбается? Так… по-настоящему?» Он нахмурился, наблюдая, как девушка радостно кивает, и ее рука на долю секунды касается плеча Сонхуна. «Она вообще понимает личные границы?» Но Сонхун… не отстраняется и внутри Хисына что-то с треском ломается. Весь день Хисын ловил себя на том, что наблюдает. Как стажерка наклоняется к Сонхуну, чтобы что-то спросить. Как ее волосы падают на его стол. Как их пальцы соприкасаются, когда она берет у него ручку. И каждый раз — это странное ощущение в груди. Тяжелое. Горячее. Почти испепеляющее. «Что это? Раздражение? Нет… что-то другое» На третьем часу он не выдержал и резко встал, задев стол. — Ты куда? — Сонхун поднял брови, не моргая уставившись на старшего, ожидая от него ответа. Хисын не решается поднять на него взгляд и бормочет сквозь зубы: — Курить. На лестничной площадке Хисын закурил так жадно, будто пытался отравиться, тут же закашливаясь. Он не из тех, кто привык закуривать стресс и прятать эмоции за сигаретной дымкой, надеясь, что та послужит защитным барьером. «Почему это меня так бесит? Он просто выполняет работу. Будь вежлив с новичком. Все логично» Но когда он вернулся и увидел, как Сонхун смеется над какой-то ее глупой шуткой, склонившись к ней так, что их плечи соприкасались, что-то внутри него сжалось в тугой, болезненный узел. Глаза сами собой сузились, пальцы непроизвольно сжались в кулаки, оставив на ладонях полумесяцы от ногтей. Он шумно сглотнул, чувствуя, как гнев и что-то еще, более горькое, подкатывает к горлу. «Будь вежлив. Просто будь вежлив», — твердил он себе словно мантру, впиваясь взглядом в экран монитора, будто тот мог дать ему хоть каплю самообладания. Сонхун повернул голову, поймав его взгляд. Улыбка еще не сошла с его губ, а в темных глазах читался вызов — будто он знал, будто специально испытывал его на прочность. Хисын резко отвернулся, с силой нажав на клавиши, чтобы заглушить бешеный стук сердца. «Черт. Что со мной…» Усталость навалилась внезапно, тяжелая и липкая. Весь день он провел в этом напряжении — между яростью и странной, гнетущей тоской. Конец рабочего дня казался глотком воздуха, когда этот ураган эмоций пропал вместе с раздражающим и звонким смехом стажёрки. Перекинув пальто через предплечье, Хисын безмолвно остановился рядом со столом Сонхуна, дожидаясь, пока тот закончит свои сборы. — Ты сегодня какой-то странный, — сказал Сонхун, когда они вышли из офиса. Его голос был спокойным, но в нем сквозила та самая едва уловимая насмешка, которая сводила Хисына с ума. Хисын стиснул зубы, чувствуя, как усталость давит на виски. — Я обычный. — Обычный ты не хлопаешь дверьми и не рычишь на стажеров, — Сонхун приподнял бровь, замедляя шаг. — Я не рычал! — Хисын резко остановился, осознав, что его голос прозвучал слишком громко. Сонхун замер, изучая его лицо. В его взгляде было что-то невыносимое — понимание? Жалость? — Хисын… — Все в порядке, — он резко нажал кнопку лифта, стараясь не смотреть на него, потому что знает — не сдержится. — Просто устал. Но когда лифт приехал, и они вошли внутрь, Сонхун неожиданно прижался к нему всем телом. Горячий, живой, его. Заставивший таршего затаить дыхание и напрячься каждой клеточкой изнемождённого сдерживаемым раздражением тела. — Врешь, — прошептал он прямо в губы, и от этого шепота по спине Хисына пробежали мурашки. Он впервые видит, как в отблесках глаз брюнета отражается намёк на азарт. Он не успел ответить — Сонхун отстранился, оставив за собой лишь легкий шлейф аромата, который сводил Хисына с ума и небольшое расстояние между их плечами. «Черт возьми…» Он провел рукой по лицу, чувствуя, как эмоции рвут его на части. Но больше всего его бесило то, что Сонхун видел это. И, кажется, наслаждался, и в этот момент Хисын понял. Это не раздражение. Это… Лифт звонко прозвенел и двери открылись. Сонхун отошел с невинным видом, оставив Хисына с осознанием, которое обожгло сильнее любой сигареты. Ревность Офисный воздух был пропитан запахом свежесваренного кофе и новенького коврового покрытия, когда Хисын вошел, держа в руках два стаканчика. Один — черный, горький, как его нынешнее настроение. Другой — с карамельным сиропом и щепоткой корицы, точно такой, какой предпочитал Сонхун перед тяжёлым днём, хотя никогда в этом не признавался. Он поставил стакан на привычное место, пальцы на мгновение задержались на глянцевом картоне, будто пытаясь передать через него то, что не решался сказать вслух. Его взгляд скользнул по аккуратно расставленным канцелярским принадлежностям на соседнем столе — карандаши, выстроенные по длине, блокнот, лежащий под идеальным углом. Эта педантичность сводила его с ума. В ней было что-то настолько Сонхуново что в груди неожиданно сжалось. Он отвернулся, когда дверь открылась с легким скрипом. — Доброе утро, Хисын-сси! Голос стажерки прозвучал слишком звонко для восьми утра. София. В своем розовом жакете и с кудряшками, уложенными с нарочитой небрежностью. Она уже несла к столу Сонхуна папку, ее пальцы нервно перебирали уголки бумаг. — Вы не против проверить мой отчет? Я так старалась! Хисын стиснул зубы. Еще вчера эта девчонка путала входящие и исходящие документы, а сегодня уже писала отчеты? Его пальцы непроизвольно сжались, когда он наблюдал, как она наклоняется к пустому креслу, словно уже знала, что Сонхун появится именно здесь. И он появился. Тихий, невозмутимый, с легкой тенью усталости под глазами. Хисын знал, что он плохо спал — знал, потому что сам проворочался всю ночь, прислушиваясь к его ровному дыханию и задаваясь вопросами, которые не решался озвучить. То ли боялся спугнуть, то ли боялся потенциальной ссоры. — Сонхун-сси! — София буквально вспыхнула, увидев его, и Хисын почувствовал, как что-то холодное и раздражающе липкое ползет по спине. Сонхун улыбнулся — той самой мягкой, непринужденной улыбкой, которая обычно предназначалась только ему. — Доброе утро. — Я приготовила отчет! — Она протянула папку, и ее пальцы случайно скользнули по его запястью. Еле заметный жест, который заставил кадык Ли нервно дёрнуться. Хисын резко развернулся к монитору, но не мог не видеть, как Сонхун наклоняется, чтобы рассмотреть документы, как его ресницы отбрасывают тень на скулы, как его губы слегка шевелятся, когда он читает. Хисына вдруг как током прошибает: «Он позволяет ей это» Кофе в его стакане вдруг стал горьким до тошноты. *** Совещание началось ровно в десять тридцать. Сонхун докладывал о квартальных показателях, его голос — ровный, бархатистый — заполнял комнату. Хисын наблюдал, как солнечный свет играет на его скулах, подчеркивая родинку у левого глаза. Ту самую, которую он целовал прошлой ночью, когда Сонхун дрожал под его прикосновениями. — Сонхун-сси, можно вопрос? — София подняла руку, намеренно вытянувшись в кресле. Ее блузка опасно натянулась. — Конечно, — кивнул Сонхун, и в его глазах мелькнуло что-то, что Хисын не смог прочитать. Он резко перевел взгляд на документы. В глазах потемнело. Его пальцы сжали ручку так сильно, что пластик треснул, как и его самообладание. Обеденный перерыв. Столовая была переполнена, но Хисын нашел их сразу — Сонхун и она сидели у окна. София что-то оживленно рассказывала, жестикулируя вилкой. Сонхун… смеялся. По-настоящему. Голова слегка запрокинута, глаза прищурены, а губы расплылись в широкой улыбки, показывая миру пару острых клыков, — той маленькой особенности, в которую Хисын когда-то влюбился. Хисын замер. Он редко видел его таким с другими — раскрепощенным, почти… счастливым. — Присоединяйся, — заметив его, Сонхун махнул рукой. — Я не голоден, — пробормотал Хисын, но все равно подошел. Его колено случайно коснулось Сонхуна под столом. Тот не отодвинулся. Наоборот — слегка наклонился вперед, и их плечи соприкоснулись. На долю секунды. Но Хисын почувствовал, как по спине пробежали мурашки. «Он знает. Черт, он точно знает, что делает» Офис постепенно пустел, но Хисын остался, уткнувшись в экран, будто презентация, которую он доделывал уже третий час, могла заполнить ту пустоту, что разъедала его изнутри, заполнив призрачным чувством продуктивности. Пальцы стучали по клавишам с нарочитой резкостью, но мысли упрямо возвращались к одному — к мягкой улыбке Сонхуна, которую тот сегодня дарил ей. Он закрыл ноутбук с глухим щелчком. Тишина. В коридоре было полутемно, только мерцающие лампы подсветки отбрасывали длинные тени. И тут — голоса. Ее смех. Хисын замер, словно врезавшись в невидимую стену. София стояла у кулера, ее пальцы впились в рукав Сонхуна с фамильярностью, от которой похолодело все внутри. Она что-то шептала ему на ухо, губы почти касались его кожи, а он… Он не отстранялся. Сонхун слушал, слегка склонив голову, и даже — Хисын почувствовал, как земля уходит из-под ног — улыбался. Той самой улыбкой, которая раньше предназначалась только ему, в те редкие моменты, когда он умел растопить его ледяную сдержанность. Что-то острое и горячее кольнуло под ребрами, сжало горло, впившись сотнями иголок в нежную кожу. «Он позволяет ей это. Позволяет прикасаться. Позволяет шептаться. Позволяет…» Мысли путались, сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже через всю длину коридора. Хисын сделал шаг назад, потом еще один. Его ладони вспотели, а в глазах стояла странная, предательская влага. «Не здесь. Только не здесь» Он резко развернулся и почти побежал к черному ходу, не замечая, как сумка бьет его по бедру, как воздух рвется в легких. Лифт. Лестница. Улица. Холодный ветер ударил в лицо, но не смог смыть главного — Он боится. Боится того, что сейчас вернется домой, а Сонхун… Сонхун будет пахнуть ее духами. И это — последняя капля. Ровно восемь вечера. Снова эта педантичность. Тишину квартиры разрезал щелчок поворачивающегося ключа в замке. Хисын не поднял головы, но пальцы непроизвольно сжали бокал с виски так, что костяшки побелели. Он сидел в темноте гостиной, освещенный лишь тусклым светом уличного фонаря за окном, и смотрел, как янтарная жидкость в его стакане оставляет медленные, тягучие следы по стеклу. Дверь открылась. — Я дома, — раздался спокойный голос Сонхуна. Хисын не ответил. Он лишь пригубил виски, чувствуя, как обжигающий вкус растекается по языку, но даже его горечь не могла перебить тот едкий комок, что застрял у него в горле с самого момента, как он увидел их вместе у кулера. Шаги. Легкие, аккуратные. Сонхун снял туфли, поставил их ровно у входа — сначала правый, потом левый, как всегда. Поправил носки. Затем повесил пальто на вешалку, тщательно расправив складки. Хисын наблюдал за этим ритуалом из темноты, сжимая челюсти так, что желваки играли в свете лунного света, просачивающегося через панорамное окно. — Ты не включил свет, — заметил Сонхун, появляясь в дверном проеме. Его силуэт вырисовывался на фоне слабого света из прихожей. — Он мне нужен, — пробормотал Хисын, отводя взгляд. Сонхун вздохнул и шагнул вперед. Его движения были плавными, как всегда, но сегодня в них была какая-то… нарочитость. Он прошел мимо Хисына, намеренно замедляя шаг, и остановился у барной стойки, где налил себе воды. Тишина. Хисын чувствовал каждый его вдох, каждый шелест. — Ты ушел, не дождавшись, — наконец сказал Сонхун, поворачиваясь к нему. — Я закончил раньше. — Врешь. — Грубо отрезает младший. Глаза Хисына сузились. Он поднял голову и встретился взглядом с Сонхуном. Тот стоял, опершись о стойку, стакан с водой в руке. Его черные глаза казались еще глубже в полумраке, но в них читалось что-то…знающее. — Ты видел нас в коридоре, — продолжил Сонхун. Не вопрос. Утверждение. Хисын резко встал, отправив стул назад с глухим скрежетом. — Мне все равно, что ты там делал. — Правда? — Сонхун сделал шаг вперед. — Тогда почему ты здесь, пьешь виски в темноте? — Хисын почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Я просто устал. — От чего? От того, что весь день следил за мной? — Голос Сонхуна был мягким, но в нем явно звучала насмешка. Хисын стиснул зубы. — Ты зазнаешься. — Нет, — Сонхун приблизился еще на шаг. Теперь между ними оставалось меньше метра. — Я просто вижу, как ты сжимаешь кулаки каждый раз, когда София ко мне прикасается. Хисын замер. Его дыхание участилось. — Ты… — Ты ревнуешь, — прошептал Сонхун, и его губы слегка дрогнули. Хисын почувствовал, как что-то внутри него продолжает трескаться. — А если да? — его голос прозвучал хрипло, почти рычанием. Сонхун не ответил. Вместо этого он медленно поднял руку и провел пальцами по груди Хисына, едва касаясь. — Докажи, что я твой. И в этот момент Хисын понял — он проиграл. Он схватил Сонхуна за запястье и притянул к себе так резко, что тот вскрикнул. — Как будто ты не знаешь, — прошептал он прямо в губы, чувствуя, как Сонхун дрожит. И наконец, наконец, их губы слились в поцелуе, жгучем и влажном, полном всего, что они не решались сказать вслух. Хисын впился губами в шею Сонхуна с такой яростью, будто хотел оставить отметины, которые никогда не исчезнут. Его зубы впились в нежную кожу, чувствуя, как под ней бешено пульсирует кровь, как тело в его руках вздрагивает от каждого прикосновения. Пальцы, обычно такие точные и контролируемые, теперь дрожали, когда он рвал пуговицы сорочки, и перламутровые застежки, звеня, рассыпались по полу, как жемчужины, потерявшие свою нить. Каждый сантиметр обнажающейся кожи был победой, каждый стон, вырывающийся из груди Сонхуна — подтверждением его власти. Но даже сейчас, когда он чувствовал тепло этого тела под своими ладонями, где-то глубоко внутри гнездилось что-то острое и колючее — ревность, смешанная с невысказанной потребностью услышать, что все эти прикосновения, все эти взгляды, брошенные сегодня другой, ничего не значили. Сонхун выгнулся под ним, его длинные ресницы отбрасывали тени на щеки, а губы, эти чертовски мягкие губы, были слегка приоткрыты от прерывистого дыхания, сводя его с ума. — Ты… — он попытался говорить, но голос сорвался, когда Хисын сжал его запястья над головой, — ты точно этого хочешь? — Вопрос повис в воздухе, наполненный чем-то большим, чем просто слова. В нем звучало и сомнение, и вызов, и та самая неуловимая нотка, которая всегда заставляла сердце Хисына дрогнуть. Ответом стал грубый захват, резкий бросок, который заставил пружины кровати жалобно заскрипеть. Хисын навис над ним, его глаза, обычно такие выразительно сияющие, теперь были темными, почти черными от желания и чего-то еще, более сложного, что он не решался назвать, потому что именно это чувство разъедало его изнутри. — Ты использовал ее, чтобы дразнить меня, — его голос звучал хрипло, слова вырывались, как рычание, а пальцы впивались в бедра Сонхуна так сильно, что на завтра там точно останутся синяки. Сонхун закинул голову назад, обнажая горло, и Хисын не удержался — прижал губы к тому месту, где пульс бился чаще всего, чувствуя, как жилка дрожит под его языком. — А ты купился, — прошептал Сонхун, и в его голосе звучала та самая дерзость, которая всегда заставляла Хисына терять остатки самообладания. Губы прижались к его уху, зубы сжали мочку, и Хисын почувствовал, как тело под ним вздрогнуло. — Заткнись. Он не хотел слышать эти слова. Не хотел признавать, что Сонхун прав — что весь этот день, каждое ее прикосновение, каждый ее смешок сводили его с ума. Что он следил за каждым их движением, за каждым взглядом, и каждый раз, когда ее пальцы касались Сонхуна, что-то внутри него рвалось на части. Его ладонь скользнула вниз, грубо сжала Сонхун через ткань брюк, и тот застонал, выгибаясь, как будто пытаясь и приблизиться, и отстраниться одновременно. — Ты мой, — прошептал Хисын, чувствуя, как тот дрожит под его прикосновениями. Одежда упала на пол бесформенной грудой, и теперь перед Хисыном лежало то, что он так отчаянно хотел видеть — Сонхун, полностью обнаженный, его тело, бледное и усыпанное родинками, как ночное небо звездами, трепетало под его взглядом. — Ты дрожишь, — Хисын провел языком по его ключице, чувствуя солоноватый вкус кожи, смешанный с легким ароматом дорогих духов, которые Сонхун всегда использовал. Что-то терпкое с примесью желания. — Потому что… — Сонхун захлебнулся, когда пальцы Хисына вошли в него резко, без подготовки, и его ногти впились в плечи партнера, оставляя красные полумесяцы. — Потому что что? — Хисын наклонился ближе, его дыхание обжигало кожу Сонхуна, а голос звучал низко, почти зловеще. — Потому что ты. Эти слова, простые и такие искренние, заставили Хисына замереть. Его сердце бешено колотилось, а в груди что-то сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Он хотел быть грубым. Хотел наказать его за этот день, за ее прикосновения, за ее смех. Но когда Сонхун посмотрел на него — глаза блестящие, губы приоткрытые, все его существо словно говорило «я здесь, я твой» — что-то внутри него всё-таки сломалось. — Черт, — прошептал он, наклоняясь, чтобы поймать его губы в поцелуе. И это было нежно. Слишком нежно для того, что должно было быть просто доказательством владения. Сонхун обвил его шею руками, пальцы впились в волосы, и его ответный поцелуй был таким же горячим, таким же отчаянным. — Я только твой, — прошептал он между поцелуями, его голос дрожал, — всегда. Когда они слились, Хисын почувствовал, как мир сузился до этого момента, до этого темного пространства между их телами, где больше не существовало ни офисных стен, ни посторонних взглядов, ни той девушки с ее навязчивыми прикосновениями. Были только они — их дыхание, смешавшееся в единый ритм, их сердца, бьющиеся в унисон, как два заблудившихся путника, нашедших друг друга в пустыне. Он чувствовал каждое движение, каждое мгновение этого соединения — как будто их души сплетались так же тесно, как их пальцы, вцепившиеся друг в друга с отчаянной силой. Хисын медленно вошел в него, наблюдая, как глаза Сонхуна расширяются от смеси боли и наслаждения, как его губы, эти чертовски мягкие губы, приоткрываются в беззвучном стоне. Мир вокруг потерял четкие очертания, превратившись в водоворот ощущений — жаркая плоть, обжигающая его изнутри, влажность между их соединенными телами, солоноватый вкус пота на их губах, когда они снова и снова находили друг друга в отчаянных поцелуях. Он двигался сначала медленно, наслаждаясь тем, как Сонхун выгибается под ним, как его длинные пальцы впиваются в простыни, оставляя складки на безупречно гладкой ткани. Но постепенно ритм становился все более неистовым. Каждый толчок заставлял Сонхуна терять дар речи, его обычно такие холодные глаза теперь были затуманены желанием, а на щеках горел румянец, яркий, даже в тусклом свете контрастирующий с холодом его кожи. — Смотри на меня, — прошептал Хисын, чувствуя, как его голос дрожит от напряжения. И Сонхун послушался, его темные глаза, обычно такие непостижимые, теперь отражали все то, что он так тщательно скрывал днем — преданность, желание, ту всепоглощающую потребность, которая заставляла его тело трепетать при каждом движении Хисына. Его губы шептали что-то, слова терялись в пространстве между ними, но Хисын понимал без слов — это были обещания, признания, все то, что они не решались сказать при свете дня. Когда волна удовольствия накрыла их, Хисын почувствовал, как вселенная сжалась до точки соприкосновения их тел. В этот момент не существовало ничего, кроме жара между ними, кроме дрожи, пробегающей по их коже, кроме тихих стонов, которые Сонхун больше не пытался сдержать. Это было похоже на падение с огромной высоты — стремительное, головокружительное, неизбежное. И когда все закончилось, когда их дыхание начало постепенно выравниваться, Хисын не отпускал его, прижимая к себе так сильно, как будто боялся, что утро развеет этот момент, как сон. Сонхун прильнул к его груди, его ресницы трепетали, касаясь кожи Хисына, как крылья бабочки, а пальцы все еще цеплялись за него, словно он был якорем в бушующем море. В тишине комнаты, освещенной лишь лунным светом, пробивающимся сквозь шторы, они лежали, не в силах и не желая разрывать это хрупкое соединение. И Хисын вдруг понял, что никакие слова, никакие доказательства не были нужны — их тела говорили за них.