Переживём

Тихо. Так тихо, что слышно, как стрелка на кухонных часах перескакивает через каждую минуту. 22:57. Сентябрь уже закончился, но в доме пахнет августом: переспелыми яблоками, табачным дымом с балкона и каким-то смешным магазинным ванильным дезодорантом, который Маша спешно купила в Сочи, когда забыла всё своё. Он остался. Он, и Таня. На кухне — только тусклый свет над плитой. Маша сидит на подоконнике в домашней майке и Таниных шортах. Плечи поникшие, ладони сцеплены в замок. Таня лежит на диване, завернувшись в плед, словно ребёнок, которому разрешили не идти в школу. Но завтра идти. Им обеим. — Я не хочу туда, — тихо говорит Таня, не открывая глаз. — Я тоже, — Маша отвечает слишком быстро. Пауза. Потом обе смеются, почти беззвучно. В этом смехе — страх и облегчение. И что-то, чего им раньше не позволяли. — Представляешь, — Таня садится, обхватив колени. — Мы вернёмся, и на нас будут смотреть. Не просто смотреть, а вот так. — Она делает преувеличенно любопытное лицо, широко раскрыв глаза. — У них же нюх, как у собак. — У кого у них? У Лебедевой? У Веры Аркадьевны? — У всех. Дети почуют первыми. Особенно твой любимый восьмой «Б». Маша морщится. Потом встает, подходит, садится рядом, медленно, как будто боится, что диван хрустнет под этим решением. Протягивает руку — Таня переплетает пальцы с её пальцами. — Может, и узнают. Может, кто-то уже знает. Не зря сегодня твоя соседка с третьего этажа поздоровалась дважды, и второй раз — с прищуром. — Господи, Маша, ты параноик, — Таня фыркает, но не отпускает руку. — Ну а вдруг кто-то видел нас на вокзале? Или фото, случайное, как тогда, когда ты щёлкнула нас с кофе. Мы ведь не прятались. Там — нет. — А здесь мы будем? — спрашивает Таня и сразу добавляет, не дожидаясь ответа: — Я не хочу больше притворяться. Ни за себя, ни за тебя. Не хочу быть просто «той, что ведёт кружок». Я — твоя. — Ты говоришь это так… уверенно, — шепчет Маша. — А у нас, между прочим, завтра в восемь совещание. И если вдруг… если вдруг кто-то решит, что это неприемлемо… Что мы неприемлемы… Таня оборачивается к ней, смотрит в глаза. Медленно, без угрозы, без ярости. Там — только мягкое упрямство. — Тогда пусть. Знаешь, чего я больше всего боялась? Что ты останешься. С ним. Из вежливости, из страха, из привычки. А ты ушла от него. Маша прижимается к её плечу. — Я ушла не просто от него. Я ушла к тебе. Это разные вещи. Таня кивает. Не говорит ничего, просто гладит её по спине. В этом прикосновении — больше уверенности, чем в любых словах. На кухне всё ещё тихо. Но теперь — по-другому. На утро они встанут, наденут привычную одежду — строгую рубашку и школьную кофту с логотипом театрального кружка. Маша слегка накрасится, как всегда, сдержанно. Таня даже не станет расчёсывать волосы. Они пойдут в школу, в этот узкий коридор взглядов, догадок, перемигиваний. И, может быть, кто-то скажет не то. Или что-то слишком правильное, чтобы не быть издевкой. Но они будут рядом. И каждый шаг будет не в сторону страха, а в сторону себя. Даже если немного дрожат колени. Главное — держаться за руку до звонка. Или хотя бы помнить, как это.

***

Таня проснулась оттого, что Маша чуть шевельнулась, сдвинулась ближе, положила ладонь на её живот. Сначала просто случайное движение во сне, но пальцы задержались. Ласково, почти нерешительно. — Ты не спишь? — прошептала Таня. Маша только кивнула и прижалась носом к её плечу. Они молчали несколько секунд, но тишина уже была другая — не ночная, а напряжённая, предутренняя. Та, в которой взгляд обжигает сильнее прикосновений. Таня перевернулась и оказалась сверху, легко прижала Машу к матрасу. Та не сопротивлялась — наоборот, вытянулась под ней, будто это было её единственное правильное положение. — Мария Генриховна, я смотрю, вы уже обвытягивались. — Пожалуйста, хотя бы сейчас не шути… — Посмотри на меня, — попросила Таня, склонившись к самому уху. — Я хочу, чтобы ты смотрела, хорошо? Маша подняла глаза. В её взгляде не было ни страха, ни сомнений. Только тепло и доверие. И лёгкий трепет, который Тане нравился больше всего. Она провела рукой по Машиным рёбрам, по изгибу талии, затем ниже, ощутив, как тело под ней затаилось, открылось. — Ты теперь со мной… — сказала Таня тихо. — Я до сих пор не могу поверить. Маша кивнула. Её голос дрогнул, когда она ответила: — Да. Я тоже. Таня поцеловала её — не мягко, как ночью, а с нажимом, с голодом, как будто пять дней в Сочи были только прологом к настоящей жизни. Руками она держала Машу крепко, в груди билось нечто первобытное, но бережное: держать, чувствовать, не отпускать. И Маша не просила отпустить. Наоборот. Она тянулась ближе. Ей нравилось, как Таня прижимает её. Как не спрашивает: «не больно ли?», потому что знает — не больно. Безопасно. Желанно. Нужна. Любима. Маша чуть приподняла бедра, принимая каждое движение, каждый жест. Она дышала прерывисто, губы были приоткрыты, взгляд цеплялся за Танины глаза. — Не отворачивайся, — снова попросила Таня. — Я хочу видеть, как тебе хорошо. Пожалуйста. — Мне... очень хорошо, — выдыхает Маша. — С тобой. Потому что ты… не оставляешь мне места для сомнений. После — они лежат молча. Голова на плече, пальцы в волосах, дыхание выравнивается. У Маши чуть слезятся глаза. Таня замечает. — Ты чего? — Просто… не верится, что это правда. Что я не проснусь и не окажется, что всё это — каникулы. А дальше снова — он, школа, форма, отчёты, и я — без тебя. — Ну, прости, форма и отчёты всё равно будут, — хмыкает Таня. — Но теперь — со мной. И не временно. А по-настоящему. Маша кивает. С усилием встаёт. Потягивается. Её тело — не идеальное. Но оно теперь — нечто большее. Оно нужное. Любимое. Таня наблюдает за ней, прищурившись. — Что? — Ничего, — улыбается Таня. — Просто люблю тебя. Даже с утра. Даже до кофе. — Особенно до кофе, — отвечает Маша, и они обе смеются. На кухне пахло чем-то простым — чаем с лимоном, гренками и Машиным кремом для рук, который она всегда наносила сразу после душа. Таня крутилась между столом и шкафом, в поисках своей сумки, в то время как Маша пыталась одновременно укладывать волосы и читать расписание с распечатки на холодильнике. — Пары у тебя с первого, да? — спросила Таня, закинув за плечо свитер. — У меня не пары, а уроки. А ещё совещание и один кабинет, в котором сорвало батарею. — Маша поджала губы, но глаза её смеялись. — Добро пожаловать в ад. — Зато теперь мы будем жариться в аду вместе, — театрально произнесла Таня. — Ты только не забывай: если кто-то из адских коллег начнёт на тебя пялиться — просто вспомни сегодняшнее утро. — Да уж, это даст сил, — усмехнулась Маша и, не глядя, взяла Таню за руку. Они вышли из квартиры с лёгкостью, которую редко чувствовали раньше. Их лица были расслаблены, и в том, как они шли рядом, было что-то почти подростковое. Будто они — влюблённые школьницы, у которых сегодня первый день осени, и всё начинается с чистого листа. У входа в школу Таня рассмеялась: — Вот сейчас бы закурить. От нервов. — А я не нервничаю, — Маша солгала слишком быстро. Когда они вошли внутрь, коридоры были ещё почти пустыми — только уборщица вытирала следы от ботинок у входа, и где-то вдалеке хлопнула дверь кабинета труда. Они не спешили. Шли спокойно, болтали о чём-то бытовом. Таня рассказывала, что забыла свои очки в Сочи, а Маша вспоминала, как школьный водитель однажды уснул на собрании. Они смеялись. Казались неосторожно счастливыми. Именно в этот момент Таня заметила её. «Вы только представьте, что будет, если наши родители узнают, что вы с ней спите». Аня Павлова стояла у стены, будто давно там. В руках — телефон, наушники висели на шее. Она смотрела на них. Не с интересом. Не с любопытством. А с точностью хищника, который уже знает, куда ударить. Сочи. Экскурсия. Тисосамшитовая роща. Аня — с перекошенным от злости лицом, с глазами, полными отвращения и испуга. Таня — в ответ, тоже сжавшаяся, то ли от страха, то ли от безысходности. Обе — застывшие, как две кошки перед боем. И потом — тишина. Замяли. Списали на эмоции. Сделали вид, что не было. Но было. Сейчас, здесь, в этом школьном коридоре, Таня увидела, что это никуда не делось. Аня смотрела на них. Холодно. С прищуром. Не с подозрением — с уверенностью. Таня чуть повернула голову, пряча лицо в тени. Сердце грохотало так, будто она только что пробежала несколько этажей. — Что случилось? — прошептала рядом Маша. — Почему она так смотрит? — Не знаю, — отозвалась Таня быстро, может, чуть слишком быстро. — Просто… может, встала не с той ноги. Маша посмотрела на неё, пытаясь уловить что-то в голосе. — Тань… — Пойдём. С нас уже и так за опоздание спросят. Они двинулись дальше по коридору. Таня не оборачивалась. Но чувствовала — взгляд у неё на спине остался. Холодный, прицельный. И в этом взгляде было обещание: я не забыла.