Переживём

Темно. Тихо. Дышат по-разному. Маша — ровно. Таня — тише, чем обычно. — Маш. — М-м. — Ты тогда сказала… — Когда? — С утра. — Что? — Сказала, что никто не останавливался. — Угу. — Это правда? — Да. Пауза. Очень длинная. — Ты хочешь об этом поговорить? — Не знаю. — Я просто… если хочешь. — А если не хочу — ты не будешь думать, что я что-то скрываю? — Нет. — Тогда… не знаю. Молчание. Секунды длиннее минут. — Просто… он думал, что если я сказала «да» один раз, то дальше уже не надо спрашивать. Маша говорит ровно. Как будто констатирует. Как температуру. — И даже если я говорила «нет» — это было, по его мнению, просто «не сейчас». А «не сейчас» для него значило — через минуту, через две. Через силу. Это не отменяет «да». Таня дышит. Чуть громче. Не шевелится. — Я сначала пыталась говорить. Потом… просто лежала. Смотрела в стену. Пауза. Очень тихо: — Он злился, если я не делала вид, что мне нравится. Говорил, что я фригидная. Что я должна быть благодарна за то, что он вообще хочет меня. Маша замолкает. Потом снова: — А ещё — он был ласковым после. Именно после. Когда уже всё. Обнимал. Гладил. Мог сказать: «Ты у меня такая нежная». И я не знала, что хуже. Таня молчит. Просто слушает. Не трогает. Рядом. — Иногда я представляла, что я неживая. Будто уже умерла. Чтобы не чувствовать. — Маша… — тихо. — Я в какой-то момент решила, что, наверное, у всех так. Что вот это — и есть «интимность». Что тело — это просто то, что терпит. Что глотает. Молчание. — Ты не должна была так жить, — говорит Таня. — Я жила. — Теперь не надо. — Да. Тишина. Потом — почти неслышное всхлипывание. Таня поворачивается на бок. Спиной. Очень медленно. Маша сначала не понимает. Потом — слышит. Таня плачет. Не громко. Не в голос. Где-то внутри. Просто лежит и плачет. Не в подушку. Не всхлипывает театрально. Слёзы просто текут. — Тань? — Всё нормально. — Ты чего? — Я… не знаю. — Эй… Маша медленно тянется. Касается плеча. Таня не оборачивается. — Прости, что ты это слышала. — Ты… не должна была это пережить. — Пережила. — Это не то. Не просто «пережила». Это… это… пиздец. Она всхлипывает уже громче. В голос. Как будто с запозданием догоняет, как сильно болит. — Таня. Послушай. Маша гладит её по спине. Ладонью, очень мягко. Без слов. Несколько секунд. — Он не забрал меня. Не смог. — Но он… — Да. — И ты всё равно… такая. Таня шмыгает носом. — Какая? Маша улыбается еле-еле. Не в иронию. Просто немного тепла. — Живая. Таня медленно разворачивается. С мокрым лицом. С припухшими веками. Маша поднимает одеяло. Притягивает её к себе. — Всё. Хватит, — шепчет. — Плачь — и спи. Я здесь. Таня не отвечает. Только обнимает крепко-крепко. Как будто боится, что её могут снова отнять. Маша не отнимается. Только держит. Так и лежат. Долго. До самого утра.

***

Маша стоит у плиты. Тарелки уже расставлены, чай разлит. На ней — Танина футболка, чуть великовата, но сидит мягко. Волосы ещё влажные после душа. Таня сидит за столом, наблюдает. Несколько раз открывает рот, будто хочет что-то сказать, потом передумывает. Наконец — тихо: — Маша. Та поворачивает голову, вопрос в глазах. — Ты… не скучаешь? — По чему? — Ну… По дому, по безлимитной кредитной карте, не знаю… ну по всему вот этому. Маша помолчала. Сделала пару медленных движений ложкой. — Нет. — Совсем? — Совсем. Таня посмотрела в бок, будто проверяя, правда ли. Маша выключила плиту. Подошла ближе, прислонилась бедром к краю стола. — Я высыпаюсь. Я не боюсь. Я могу смеяться, когда хочу. Никто не орёт. Никто не трогает, если я не хочу. Она пожала плечами. — Всё, что мне было нужно, я нашла у тебя в ящике с футболками. Таня не сразу ответила. Только улыбнулась. И потянула руку — дотронуться до её ладони. — Я правда иногда думаю… вдруг ты проснёшься и поймёшь, что не то выбрала. Что я не дотягиваю. Что не могу тебе дать того, что было. Маша смотрела на неё, спокойно. Долго. — А ты мне это обещала? — Нет. — Вот и всё. Она наклонилась чуть вперёд. Локти — на стол. Чтобы ближе к Тане. — Я к тебе пришла не за квартирами. Я пришла дышать. И наконец не сжиматься внутри от каждого взгляда. Над столом — тишина. Только чай остывает. И этого достаточно.

***

— Маша, не ходи. — Таня… — Я серьёзно. Это подстава. Он тебя туда позвал — и что? Что он тебе сказал? — Что знает людей. Могут ускорить развод. Без месяца ожидания. — Ну и? Ты правда ему поверила? — Я не поверила. Я просто хочу, чтобы это всё закончилось. — Я пойду с тобой. — Не надо. — Маш. Пожалуйста. — Таня. Слушай. Выдохни. Посмотри на меня. Маша спокойно, твёрдо берёт её за плечи. — Я всё понимаю. Он не изменился. Он стал только хуже. Но я — не та, что была раньше. — Но это небезопасно. У него связи, деньги, ты сама говорила. — Да. И я всё равно пойду. — Я не хочу, чтобы он снова… — Я не позволю. Ни ему, ни кому-либо ещё. Таня сжимает кулаки, дыхание сбивается. — Он хочет тебя сломать. Я это чувствую. — Тогда пусть посмотрит, как не получается. Пауза. Маша уже натягивает куртку. Волосы собраны, лицо — спокойное. Почти отстранённое. Таня стоит у двери. Не плачет, но в глазах — тревога, которая не уходит. Она вдруг вспоминает. Подходит к тумбочке у зеркала, достаёт с ручки тонкий браслетик из пластиковых бусин. Детский, почти дурацкий. Розовый. С буквами, половина из которых уже стерлись. — Подожди. — Таня берёт Машину руку. — Дай сюда. — Что это? — Оберег. — Она говорит это серьёзно, без тени улыбки. — Мне его девочка одна подарила. В лагере, лет десять назад. Сказала — «он хранит, только не снимай». Я очень долго не снимала. Теперь твоя очередь. Маша смотрит на неё. Потом — на браслет. — Он не совсем к образу, конечно. — И слава богу. — Таня мягко одевает его на Машино запястье. — Пусть видно будет, что ты не одна. Маша смотрит на свою руку. Розовые бусинки нелепо топорщатся на фоне строгой тёмной ткани рукава. И всё равно — она не снимает. Только коротко кивает. — Спасибо. Они смотрят друг на друга. Без объятий, без слов. И Маша выходит. Щелчок двери звучит слишком громко для этого утра.

***

Место — стоянка за городским кафе. Пусто. Моросит. Маша выходит из такси, шарф плотнее натянут на лицо, ладонь с детским браслетом спрятана в карман. Из чёрного внедорожника высовывается Араик. В зеркальных очках, с сигаретой. Голос — на пол-улицы: — Эй, жёнушка. Иди сюда. Не бойся. Маша идёт молча. Не ускоряется, но и не тянет. Садится в машину. Не пристёгивается. Не смотрит на него. — Что ты хотела? — он улыбается, тянет дым. — Ты сам позвал. — М-м. — Араик стряхивает пепел. — Значит так. Есть вариант. Прямо сейчас. Без этих ваших очередей и судов. Через полчаса — свидетельство о разводе у тебя на руках. Маша поворачивает к нему лицо. Тихо: — Какой вариант? — Условие. Одно. Он затягивается, тянет паузу. — Интересно? Маша не отвечает. Просто смотрит. Араик тушит сигарету. Поворачивается к ней полностью, кладёт ладонь на подлокотник, почти касаясь её плеча. Его голос становится ниже, и оттого звучит ещё противнее. — Ты узнаешь. Только скажи — да или нет. Готова выслушать? Пауза. Маша всё ещё смотрит. На секунду опускает взгляд — на браслет. — Говори. Араик выжидает. Улыбается почти по-доброму. — Не бойся, — говорит он. — Я же знаю тебя, Машенька. Я же ничего такого не попрошу. Не в твоих силах — не надо. Но… это в твоих силах. Очень даже. Маше становится холодно, хотя воздух в машине тёплый и тяжёлый. — Ты же хочешь, чтобы всё было быстро? — продолжает он, чуть подаваясь к ней. — Ну, чтоб не мучиться. Без судов, без грязи. Я всё могу устроить. Он наклоняется ближе. Сигарета догорает в пепельнице. — Просто… немножко уважения ко мне. Мы же с тобой… много всего пережили. Он медленно поднимает ладонь. Кладёт её Маше на затылок — мягко, почти нежно. Как будто бы утешает. А потом чуть склоняет её голову вниз, к себе. Тишина в салоне звенит. Маша резко отдёргивается. Отстраняется. Смотрит прямо на него. — Мудак. Хватает ручку двери. Выходит. Закрывает её аккуратно — не хлопает. Но глаза горят. Араик остаётся в машине. Смотрит ей вслед и ухмыляется. Не злой. Самодовольный. Как будто всё ещё считает, что это игра. Что он выигрывает. А Маша уже идёт прочь — быстро. И ни разу не оборачивается.

***

Дверь закрылась за ней с глухим щелчком. В квартире было тихо. Слишком. Словно всё выжидало. Она скинула пальто, ботинки. Прошла по коридору — не оглядываясь. Тело двигалось само, как по рельсам. Она знала, куда идёт. В ванную. Просто закрыться. Открыть кран. Стереть всё это под шум воды. Смыть. Спрятать. «Я не могу сейчас говорить. Я не могу, не хочу, не должна…» Рука легла на дверную ручку. Остановилась. «А Таня? Она ждёт. Стоит, наверное, в кухне, смотрит в сторону двери. Думает: ”Пусть скажет. Только бы сказала”. А я просто — уйду? Под воду? Как будто её нет? Как будто не она мне одела этот дурацкий браслетик утром?» Маша прижалась лбом к косяку. Вдохнула. Глубоко. Долго. «Если я уйду в душ, это будет означать: ”я не с тобой”. Это хуже, чем любой Араик. Я не хочу быть такой.» Она повернулась. Прошла в кухню. Таня стояла там, как и ожидалось. Голые ступни на холодном полу. Руки в карманах. Лицо чуть напряжённое, но спокойное. Только глаза выдавали — она знала, что что-то случилось. И ждала. Маша подошла. Не села, не извинилась. Просто стояла, как перед выбором — и выбрала. — Он сказал, — начала она негромко. — Что развод устроит. Быстро. Что у него всё схвачено. Через полчаса могла бы быть свободна. Таня едва кивнула, не перебивая. — Только одно условие, — Маша выдохнула. — Он положил руку мне на затылок. Молча. Слегка надавил. — И только после этого улыбнулся. Такой… довольный. Всё было понятно и без слов. Пауза. Воздух — густой, как дым. — Я оттолкнула его. Сказала, что он мудак. И ушла. Таня сжала губы. Не спросила «ты в порядке?». Не кинулась обнимать. Просто подошла ближе. Встала напротив. И прошептала: — Спасибо, что сказала. Маша вдруг почувствовала, как трещит где-то в груди. Как будто сдерживала всё, что можно, а теперь — уже нет. Но не заплакала. Просто накрыла ладонью Танину руку. — Ты не заслужила, чтобы я от тебя что-то скрывала.

***

Маша сидела в ванной. Вода уже холодная, но она не встаёт. Сидит и смотрит в пустоту. Таня на табуретке рядом — тихо делает массаж головы, пальцы медленно скользят по коже. Телефон на раковине завибрировал. Сообщение. От него. Таня читает первая. — Что там? — с усилием. Голос чуть дрожит. — Неважно, — Таня отворачивается. — Покажи. «Да ладно, Маша, не ломайся. Подумай над моим предложением. Тебя давно уже нормально не трахали. Твоя училка даже не узнает.» Маша медленно закрыла лицо руками. Её плечи дернулись — она пыталась сдержать рыдания. Словно вся её сила уходила в пустоту. — Я устала, — выдохнула она. — До смерти устала. — Маш… — Таня провела рукой по её спине, — что мне для тебя сделать? Маша молчала долго. Вода уже не просто остыла — она будто цепенела в ней, как в болоте, из которого не выбраться. Голова была тяжёлой, и слова казались чем-то лишним. — Тань, мне неловко об этом просить, — начала она с трудом. — Я просто хочу расслабиться. У меня всё тело… как камень. Таня не ответила. Только посмотрела — внимательно, по-настоящему. В её взгляде не было ни тени удивления или смущения, только тёплая, устойчивая тишина. Она подвинулась чуть ближе, убрала прядь волос с Машиного лица, посмотрела ей в глаза. Потом, не говоря ни слова, медленно опустила руку под воду. Осторожно, почти невесомо. Провела сначала по бедру, вдоль него — нежно, как будто гладит ткань, а не кожу. Потом рука затаилась, задержалась между ног, прежде чем коснуться. Маша вздрогнула — не от испуга, а от того, как долго её тело ничего не чувствовало, кроме боли и усталости. Таня прикоснулась. Осторожно, почти извиняясь. И в этот момент Маша шумно выдохнула. Воздух вырвался из грудной клетки. Плечи опустились. Глаза закрылись. Лицо стало другим — живым, тихим, немного растерянным, но тёплым. — Только ты меня и понимаешь… Таня продолжала — не спеша, без резкости, будто знала, что сейчас Маше нужно не возбуждение, а разрешение быть живой, чувствующей. Быть не сильной, не сломанной, не в сдержанности — просто быть собой. Она не торопилась. Движения были мягкими, терпеливыми — она слушала Машино тело, искала, как к нему прикоснуться, чтобы не напугать, не нарушить хрупкое равновесие. Вода чуть колыхалась, теплея от близости, от прикосновений. Маша не говорила ни слова. Только дышала — тяжело, глубоко, с каждым вдохом отпуская что-то внутри. На лбу у неё выступила испарина, пальцы сжались на краю ванны. Тело, сначала каменное, постепенно поддавалось — будто лёд внутри трескался, отступал. Она выгнулась — негромко, почти беззвучно, только резкий выдох. Без стонов, без резких слов — просто как освобождение, как последнее напряжение, которое ушло. Как будто впервые за долгое время ей позволили вернуться к себе. Таня убрала руку не сразу. Оставалась рядом, держала. Гладила Машу по животу, по боку — утешающим, спокойным жестом. Влажные пальцы дрожали совсем чуть-чуть, но Танин голос был твёрдым: — Ты живая. Слышишь? И я никому не позволю забрать у тебя это ощущение. Маша не ответила. Но в её дыхании уже не было пустоты.