Переживём

Они лежат на полу, не очень понимая, где чья рука. Всё куда-то уползло — бокалы, плед, тапки, здравый смысл. Остались только они — в свете лампы, чуть разгорячённые вином, смеющиеся и целующиеся. Таня смеётся просто от того, как волосы Маши щекочут ей нос. Она откидывается, заползает ближе, ища, куда положить подбородок, куда уткнуться. И тут же целует её — быстро, по дороге, как-то в скулу, почти в глаз, и снова начинает смеяться. — Они везде, — говорит она, запутываясь в прядях. — Кто? — Волосы. Ты. Всё. Маша улыбается, открыто, медленно, и гладит Таню по спине — без цели, просто чтобы не терять. Таня ныряет рукой ей под майку, чуть прижимается, ища, где тепло. Потом целует снова. Уже иначе — задерживается. Мягко, медленно. Смеётся прямо в губы. — У тебя лицо… — выдыхает она, но не договаривает. — Что с ним? — Близко. Оно близко. Обе смеются. Как будто то, что лицо близко, — это лучший повод на свете. Таня падает на Машу, Маша подгребает её к себе, шея к щеке, плечо к плечу, ноги переплелись. Они опять целуются — коротко, сбито, потом глубже, потом снова прерываются смехом. Как будто целуются даже между словами. Даже между вдохами. — Не отпускай, — шепчет Таня. Маша тянет её ближе. — Я вообще-то тебя держу с осени. Снова смех. И снова поцелуй — на этот раз почти ленивый, почти спящий. С таким дыханием, будто всё, что есть в мире — вот это: руки, губы, тепло, и ещё немного вина. — А какого цвета у меня глаза? — вдруг спрашивает Таня, глядя на Машу почти в упор, лёжа поперёк пледа, упираясь локтем ей в бедро. Маша смотрит на неё с таким выражением, будто сейчас что-то случится. Глубокое. Важное. Или очень глупое. — Что? — переспросила она, приподнимая бровь, уже усмехаясь. — Ну цвет глаз... Давай, скажи. На этот раз не отвертишься. Маша только открывает рот, чтобы ответить, но Таня внезапно смеётся, наклоняется и закрывает ей глаза ладонями. — Блин. Я забыла. Надо было наоборот. Сначала закрыть, потом спросить. — Ну ты и дурочка, — Маша смеётся, убирает руки и целует Таню в нос. — теперь ещё и пьяненькая. — Ты сказала "дурочка" с любовью? — А ты как думаешь? Таня притихает на секунду. Потом ныряет носом в шею, в волосы, смеётся там себе, тихо-тихо. Маша обнимает её за плечи, тянет ближе, и они целуются в очередной раз — сбивчиво, скомкано, мягко. Словно поцелуй — это просто продолжение смеха, только без звука. Они лежат, как будто уже сто лет. Все разговоры сбились в кучу — кто что сказал, кто когда поцеловал, кто уронил виноград. Таня чуть приподнимается, её волосы касаются Машиного лица, и та замирает, улыбается сквозь полусон. — Маааш… — выдыхает она, прямо в губы. — А кнопку выкл хоть нажмёшь? Маша тянется ближе, смотрит на неё медленно. Потом касается губами кожи. И не просто — целует. Чуть дольше, чем нужно, чуть крепче. Ставит засос. Так, что тепло расползается по шее, как след от солнца. — Так пойдёт? — Пойдёт. И они снова смеются. И снова целуются. Как будто ничего важнее сейчас нет. — Знаешь что… — говорит Таня, чуть отстраняясь, глаза у неё блестят, губы мокрые от смеха и вина. — Я тебе сейчас кое-что покажу. — Опасно звучит, — Маша улыбается, лежа на подушке, и просто наблюдает. Таня уже ползёт в сторону, шатается, чуть не спотыкается о плед, потом поднимается, идёт к столу. — Я только... минуточку... — бормочет она, копается где-то под зарядками, под книжкой, заглядывает за ноут. — Танечка, — Маша смеётся тихо, — ты сдаёшь позиции, тебя так от одной бутылки вина... — Это неважно, — хочет махнуть рукой, но выходит что-то непонятное, — я ищу провод… И судьбу, — добавляет, заглядывая в комод. Маша просто смотрит. Как Таня с растрёпанными волосами шарит в ящике, как футболка сползает с плеча, как она пьяно прикусывает губу, пытаясь вспомнить, где лежит телефон. И улыбается — так, как улыбаются глядя на кого-то очень своего. Наконец Таня возвращается, вся довольная, с клубком проводов в руке, залезает обратно на плед, почти падает сверху. — Ужасно технически сложная операция, — шепчет она, целует Машу в щеку, потом в висок. — Секунду… Телефон, дрожащие пальцы, они спорят, где чей наушник, Таня смеётся: — Мы вообще когда-нибудь научимся делать это красиво? — Я не хочу красиво. Я хочу с тобой. Таня еле-еле нащупывает в плейлисте нужный трек. Но не включает. — Когда я в первый раз услышала эту песню… — язык заплетается, но она пытается звучать серьёзно, — я подумала, что вот… будто я в ней. Вся. Ну… как будто меня изнутри достали и спели. Маша смотрит на неё с таким глубоким, бесконечным пониманием, будто они не просто лежат на полу в пьяном бреду, не отлипая друг от друга, и забив на то, что завтра на работу к восьми. Она смотрит так, словно прямо сейчас, на этом пледе, происходит что-то самое важное в мире. То, что она хочет разделить с Таней и запомнить на всю жизнь. — Может я и пьяная, — продолжает Таня, с выражением лица, которое умоляет воспринимать её всерьёз, — но я тебя люблю. И в любом состоянии помню, что эта песня — про тебя. Она щёлкает по экрану. Трек начинает звучать. «Синдром главного героя» — «Домой». Я, упав на твою грудь Снова утону во сне Щека касается ключицы. Рука — под ладонь. Тихий вдох. Движение замирает. Словно ангел за спиной Под крылом меня согрей Пальцы скользят по спине, будто укрывают. Горло дрожит от дыхания. Расцвети во мне чумой И корнями в почве будь моей Лоб к лбу. Чуть-чуть. Еле. Рука — к щеке. Пальцы соскальзывают на подбородок. Касание — неуверенное, но не от страха. От важности. Будто мы в последнем дне Не хотим идти домой Пальцы сцепляются крепче. Тепло между телами. Голова пристраивается к плечу, как будто иначе нельзя. Музыка играет. Ничего не происходит. Происходит всё. Поцелуй — не случайный, не для веселья. Без попытки рассмешить. Без суеты. Просто тянутся друг к другу. Просто хочется. Губы касаются медленно. Осторожно. Как будто в первый раз. Никакой спешки — только паузы между вдохами. Чьё-то запястье дрожит, но никто не отводит глаз. Всё случается — и остаётся. Не пропадает в смехе. Таня наклоняется ближе. Маша отвечает — губами, прикосновением, не словами. И правда — хорошо. Не только телом, но и сердцем. Мягко. Настояще. Как будто можно так — долго. Как будто всё, что было до, было просто дорогой сюда.

***

Будильник начинает звенеть — сначала робко, потом с настойчивостью, будто знает, что это бесполезно. Обе не шевелятся. Пол под спиной твёрдый, воздух сухой, что-то давит на плечо — может, локоть, может, угол дивана. Ноги переплетены, одеяло где-то в районе кухни, по ощущениям. Кто-то шевелится первым. Не потому что хочет — просто уже невозможно лежать совсем без движения. — Вставай, — шепотом. — Нет. — Ну ты же ближе. — Не хочу быть героем. Будильник звенит всё громче. Рука тянется наугад, находит телефон, гасит звук. Тишина возвращается с мягким эхом. Обе лежат, не двигаясь. Ощущение похмелья будто вплетено в воздух — ни звука, ни запаха, но всё внутри немного ватное. — Мы спали на полу, — говорит одна. — Видимо, да. — Почему? — По-моему, это казалось правильным. Пауза. — Ты как? — Живая. Но это не точно. — Всё ещё тепло, — едва слышно. — Значит, живая. Никто не встаёт. Никто не торопится. Утро случилось — но его никто пока не признаёт. Будильник замолк, но тишина не приносит облегчения — она просто становится звонче. Маша тянется к телефону, всё ещё лежа, тоже наугад. — Почему пароль не подходит? — Потому что это мой. — А. Ну, тогда принеси мой. Пожалуйста. Таня вздыхает. Не драматично — скорее устало-игриво. Медленно встаёт, кривясь от полов, и уходит куда-то за диван. Возвращается с телефоном в руке, протягивает. Маша садится. Волос падает на глаза, она не убирает. Смотрит в экран с мученическим спокойствием. — Сейчас будет театральное враньё. — Я уже в восторге. Маша набирает номер. — Игорь Валерьевич, доброе утро. Это Мария Генриховна. Да, знаю, понедельник… Я вас очень прошу, вы меня поймите. Нам с Татьяной Викторовной… нужно срочно отъехать. Да. Это связано с организационными делами. По театральному кружку. Под мою ответственность. Таня прижимает кулак к губам, еле сдерживает смех. Маша поворачивается, поднимает бровь — строго. — Да-да, я понимаю. Мы будем на связи. Нет, не переживайте, завтра всё возобновится. Спасибо вам огромное. Правда. Всего доброго. Она сбрасывает звонок. Смотрит вперёд, будто в зрительный зал. Потом — на Таню. — Пронесло. — Как он отреагировал? — Сказал: «Я всё понимаю». Молчание. Потом обе почти синхронно хмыкают. — Он действительно всё понял. — Абсолютно. — Но отпустил. — Потому что он хороший. С минуту просто сидят, ещё не веря в свою дерзость. Потом Таня ложится обратно, уткнувшись носом в Машу. — Меня тошнит, — тихо, в плечо. — Ну пойдём. Волосы подержу. — Не надо. Я потерплю. — Терпила, — беззлобно. Таня не двигается. Лежит, морщит нос. Потом поднимается резко, как будто спохватилась. Ноги запутались в пледе. Зацепила край. Вскакивает, почти спотыкается — и в коридор, на ощупь, сквозь свет. Маша остаётся. Смотрит в потолок. На губах — смешок. Не громкий, почти беззвучный. Такой, когда понимаешь: жизнь дурацкая, но всё правильно.

***

Уже обед. Свет в комнате неяркий, но тёплый. Где-то варится что-то простое. Тихо. Таня лежит на диване. Нога свесилась. Под головой — подушка не в наволочке. Маша возвращается с кухни. В руках — кружка, ложка. — Я не хочу, — хрипло, не глядя. — Ещё как хочешь. Тут бульон. Очень важный. Целебный. Почти колдовской. Таня отворачивается, утыкается в спинку дивана. Маша садится рядом. Поднимает ложку. — Давай. Хотя бы одну. Ради науки. Таня не двигается. — Ну давай, — уже мягче. — Иначе я буду кормить. Кормит. По-настоящему. Таня открывает рот — с обречённым видом. Проглатывает. Ложка снова идёт вниз. — Ты пить не умеешь, кстати, — между делом. — Я прекрасно умею, — глухо, с обидой. — Тогда почему ты вчера сделала четыре глотка вина и сегодня умираешь? — Потому что у меня душа тонкая. — А печень хрупкая? Таня улыбается — одной щекой, не открывая глаз. — Да. Маша продолжает кормить. Медленно. Иногда гладит по волосам. Иногда ничего не говорит. Просто сидит. Смотрит, как Таня доживает до следующей ложки.

***

Сумерки. За окном гаснет свет. Комната в полутьме. Таня открывает глаза. Щурится. Всё расплывчато. В теле — тяжесть, но уже тёплая. Рядом — свет ноутбука. Маша сидит, сосредоточенно что-то печатает. Спина прямая, лицо в полусвете. Таня тянется, молча, закрывает крышку. Прямо перед её руками. Маша замирает. Смотрит на неё. Медленно откладывает ноутбук в сторону. — Что это было? — спокойно, без злости. — Это я хочу обниматься. Тянется, прижимается к боку, лицо прячет в шею. Маша улыбается, вздыхает. — Ты, конечно, прелесть, когда здорова. А с похмелья — просто герой труда. Таня хрипло смеётся. Молчит. Маша гладит по спине. — Иди в душ. Освежись. — Только если ты со мной. Пауза. — С чего это? — Валялись на полу вместе, а в душ —я одна? — Ты просто не хочешь стоять под водой наедине с мыслями. Трусишь. — Да. И не скрываю. Маша поднимается. Протягивает руку. — Пошли, уговорила. Таня берёт. Встаёт. Шатается чуть — Маша ловит. Они идут. Медленно, в полутьме, мимо ноутбука, постели, чашек и вечера.

***

Вода шумит — будто дождь. Не громкий, домашний. Стекло запотело, капли ползут по плечам. Таня прижимается ближе, лбом к спине Маши. Потом целует между лопаток. Ещё. И ещё — лениво, почти сонно. Руки скользят по бокам, медленно. — Таня, — Маша не оборачивается, — ты буквально пять минут назад впервые смогла стоять вертикально. — Я уже крепкая. Почти здорова. — Ты еле живая. Таня поворачивает её к себе, поднимает бровь. — А что, если у меня... острый дефицит прикосновений? — У тебя не дефицит. У тебя передоз. — Тогда я просто делюсь. В лечебных целях. Маша улыбается, отступая на шаг — но держит ладонь Тани у себя на талии. — Вот ты как школьница, честно. После выпускного. Думаешь, что всё случилось, и теперь можно вести себя как взрослые. Таня не отводит взгляд. — А во сколько ты? — без церемоний, прямо в лоб. Маша смотрит в пол. Потом — вбок. Потом снова на Таню. — Ты про… вообще? — Угу. Маша молчит. Таня ждёт. Не давит — просто стоит рядом, под водой, мокрые волосы к щеке, кожа к коже. — В девятнадцать. Пауза. — Даже почти в двадцать. Там сессия была, я долго думала. — Ах вот ты какая, — Таня театрально качает головой. — Всё по плану, всё в срок, госэкзамен, потом секс. — Ну, прости, какая есть. Маша бросает на неё взгляд. В нём — не укол, но ожидание. Секунда — и всё ясно. Таня улыбается, как будто сдаётся. — В шестнадцать, — тихо. Почти без эмоций. Просто факт. Маша кивает. — Я почему-то не удивлена. Вода ещё держит тепло, почти не шумит. Маша откидывается затылком на холодную плитку, глаза прикрыты. Таня подвигается ближе — вода колышется между телами, лениво. Она касается её плеча, скользит ладонью ниже, по руке, по боку. Всё медленно, без цели, как будто просто хочется быть ближе. Вторая рука ложится на бедро Маши — неуверенно, но не случайно. Таня замирает. — Что? — улыбается Маша, не открывая глаз. — Да просто… ты красивая. И мокрая. И рядом. — Убедительно. Таня прижимается ближе, целует в плечо. — И вообще, ты сама говорила, что я как школьница после выпускного. — Я имела в виду твой характер, а не планы на вечер. Таня тихо смеётся. Прижимается щекой к груди Маши. Вода между ними перестаёт быть разделением — теперь она просто часть прикосновений. Рука скользит к животу, задерживается. Тело Маши отвечает еле заметным движением — почти как вдох. — Можно? — Ты уже. — А ты против? — Нет. Пальцы идут глубже. Теплее. Губы — к шее. И как будто всё, что между ними — вода, пар, дыхание — только помогает не потерять друг друга. Маша запрокидывает голову сильнее. Тихо. Без слов. Таня поднимается, целует её в губы — несмело, будто извиняясь. — Всё нормально? — Да. Очень. И Таня целует снова. Глубже. Рука Маши тянется к её пояснице, потом ниже. Их движения не быстрые, не резкие — они будто ждут друг друга. Слушают. Ритм выравнивается, дыхание сливается. Таня цепляется за Машу всем телом, ногами, руками, будто боится уйти с глубины на воздух. Маша держит её — под грудью, за спину, за затылок. — Не отпускай, — просит Таня. — Я держу. Движения становятся медленнее. Задерживаются. Останавливаются. Лоб ко лбу. Обе молчат. Ощущение, как будто мир чуть сдвинулся. И теперь всё встало на место. — Я люблю тебя, — выдыхает Маша. Таня гладит её по спине, тихо, почти рассеянно. Словно отвечает телом. — Я тебя тоже. И больше ничего не надо.

***

На столе кружки, чай с лимоном, сыр на обёртке. Маша достаёт что-то из ящика, задумчиво щёлкает крышкой пластиковой коробки. — Я, кстати, совсем забыла тебе сказать, — начинает она неожиданно. — Тебя и твоих детей пригласили на всероссийский конкурс… или фестиваль. В общем, что-то серьёзное. В Москве, кажется. Пауза. Таня делает глоток, смотрит в кружку. — Ага, — кивает. — Круто. Маша поднимает глаза, прищуривается. — Только не говори «ага». Там нормальная такая заявка. Нас сами нашли. Сказали, слышали про тебя. Представляешь? — Представляю, — всё тем же тоном. — Тань. — Что? — Ты же даже не спросила, когда это всё. Таня откидывается на спинку стула, тихо выдыхает. — Мне хватило Сочи. Мы тогда тоже вроде как «поехали на что-то серьёзное». — Да, — Маша берёт кружку, подносит к губам, не пьёт. — Но это не значит, что теперь нужно наотрез отказываться от всех фестивалей. — Ага… — Ты талантливая, Таня. Это знают все, кроме тебя. Не надо сомневаться в себе из-за тех дураков в жюри. Таня молчит. Смотрит на Машу чуть дольше, чем нужно. Потом медленно кивает. — Ну ладно. Я подумаю. Раз уж ты у нас теперь ответственная за карьерный рост. Она встает, подходит ближе. Кладёт руки Маше на плечи. — Спасибо, что сказала. — Спасибо, что услышала. Кухня опять становится тихой. Только чай остывает. Лампа жужжит. А в этой тишине — то редкое, живое, когда не надо больше ничего.