Переживём

Маша проснулась от странной вибрации в груди — как будто сердце услышало, что что-то не так. Раньше, чем разум. Она потянулась к телефону. 03:18. За окном — чёрный мир, и только тусклый свет настольной лампы вырывал из темноты угол стола. Таня сидела, склонившись над бумагами. Уже не на полу, но в том же свитере. Даже не переоделась в домашнее. Волосы собраны в небрежный пучок. Пальцы испачканы в чернилах. Или в графите. Или и в том, и в другом. Лицо бледное, неподвижное, словно от напряжения в ней замерло дыхание. Маша села на диване, огляделась. Плед сполз на пол. Чашка недопитого чая осталась на подоконнике. Таня не поворачивалась. — Таня... — тихо позвала она. Та не ответила. Только продолжала писать. Маша встала, подошла, остановилась рядом. Смотрела молча секунду, другую. Потом — мягко положила ладонь на Танину спину, чуть провела по лопатке. — Ты время видела? Уже четвёртый час. Таня лишь качнула плечом, не поднимая головы: — Сейчас... ещё немного. Я почти закончила. — Ты так говорила четыре часа назад, — голос Маши стал чуть строже, но всё ещё мягкий, тревожный. — Таня, тебе нужно поспать. Ты себя в зеркало видела? Посмотри на руки... — Ну не мешай, — раздражённо выдохнула Таня. — У меня голова работает, Маша, понимаешь? Это не каждый раз. Я не могу это... отложить. Оно приходит — и если не поймаю, то всё пропадёт. — Да, я понимаю, — Маша наклонилась ближе, обняла Таню за плечи, пытаясь привлечь к себе. — Я же тебе не враг. Просто ты уже сутки не спишь по-человечески. Ты ела вообще? — Отстань, пожалуйста, — Таня отодвинулась, ссутулившись, как будто даже прикосновение стало мешать ей. Маша застыла. Тишина сгустилась. Таня что-то зачёркнула, снова прижалась к листу, карандаш скрипел по бумаге. Маша смотрела. Долго. Потом тихо сказала: — Я пошла. Просто... Просто ты мне скажи, если тебе нужна я, а не только бумага. Но Таня не ответила. Маша медленно вернулась в постель. Спину будто давило. Легла — не раздеваясь. Лежала с открытыми глазами, слушая, как в углу всё ещё царапает карандаш.

***

Свет в комнату проник резкий, сероватый — с улицы тянуло холодом. Маша проснулась не от звука, не от движения — от его отсутствия. Тело отдохнуло, но что-то внутри не давало полностью вынырнуть. Повернулась на бок — и сразу насторожилась. Таня всё ещё сидела за столом. Не спала. Совсем. На столе — завал: четыре чашки, в одной всё ещё дымится кофе. Несколько фантиков от шоколада, скомканная салфетка, разбросанные листы. На коленях — блокнот, в руке — автоматический карандаш, по которому она нервно щёлкала, даже не глядя. Волосы распались, тень под глазами стала глубокой, почти болезненной. Маша приподнялась. Лежала, смотрела. Минуту, две. Словно хотела понять: Таня ли это вообще. Тело — её. Движения — знакомые. Но в ней будто что-то исчезло. Или, наоборот, проросло лишнее. Она встала, подошла почти бесшумно, но Таня не обернулась. Не заметила. Или сделала вид. Маша посмотрела на беспорядок. На руки — испачканные в чём-то сером. На губы — пересохшие. Потом тихо, осторожно: — Таня… — Ммм? — не отрываясь от блокнота. — Ты… хоть полчаса спала? Таня отмахнулась: — Маша, давай потом? У меня мысль держится, я не могу сейчас… Прости. — Ты... в порядке? — голос Маши прозвучал глухо, даже ей самой не понравился. — Да. Я же говорю — я работаю. Всё хорошо. Маша постояла, наблюдая, как Таня снова уходит с головой в строчки, в свои вымышленные сцены, в чужие реплики. Она словно растворялась в тексте — и чем глубже, тем дальше от неё. Маша подалась вперёд, дотронулась до плеча. Реакции почти не было. — Таня, посмотри на меня. Та вздохнула раздражённо, обернулась, но взгляд был расфокусированным. Сухим. Не злобным — хуже. Безразличным. На секунду даже показалось, что чужим. Маша отдёрнула руку. Сердце сжалось — коротко, быстро, как будто укол. — Я... пойду умоюсь, — сказала она почти шёпотом. Маша ушла в ванную. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Стояла. Просто стояла, чувствуя, как глаза медленно начинают щипать от какой-то глупой, будничной, тихой обиды. Не злости. Просто ощущение, будто в доме стало вдруг очень много стен. В ванной было прохладно, почти стерильно. Белый кафель, матовый свет, журчание воды — всё казалось чужим, будто гостиничным. Маша умывалась — холодная вода по щекам, капли на шее, пальцы дрожат чуть-чуть, будто не выспалась. Она подняла голову. Посмотрела в зеркало. И в зеркале была не она. Была женщина, которую кто-то поставил рядом с бездной и сказал: «Смотри, молча». В глазах стояла тревога — не паника, нет. Глубокое, почти материнское отчаяние. Так смотрят, когда понимают: ещё чуть-чуть, и потеряешь. Не человека. Связь. Маша провела ладонью по лицу. Глубоко вздохнула. Сжала челюсть. «Нет, — подумала она. — Я не позволю ей так издеваться над собой. Ни за что.» Маша вытерла лицо полотенцем, не отрываясь смотрела в зеркало. Лицо казалось чуть старше обычного. Или просто уставшим. Нет — истончившимся. Она выдохнула, провела руками по волосам — и вышла в коридор. Сначала даже не поняла, что происходит: Таня стояла у двери, натягивала куртку. Рюкзак уже собран, в зубах — булка наспех откусанного хлеба. — Ты куда? — голос Маши прозвучал как-то слишком спокойно, но за ним была сталь. — В школу. Репетиция, забыла? — Таня, ты себя видела? У тебя под глазами синяки. Ты не спишь вторые сутки. — Ну и что? Мне нормально. Сегодня важная сцена, я должна быть там. Маша подошла ближе. — Ты не в состоянии вести детей. Посмотри на себя. Тебя трясёт. — Маш, не начинай, пожалуйста. — Я не начинаю, я пытаюсь тебя вернуть. Таня застыла на секунду. — Меня никуда не уносило. — Уносило, — Маша шагнула ближе. — Я не вижу в тебе… тебя. Это уже не ты. Это что-то, что пишет через тебя. И если ты не остановишься — ты потеряешь и себя, и меня. — Прекрати драматизировать, — резко сказала Таня, чуть стиснув губы. — Это работа. Это важно. — А я? — Маша смотрела прямо. — Я важна? Таня отвела взгляд. Рука легла на ручку двери. — Мне пора. Дети ждут. Маша схватила её за руку. — Не иди. — Маш… — Не иди. Я тебя прошу. Таня выдернула руку. Не зло. Не с криком. Но резко. — Не надо меня держать. Я знаю, что делаю. Она открыла дверь. И вышла. Дверь не хлопнула. Просто — встала на место с глухим щелчком. И в квартире осталась только Маша. С её вытянутой рукой. С распахнутыми глазами. С тишиной. Шёл третий глоток воды, а тошнота так и не отпускала. Горло будто сжималось изнутри, и каждый глоток бился где-то в грудной клетке — не проходил. Всё тело казалось чужим. Слишком громким. Слишком видимым. Маша поставила стакан в раковину. Не допив. Шум от удара стекла о металл прозвучал громче, чем хотелось. Пугливо оглянулась — и осознала, что дома больше никого нет. На стуле в спальне — вчерашняя рубашка. Смятая. Немного пахнущая Таней. Маша поднесла её к лицу, вдохнула — и быстро отдёрнула. Как будто сама себя за это осудила. Надела. Не застёгивая пуговицы до конца. Просто потому что не было сил ни на что другое. В ванной — тусклый свет. Он всегда был тусклым, просто раньше не раздражал. Тональный крем лег плохо, с разводами. Кожа была сухой, под глазами — тени. Маша смотрела на себя в зеркало и мазала, мазала, мазала — как будто могла что-то закрасить. Не лицо. Не морщинки. А пустоту, которая сидела под кожей и вылезала в глазах. Слеза сорвалась неожиданно. Попала на щёку, провела дорожку по скуле. Она вытерла её пальцами — вместе с половиной тонального. И всё заново. И ещё раз. Руки дрожали. Зачем она вообще красится? Кому это сейчас нужно? Но она не остановилась. Просто по инерции. На кухне звякнули ключи. Она взяла их, не глядя. Обула ботинки стоя — не наклоняясь, не завязывая шнурки. И только у двери замерла. Не потому что что-то забыла. Потому что не хотелось идти в день, в люди, в свет, вот с этой дырой внутри. Она положила руку на дверную ручку. И подумала: «Если я сейчас увижу её в школе — я что, стану любить её меньше?" Нет. Но будет больно. Уже больно. Маша открыла дверь. И вышла. Потому что другого выхода, кажется, не было.

***

В актовом зале пахло пылью, деревянными сценическими досками и немного застоявшимся воздухом — холодным, как зимнее утро. Свет прожекторов цеплял пыль, делая её почти видимой в полумраке. Таня стояла в центре сцены, чуть сутулившись, в любимой куртке, которую она так и не сняла. В руках — распечатки сценария. Глаза блестели, но не от радости, а от усталости и внутренней борьбы. — Слушайте внимательно, — начала она, чуть сбивчиво, — эта сцена — не просто слова. Это история Чарли. История того, как он пытался понять мир, а мир не давал ему этого. Она повернулась к мальчику, который играл Чарли: — Представь, что ты — он. Ты видишь мир по-другому, тебя все боятся, смеются над тобой. Ты хочешь быть умным, но что-то мешает. Ты не можешь забыть, как было больно. Ты ненавидишь и себя, и их. Но в глубине души — всё равно хочешь понять и простить. Мальчик сжал руки в кулаки, не совсем понимая, но стараясь уловить смысл. Таня подошла ближе, почти шёпотом: — Не говори просто «простить». Почувствуй, что это значит. Почувствуй, как сердце сжимается от боли и надежды одновременно. Дети смотрели на неё с растущей настороженностью. Таня казалась им какой-то чужой — не учительницей, а кем-то, кто потерялся внутри себя. — Татьяна Викторовна, — робко спросила девочка с задних рядов, — а мы сегодня будем репетировать всю пьесу? Таня моргнула, словно отрезвляясь: — Репетировать… Нет. Мы будем проживать каждую сцену. Без этого — никакой правды, никакого спектакля. Она резко потерла лицо ладонью и продолжила, словно разговаривая сама с собой: — Чарли — это не просто герой. Это каждый из нас, который когда-то боялся быть непонятым… и всё равно пытался быть лучше. Свет прожектора на мгновение дрогнул, и Таня на секунду опустила взгляд. Дети обменялись взглядами. Один мальчик тихо спросил: — Татьяна Викторовна… Вы точно сейчас про спектакль? Таня резко подняла голову, глаза горели ещё ярче. — Да! Про спектакль! — её голос стал громче, но чуть дрожал. — Но… это и моя история тоже. Она села на край сцены, сжимая в руках листы, которые казались ей слишком пустыми. Её голос стал слабее, словно выдыхался: — Простите меня, ребята… я… просто хочу, чтобы вы поняли, что играете не роли, а судьбы. В зале воцарилась тишина. Дети чувствовали, что эта репетиция стала чем-то большим — чем-то, что они ещё не умеют принять, но что изменит их. Маша стояла в дверях актового зала, не двигаясь, как будто боялась вмешиваться в то безумство, что творилось на сцене. Таня не заметила её присутствия. Впервые. Дети сидели почти в оцепенении, слушая Таню — глаза у них были настороженные, кто-то поджимал губы, кто-то ёрзал, но все молчали. А Таня — Таня была совсем другой. Голос её дрожал не от волнения, а от перенапряжения. В ней что-то горело — слишком ярко, слишком опасно. Маша всматривалась в неё, и ей казалось, что она смотрит на незнакомую женщину. На ту, которая не слышит, не видит никого вокруг. Даже её. И когда Таня прошла мимо в двух шагах — и не повернулась, не узнала, не остановилась — Маша поняла, что это уже черта. Она подошла ближе к сцене, вдохнула глубже и — чётко, звонко, сдерживая злость: — Татьяна Викторовна, зайдите ко мне в кабинет. Сейчас. Всё будто остановилось. Дети переглянулись. Таня обернулась с выражением, словно очнулась ото сна — медленно, с лёгкой гримасой досады на лице: — Мария Генриховна… Я сейчас не могу. У нас середина сцены. Я… — Я ваш завуч, если что, — перебила Маша, голос стал ниже, сталь в нём звенела, — не забывайтесь, пожалуйста. Непривычное, колкое «вы» эхом отразилось по залу. Таня замерла, прикусила губу, выдохнула шумно. — Ладно. Сейчас подойду. Она передала папку с текстами кому-то из детей и, не глядя, сошла со сцены. А Маша уже развернулась и пошла вперёд по коридору, не дожидаясь — шаг быстрый, ладони сжаты в кулаки, в голове шумело. Дверь захлопнулась за ними — короткий, глухой щелчок. Таня остановилась у стены. Свет в кабинете казался ей слишком ярким, как в больнице. — Маш, ну почему именно сейчас? — голос резкий, как хруст. — Что тебе вообще надо? — Я сейчас вызываю тебе такси, — спокойно, почти глухо ответила Маша, подходя к столу. — Ты едешь домой. И спишь. Таня закатила глаза и отвела взгляд: — Ты шутишь? — Нет. — У меня репетиция. Я не могу просто так уйти. — Нет, можешь. И должна. Посмотри на себя. Ты не ела, ты не спала, ты… — Не надо! — перебила Таня, шагнула ближе. — Не говори со мной этим тоном. Я не ребёнок. — Тогда веди себя как взрослая! — сорвалось у Маши, и она тут же пожалела. — Прости. Просто… Я не узнаю тебя. Это уже не работа, Таня. Это какая-то мания. — Потому что ты не понимаешь! — Таня подняла руку, будто собиралась отмахнуться — не от Маши, от её слов. — Тебе всё легко. Бумаги. Журналы. А у меня… если я сейчас это не сделаю, всё рухнет. Маша стояла молча. Таня ждала, может быть, скандала, может, слёз — но Маша просто молчала. И это было страшнее всего. Таня выдохнула, резко повернулась и пошла к двери. Рывком открыла её, бросила на ходу: — Я не могу. Мне нужно вернуться. И вышла. Дверь захлопнулась резко. Казалось, этот звук отразился от всех стен, будто закрепляя уход. Маша осталась в кабинете одна. Несколько секунд она просто стояла. Потом медленно шагнула к своему креслу и опустилась в него, вжимаясь в кожаную обивку, в собственную тень, в бессилие. Её взгляд был пуст. Глаза скользнули по бумажной стопке, по часам, по ручке на столе — ни за что не цепляясь. Она провела ладонью по лицу, задержалась на виске, и только после этого потянулась к телефону. Её пальцы дрожали совсем чуть-чуть — не от страха, от понимания. — …Игорь Валерьевич, — голос был сдержанный, как у человека, который уже окончательно принял решение. — Простите, что так… Срочно. Можно к вам? Это правда важно. На той стороне что-то ответили — утвердительно. Маша уже встала. Медленно. Как будто тело было отдельно от желания. Она знала, что сейчас перейдёт черту. Что Таня, возможно, не простит. Что всё изменится. Но выбора не было. Дверь в кабинет Игоря Валерьевича открылась плавно, почти вежливо. Маша вошла быстро, но не порывисто — будто старалась не разлить то, что уже плескалось через край внутри. — О, Мария Генриховна! — Игорь Валерьевич, поднявшись из-за стола, расплылся в приветливой улыбке. — Я как раз хотел вас увидеть! Передали Татьяне Викторовне, что её хотят видеть на фестивале? Театральный конкурс в Москве — говорят, прямо под её стиль! Ну, звёзды сходятся, что сказать! Маша застыла на месте. Улыбка директора отозвалась у неё где-то под рёбрами — холодом. Она не сразу ответила, только молча прикрыла за собой дверь. — Игорь Валерьевич, — произнесла она, и голос у неё был странно тихим, дрожащим. — Я не за этим. Я же сказала вам... это срочно. Он замер. Улыбка стёрлась с лица почти сразу, словно он выключил свет в себе. — Присаживайтесь, — вполголоса сказал он. Маша опустилась на стул. Не аккуратно, не сдержанно, как обычно, а с тяжёлым выдохом, будто села не на кресло, а на точку невозврата. Она провела рукой по лицу, собрала волосы за уши и посмотрела на него — прямо, без лишнего. — С Татьяной Викторовной что-то происходит. Не с профессиональной точки зрения — с человеческой. Она не спит, не ест, она как будто перестала видеть людей. Не потому что зла. Потому что всё, что не спектакль — это помеха. Даже я. Он молчал. — На репетициях она доводит детей. Не кричит, не ругается — хуже. Она требует от них невозможного. Она требует, как будто от себя. Они боятся. А она их не замечает. Я... я боюсь, что она себя доведёт. Или кого-то другого. Пожалуйста. Мне нужна ваша помощь. Мне одной уже не справиться. Маша посмотрела на него. Она не плакала. Но её голос был на грани срыва — там, где боль уже перешла в глухую решимость. — Нам нужно остановить репетиции. Просто сейчас. Так больше не может продолжаться. Игорь Валерьевич чуть откинулся в кресле. Пальцы скрестил на груди. По его лицу скользнула тень растерянности — не театральной, не профессиональной, а самой обычной, человеческой. — Мария Генриховна... ситуация, конечно, сложная, — начал он с осторожностью, словно проверяя лёд под ногами. — Но вы же понимаете... Я не могу просто так взять и остановить репетицию. Прийти, сказать: «всё, расходимся». Это не по правилам. Так не делается. Маша молчала. Она сжала руки в кулаки на коленях. Губы дрожали чуть-чуть, почти незаметно. — Игорь Валерьевич... — голос был хриплым. Она сглотнула, почти болезненно. — Ну, пожалуйста. Вас она послушает. Вы — директор, вы — авторитет. Просто... ну, придумайте что-нибудь. Заберите детей. Скажите, что они вам зачем-то нужны. Ну хоть что-нибудь. Она не должна продолжать сейчас. На пару секунд в кабинете стало так тихо, что было слышно, как гудит батарея под окном. Игорь Валерьевич смотрел на неё, нахмуренный, не без внутреннего конфликта. Потом встал. — Ладно. Всё, Мария Генриховна, не беспокойтесь. Сейчас что-нибудь придумаем. Серьёзно. Я зайду. Я... я постараюсь. Маша кивнула. Но ни вздоха облегчения, ни улыбки — ничего не вырвалось. Только краткое, скупое: — Спасибо. — Лучше вы останьтесь здесь, — сказал Игорь Валерьевич, уже направляясь к двери. — Если мы войдём вместе, она всё поймёт. Подозрительно будет. Маша кивнула. Лицо её оставалось неподвижным, только взгляд выдал — напряжённый, до боли сосредоточенный. — Я подожду здесь. — Всё будет хорошо, — сказал он тихо, почти по-отцовски, и закрыл за собой дверь. В коридоре было пусто. Из-за двойных дверей актового зала доносились приглушённые реплики, звонкий голос Тани — взволнованный, на пределе, как у дирижёра, ловящего молнию. Игорь Валерьевич вошёл без стука. — Добрый день, Татьяна Викторовна, — спокойно, но достаточно громко, чтобы его услышали и дети, и она. Таня обернулась на долю секунды, но не остановилась, только мельком кивнула. — Сейчас, одну минуту! — бросила она через плечо, продолжая указывать кому-то из ребят на мизансцену: — Нет, нет, ты не смотри вниз, Чарли в этот момент думает! Он впервые думает! Это важно! — Простите, что вмешиваюсь, — директор сделал несколько шагов вперёд, чуть возвышаясь на ступеньке сцены. — У нас возникла непредвиденная ситуация. Только что сообщили, что в школе будет проводиться внеплановая проверка системы пожарной безопасности. Необходимо немедленно освободить все помещения, включая актовый зал, чтобы обеспечить доступ проверяющим. Таня нахмурилась. — Прямо сейчас? Мы в разгаре репетиции. — К сожалению, да. Это распоряжение сверху, и мы обязаны его выполнить. Прошу всех покинуть зал и собрать свои вещи. Дети начали переглядываться и медленно собираться. Таня стояла на месте, явно недовольная, но понимала, что спорить бессмысленно. — Хорошо, — сказала она, сдерживая раздражение. — Перерыв. Все свободны. Дети разошлись. Таня осталась стоять на сцене с опущенными руками, как будто у неё их только что отняли. Игорь Валерьевич не спешил уходить. Постоял немного, осматривая зал, будто проверяя, все ли ушли. Потом взглянул на Таню. — Ну и что же мне теперь делать? — спросила она, даже не глядя на него. Он немного смягчился, стал говорить тише, почти по-отцовски. — Танечка… езжайте домой. Поспите. Сами не заметите, как станет легче. Это слово — «поспите» — отозвалось в ней чем-то жгучим, личным. Она подняла глаза. В уголке губ скользнула кривая, усталая усмешка. — А, понятно. Пауза. — Мария Генриховна постаралась, да? Он чуть поджал губы, ничего не ответил, и этим только подтвердил её догадку. Таня кивнула, резко развернулась и ушла из зала, не оглядываясь.

***

Вечер был тяжёлый. Маша шла по лестнице медленно, не торопясь. Каждый шаг отдавался тупым стуком в висках. Игорь Валерьевич, когда всё утрясли, сказал ей, что Таня ушла злая, но домой. Значит, хоть легла. Хоть отдохнёт. Она вставила ключ в замок, повернула — и тишина внутри сразу показалась тревожной. Дом не спал. Маша тихо закрыла дверь и, разуваясь, уже на цыпочках прошла вглубь квартиры. Свет в гостиной бил из-под приоткрытой двери. Она приостановилась, вздохнула. И только потом заглянула. Таня сидела за столом, уставившись в исписанные листы. Волосы собраны кое-как, лицо бледное, синяки под глазами стали ещё больше. Пальцы беспокойно тёрли край страницы. Рядом — чашки, пустые и не очень. Обёртки. Карандаш. Блокнот. Она даже не подняла головы. — Таня… — осторожно позвала Маша. — Ты… Я думала, ты спишь. — Да? — Таня даже не обернулась. — А ты думала ещё что-нибудь сегодня? Маша замерла, сдавленно выдохнула: — Мне Игорь Валерьевич сказал, что ты пошла домой. Я… Я хотела, чтобы ты отдохнула, Таня. Поспала хотя бы. Таня медленно подняла голову. В её взгляде уже не было злости — только горечь, усталость и отстранённость. — Ну да. Для этого ты пошла и нажаловалась. Чтобы меня спать уложили. Как ребёнка. — Я не жаловалась, — Маша шагнула ближе. — Я волновалась за тебя. Я… Я не могла смотреть, как ты себя сжигаешь. Ты не ела. Не спала. На детей кричала. Ты думаешь, ты всё ещё их чему-то учишь? Они тебя боялись сегодня. — А ты решила, что знаешь лучше меня, — Таня поднялась, медленно, тяжело, как будто каждая мышца протестовала. — Ты, конечно, завуч. Бумажки — это твоё. Там понятно: инструкции, пункты, подписи. Но у меня не так. И мне жаль, что ты не понимаешь, как для меня важна каждая сцена, каждая реплика. Маша отпрянула, будто её ударили. — Я не за сцены волнуюсь. За тебя. — За меня? — Таня вдруг усмехнулась, криво. — Нет, Маш. Это ты волновалась за то, чтобы в школе всё было прилично. Чтобы я там не позорилась перед детьми и директором. Вот и отправила большого папочку — сказать мне «поспи». — Я больше не знала, как до тебя достучаться. Маша подошла ближе, тихо, будто опасаясь спугнуть что-то хрупкое, что ещё могло остаться между ними. Вгляделась в разложенные листы — исписанные торопливо, с нажимом, с той одержимостью, что давно уже начала её пугать. Осторожно потянулась рукой: — Таня, ну пожалуйста... Хотя бы покажи... — Не трогай! — рванула Таня, выхватывая бумаги к себе, как животное добычу. Острый край резанул Машин палец. Быстро, до крови. Маша вздрогнула, взглянула на руку. Капля медленно скатывалась вниз по коже. Она задержала дыхание — и вдруг что-то с ней случилось. В глазах — не боль, не испуг, не жалоба. А тупая, сдержанная ярость и усталость. — Всё. — выдохнула она. Голос у неё дрогнул, но был почти тихим. — Всё, Таня. Больше не надо. Она отступила, резко. Глаза блестели, но она не позволила слезам упасть — ещё нет. — Я... Я больше не хочу быть рядом, когда ты уничтожаешь себя и заодно всё вокруг. Хочешь — пиши. Хочешь — гори. Только меня не трогай. — Маш... — Таня будто только сейчас поняла, что сделала. Пошатнулась, как будто в ней что-то сдвинулось. — Я не... Но Маша уже развернулась и пошла, быстрыми шагами, и Таня не успела за ней. Дверь ванной захлопнулась с сухим, окончательным звуком. Внутри — звук воды. Шорох аптечки. Тихий вдох. Глухое, сдержанное всхлипывание. А за дверью — Таня. В тишине, с кровью на своих бумагах. И впервые с непониманием, что делать дальше.