Переживём

Коридор был пуст — первый урок только начался, двери кабинетов плотно закрыты. Сквозь стеклянные вставки в дверях виднелись фигуры: кто-то у доски, кто-то с тетрадью. По линолеуму гулко шёл звонкий, почти ленивый стук каблуков. Маша держалась чуть впереди, несла в руках стопку распечаток. Таня — рядом, но на полшага сзади, как-то естественно, без умысла. Обе в спокойной тишине, той самой, которая приходит к людям, которым больше не нужно постоянно говорить. Они просто шли — мимо стендов с конкурсами рисунков, мимо портрета Пушкина и какого-то странного скелета в витрине биологии, который всегда смотрел будто с укором. — Доброе утро, уважаемые! —раздался голос откуда-то сбоку. Из кабинета заветной «методички» вышел Игорь Валерьевич. В тёмном костюме и плохо завязанном галстуке. В руке — кружка, из которой пахло растворимым кофе. Он остановился прямо перед ними, загородив дорогу. — Вас, кстати, поймать хотел, — сказал Игорь Валерьевич, улыбаясь устало, но вполне искренне. — Разговор короткий, но приятный. В честь, так сказать, приближающегося праздника — решил устроить маленький сбор. Он сделал паузу, оглядел коридор — не на показ, просто привычка. — У меня на даче. Узким кругом. Только тех, кого, ну… не стыдно видеть в неформальной обстановке. Без протокола. По-человечески. Немного мяса, может, шашлык. Выпьем по чуть-чуть. Поболтаем. Он снова посмотрел на них — прямо, спокойно, и добавил: — Если будете свободны — приезжайте. Сами знаете: рад вас видеть. Обеих. Маша кивнула, с лёгкой улыбкой. — Спасибо. Посмотрим по расписанию. Таня тоже кивнула, чуть сдержаннее, будто в голове сразу начались мысли: как туда добираться, кто будет ещё, как на них будут смотреть, когда они приедут вместе… — Я адрес пришлю, — сказал Игорь Валерьевич, уже отходя. — Там всё просто. Воздух, между прочим, чудесный. Не Москва. Он скрылся за дверью, и коридор снова опустел. Маша сменила хватку, придерживая бумаги на сгибе локтя, и пошла дальше. Таня догнала её, свернули за угол. Здесь — тише. И прохладнее: рядом окно, сквозняк слегка колыхнул подол Машиного платья. — А что за праздник-то вообще? — спросила Таня, глядя перед собой. — Да вроде день рождения у него. Или юбилей. Что-то круглое, — она рассмеялась. — Я краем уха слышала, как кто-то в учительской поздравление сочинял. — Ну, жена, наверное, будет в восторге, — усмехнулась Таня. — Столько народу к ним в дом, с тортиками и в чистых носках. — А кто у него вообще жена? Ты знаешь? — Нет, — Таня покачала головой. — А ты? — Тоже нет. Но могу с уверенностью сказать, что гладить она не умеет. И галстуки завязывать — тоже. — Маш, ты чего… — Таня чуть толкнула её плечом. — Человек нас домой пригласил. Не на педсовет же. Маша улыбнулась, почти беззвучно. — Тань, решай ты. Если ехать — то вместе. — Ну… если будет возможность уехать до темноты. И если никто не решит читать стихи.. — Дурочка, ты первая и начнёшь, — почти шёпотом, — я тебя знаю. — Тогда точно едем. Я не могу упустить возможность заставить тебя краснеть при всех.

***

— Ты всё равно оставишь, — говорит Таня и, почти не глядя, тянется к корочке пиццы, которая давно остыла. — Нет. Сегодня — нет. Сегодня я взрослая и ответственная. Сегодня я доедаю. — Ну, если вдруг передумаешь — я здесь, — и, будто в подтверждение, касается её ноги своим коленом. Они лежат на кровати, завернувшись в плед. Между ними коробка с пиццей, на фоне сериал, который давно никто не слушает. Диалог плывёт где-то рядом — кто-то кого-то любит, кто-то кого-то уговаривает вернуться, но всё это звучит как-то далеко. — Ты лучше скажи, что мы Игорю Валерьевичу дарим, — говорит Маша, жуя медленно, будто решая, то ли проглотить, то ли поспорить. Таня чуть приподнимается на локте. — То есть всё таки едем? — Уже обсуждали. Ты говорила «ну если не будет снега, то да». Снега нет. — Значит, судьба, — вздыхает Таня. — Что дарят такому человеку, который не совсем близкий, но и не чужой? — Человеку, который сказал «выпьем по-человечески»? — Вот. Как будто намёк. — Мм... бутылка вина? — Скучно. — Книга? — Слишком умно. Маша на секунду задумывается, откусывает корочку, но тут же протягивает оставшееся Тане. Та улыбается — это уже ритуал. — Может, красивый термос? — предлагает Маша. — Чтобы... тепло держал. — Типа как мы? — Таня чуть смеётся, опуская подбородок ей на плечо. — Типа как мы, — повторяет Маша, уже тише. Пауза. Сериал шуршит титрами. Пицца почти закончилась. Вставать лень. — Давай завтра после уроков заедем в тот магазин на углу, где есть всё, — Таня говорит и выводит какие-то непонятные узоры на ключице Маши. — Посмотрим. Что-нибудь подберём. — Только без вот этих всех «настоящему мужчине», ладно? — Ладно, ладно. Доверимся твоему безупречному вкусу. Маша не отвечает. Только тянется к ноутбуку. Выключает его. — И всё-таки я доела, — говорит она, удобнее устраиваясь на плече Тани. — Конечно, конечно — шепчет Таня, и целует её в висок. — Как скажешь.

***

— Всё-таки лучший подарок — это деньги, — сказала Маша, поставив корзинку на край кассы. — Мы два часа ходим, а в итоге у нас: тапочки с зайцами, мыло в виде пирожного, крекеры с морской солью и вот это… — она поднимает пластикового медведя в футболке с надписью «Обниму — и отпустит». — Это антистресс, между прочим, — Таня театрально закатывает глаза. — Ты не чувствуешь подлинного смысла. Они выложили корзинку. Кассир скучающе пробивал товар. Сверху — шоколадка, явно брошенная Таней в последний момент. Снизу — набор носков в коробке под шампанское. — То есть для Игоря Валерьевича — ничего. А себе — всю чушь, что только можно было унести, — продолжила Маша, пряча улыбку. — Ну прости, я не смогла оставить носки с надписью «Высплюсь в следующей жизни», — Таня пожала плечами. — Это про меня. — А набор мыла в форме пирожных — это тоже про тебя? — Нет, это про тебя. Ты любишь всё эстетически бесполезное. Маша вздохнула, достала из сумки бумажник. — Завтра купим нормальный конверт. И подпишем: «От всего коллектива». Чтоб не подумал, что мы поленились. — Думаешь, подумает? — Думаю, он просто положит в тумбочку и забудет. Но с пустыми руками ехать — не дело. Кассир назвал сумму. Таня потянулась за картой. — Я заплачу, — она виновато улыбнулась, — всё равно половина этой ерунды моя. — Больше, чем половина, — уточнила Маша. — Ну вот, всё честно. Пластик пропикал, сумка наполнилась треском и запахом новой резины. Они вышли из магазина. У входа было сыро, пахло печёными булками из соседнего отдела. — Мы хотя бы себя порадовали, — сказала Таня, подтягивая ручки пакета. — Игорю Валерьевичу, если подумать, разве можно было выбрать что-то лучше денег? Они свернули во дворы, переглянулись — устало, но с облегчением. Подарка нет. Зато настроение неожиданно хорошее.

***

— Тебе не тяжело? — спросила Маша, не оборачиваясь. Она сидела у Тани на коленях, аккуратно опираясь носками о пол. Голова — на плече, руки — где-то в районе живота, будто вцепилась и боялась случайно соскользнуть. Таня обхватила её за талию и слегка покачивала, как будто убаюкивала кого-то непомерно дорогого. — Маша, я тебя умоляю, — хмыкнула Таня. — Ты же пушинка. Ноги подними. Маша, едва смеясь, оторвала носки от пола. В ту же секунду опустилась всем весом, чуть глубже в Танины объятия. — Вот. Даже не почувствовала, — короткий поцелуй в плечо, — ты у меня как тёплое одеяло. Только разговаривающее. — Очень приятный образ, спасибо, — Маша уткнулась носом в шею. — Надеюсь, хоть не колючее. — Нет-нет. Максимум — с кружевной каймой. Таня подхватила папку со столика, щёлкнула резинкой, вытащила распечатку. — Ты мне лучше скажи, вот эту сцену оставить или вырезать? Где она к матери приходит — ну, после того, как отец ушёл. Маша подняла голову, посмотрела. — А что тебе самой кажется? — Мне кажется, что сильно. Но может, слишком? Мне не хочется, чтобы спектакль скатился в слёзы. — А там же не про слёзы. Там же про то, что она пришла и не нашла в доме ничего — даже стула, чтобы сесть. Это про пустоту. А не про слёзы. — Ну вот ты сейчас сказала, и я подумала: да, оставить. — Тогда оставляй. Таня убрала лист обратно, снова обняла Машу. — Надо тебя каждый раз сажать себе на колени, чтобы решения принимались так быстро. — Ну, не каждый. Но раз в день — можно. Маша чуть привстала — медленно, будто нехотя. Таня тут же напряглась, машинально крепче обняла её за талию. — Ну-ну, посиди ещё, — выдохнула она с лёгкой тревогой. — Только-только удобно стало. — Я не ухожу, — усмехнулась Маша. — Я просто... позу поменяю. Она легко развернулась — села обратно, но теперь лицом к ней. Колени по бокам, руки на плечах, взгляд сверху вниз. Ткань юбки собралась где-то под коленями, волосы упали на глаза. — Вот, — сказала Маша, прижимаясь ближе. — Так лучше. Таня подняла взгляд, провела ладонью по её спине. Она всегда делала это с нескрываемым удивлением, — как будто каждый раз видит Машу заново. И каждый раз не может понять, как это вообще с ней случилось. — А ты ничего, удобно сидишь, — хрипло сказала она. — Профессионально, — ответила Маша, улыбаясь. Таня потянулась вперёд, губами к шее, осторожно, будто проверяла, можно ли. Маша выдохнула коротко и опустилась ещё ближе — теперь нос к носу, губы почти касаются, дыхание общее. Таня усмехнулась. На коленях у неё сидела взрослая, сильная женщина, которая за всю жизнь сумела выдержать многое. Но сейчас она сидела так легко, что действительно — пушинка. И никакой тяжести.

***

Школьный коридор. Третий урок. Пусто, тихо, только доносится гул голосов издалека. Пахнет свежей краской и чем-то школьным — пыльной бумагой, пластиком и едва слышным запахом столовки. — …и он на полном серьёзе говорит: «Мария Генриховна, я больше так не буду» — она закатывает глаза, смеется. — Господи, а сколько ему лет? За пятьдесят же? — Да, — Маша театрально вздыхает, — между прочим, старше меня, а ведёт себя… как ты. Они смеются. Таня кивает, уже собирается что-то добавить, но вдруг останавливается. Скамейка у окна. Аня Павлова. Сгорбленная, как будто целый мир давит на плечи. Слёзы катятся по щекам. Она даже не замечает, что на неё смотрят. — Это… — начинает Маша. — Да я вижу, — тихо, жёстко. Она чуть щурится, губы плотно сжаты. — Не останавливайся. Пошли дальше. Маша всё ещё смотрит на Аню. В глазах колебание. Словно в груди сдвинулся какой-то камешек. — Она плачет, Тань. — Ага. И что? — Таня уже разворачивается к ней всем корпусом. — Ты тоже плакала. Из-за нее, между прочим. Или ты забыла? Маша слабо качает головой, но взгляд не отводит. — Не знаю… Это как-то… не по-человечески. — А по-человечески — это когда тебе нож в спину, а ты улыбаешься в ответ? Маша опускает глаза, делает шаг вперёд. — Маша, нет. — Таня резко хватает её за запястье. Тишина. Только дыхание. Стук сердца. Маша поворачивается к ней, взгляд мягкий, но твёрдый: — Я завуч. Это школа. Я должна. И выскальзывает из хватки, медленно идёт к Ане. Таня остаётся стоять посреди коридора, напряжённая, злая. И — чуть-чуть — растерянная.

***

Кабинет. Молчание. Таня сидит на краю стола. Щёлкает ручкой. Смотрит в сторону. Маша рядом, вплотную. Тепло от неё — ощутимое. — Ну всё-всё, не обижайся, — тихо. Таня не смотрит. — Я не обижаюсь. Просто не хочу потом опять видеть, как ты плачешь. — Но всё ведь обошлось. Я просто поговорила. — А я всё равно не могу успокоиться. Маша берёт её руку. Разворачивает ладонью вверх. Кладёт к себе на грудь — легко, с полуулыбкой. — Так лучше? Пауза. Таня выдыхает. — Ну… спокойней. Снова молчание. Только пальцы сжимаются чуть сильнее. — У неё отец ушёл. Сегодня. С сумкой. Сказал, что не вернётся. — Мда. — Вот и сидела, ревела. Одна. Я ей разрешила уйти с уроков. Пусть отдохнёт. — Это, конечно, грустно. Но всё равно, чтоб ты знала — я её не прощаю. — А я и не просила. Таня хмыкает. Коротко. Не зло. — Всё, — говорит она, — я пойду. У меня репетиции. Маша склоняется чуть ближе. — Посиди ещё немного. Таня смотрит на неё с прищуром: — Боишься, что я догоню Павлову по пути домой? — Может, и боюсь. Таня вскидывает брови — насмешливо, но мягко. — Не переживай. Мне есть, за кем бегать. Она соскальзывает со стола, берёт папку со сценариями. Подходит к двери, оборачивается: — Всё. Я ушла. Не скучай. — Не обещаю.