Переживём

— Ну, чё ты уставилась? — Араик смотрит на неё пристально, как будто оценивает, насколько Таня сейчас некстати. Она не сразу осознаёт, что к ней обращаются, в голове лишь обрывки фраз: «флакон в руки…», «капал в воду…», «контролировал…» Перекликающиеся с чем-то старым, но хорошо запечатлевшимся в памяти: «мы пытались…», «и врачи, и надежды…», «он устал…» Хочется не думать, не сопоставлять факты, не верить. Не получается. — Да… — Таня, наконец, отмирает. Не уверена, что это вслух. Голос тихий, чужой. — Я думала, ниже уже некуда… Араик дёргается — не от испуга, просто задело. Поднимает брови, прищуривается: — Ты, как всегда, с драмы начала, да? Он делает шаг ближе. Брезгливо-уверенный. От него несёт чем-то сладким, как от прогорклого одеколона, и Таню передёргивает. — Тебе то какое дело? Или ты и новую бабу у меня увести хочешь? Вопрос застревает в горле, страх услышать правду ощущается всем телом. Она опускает глаза, собирает себя по кускам — дыхание, позу, остатки голоса. Медленно, как на холоде, застёгивает пуговицу. Одну. Вторую. И всё равно дрожит. — Скажите только одно… — выговаривает, будто выворачивает, — это у вас новая методика, или моральный упадок случился давно? Араик усмехается, коротко, зло. И этого уже достаточно. — Она ж у тебя святая, да? Всё страдала, всё пыталась. У неё ж эти, — он делает неопределённый жест, — таблетки, анализы. А на деле — просто не её это было. Не её. Таня открывает рот, но не говорит. Иначе выйдет крик. Араик улыбается. Не зубами — глазами. Так делают собаки, когда знают, что ты слабее. И добавляет, совсем буднично: — Можешь ей не докладывать. Она всё равно не поверит. А если и поверит — то будет изображать депрессию до конца жизни. Тебе оно надо? Затем разворачивается, идёт к кабинету. И только на пороге бросает: — Передай, что я не держу зла. Всё было по любви. Как у всех. Таня стоит. Внутри всё перемешано: злость, тошнота, стыд, и — самое страшное — желание бежать к Маше. Обнять. И не знать ничего.

***

— Я принесла тебе ириски, твои любимые, — говорит негромко, почти извиняющимся тоном, аккуратно ставит сумку на прикроватную тумбочку. — И горький шоколад… мерзость редкостная, но доктор сказал, что полезно для сердца. Маша не сразу реагирует. Лежит, глядя в потолок, замирает — потом медленно поворачивает голову. Лицо усталое, глаза воспалённые, губы пересохли. Она пытается приподняться, подаётся вперёд — и морщится, дергая плечом. Трубка в вене чуть натягивается. — Подожди, — Таня уже рядом. — Не спеши. Осторожно помогает ей сесть: подложить подушку, подвинуть стойку ближе. Маше холодно, она дрожит, но не признаётся. Таня это чувствует ладонью, когда поправляет покрывало. Маша тянется одной рукой, цепляется за её запястье, обнимает как может — неловко, боком, но с силой. — Я проснулась, а тебя нет… — шепчет куда-то в плечо, — думала, ты сегодня не вернёшься. Таня замирает. Потом обнимает её в ответ — бережно, как ребёнка, ладонью гладит по затылку, по спине — нащупывая под тонкой тканью хрупкость, кости, усталость. — Ты чего? — срывается у неё. — Мы что, зря такую пьесу перед врачом разыграли? Они обе слабо смеются. Машин голос хриплый, тёплый, надломленный. Улыбка держится пару секунд — потом лицо искажается, будто сквозь кожу прорезается боль. — Что такое?! Тебе плохо? — Нет, нет, нет. Всё в порядке. — Маша пытается дышать ровно, делает слабую попытку улыбнуться. — Я просто… мы же даже в школу не позвонили. Нас, наверное, ищут. Таня выдыхает резко, с нервным смешком: — Господи, тоже мне проблема. Я написала Игорю, объяснила ситуацию. Он ответил, что всё понимает и желает тебе скорейшего выздоровления. Маша смотрит на неё с тихим изумлением, как в первый раз. Взгляд долгий, чуть неуверенный. — И как ты всё успеваешь… Говорит это с усмешкой, едва заметной, почти беззвучной. Таня усмехается в ответ, проводит рукой по её руке — от запястья до локтя, осторожно, чтобы не задеть катетер. — Знаешь, — тихо говорит она. — У меня всё просто: если люблю — значит надо. Маша кивает, соглашаясь, но в глазах нечто неуловимое — будто мысль цепляется за что-то своё, далёкое. Она чуть склоняет голову и закрывает глаза. Таня остаётся сидеть рядом, чувствуя, как тяжело и медленно дышит Маша. Где-то за стеной — шаги, голос медсестры, звук опущенного на стол подноса. Спустя несколько минут раздаётся стук в дверь. Осторожный, едва слышный. Таня поднимает глаза и напрягается. — Да? Дверь медленно открывается. На пороге стоит Араик. В руках у него — букет. Скомканная упаковка, какие-то яркие, несочетаемые цветы, явно купленные в спешке, чтобы просто не прийти с пустыми руками. Он молчит, смотрит, не делает ни шага вперёд. Таня встаёт, резким движением — так, что Маша открывает глаза. — Вы что здесь делаете? — голос у неё непривычно низкий, в каждом слове — ненависть и отвращение. Араик проходит внутрь палаты, без спроса, держит букет неловко, как вещь, от которой не знает, куда деться. — Я… Я в коридоре услышал знакомую фамилию. Сказали, что Абгарян в тридцать седьмой лежит. Я сразу понял, про кого речь. Решил… зайти. Навестить, так сказать. Таня стоит между ним и кроватью, как преграда. — Серьёзно? Вот так вот просто решили зайти… После всего? Араик вздыхает, опускает глаза, поднимает снова. Машу знобит, она приподнимается, рука с катетером неловко цепляется за край одеяла. — Я не за ней. Я за собой. Совесть мучает. Таня сдерживается. У неё дрожат пальцы, но она прячет их в карманы. Араик кивает, приближается ещё больше, Маша еле слышно зовёт: — Таня… Та мгновенно поворачивается, наклоняется к ней. — Что? Что такое? — Голова… — губы белеют. — Шумит. Монитор рядом с кроватью подаёт короткий, резкий сигнал. Таня хватает Машу за руку — та вся холодная, влажная, в глазах темнеет. — Эй, Маш, ты со мной? Смотри на меня. Маша! Она зовёт, но голос не слушается. Араик делает шаг, протягивает руку, Таня резко оборачивается: — Выйдите! Немедленно. Выйди отсюда! Он замирает. Букет падает на пол. Цветы с хрустом ломаются, одна роза отпрыгивает к стене. Монитор орёт. Таня нажимает кнопку вызова, кричит, врачи бегут, хлопают двери, кто-то хватает её за плечо. — Девушка, девушка! Проснитесь, я кому говорю! Таня вздрагивает, резко выпрямляется. Несколько секунд не может сообразить, где она. Её тянут за плечо — рука в белом, голос снова: — Вашей сестре на процедуру пора. Потом пообнимаетесь. В глазах мутно. Палата как будто качается. Маша сидит бледная, почти прозрачная, с полузакрытыми глазами, всё ещё не может отойти ото сна. Две женщины в халатах возятся у кровати — одна держит стойку, вторая проверяет подключение. Илья Алексеевич продолжает, как-то с усмешкой: — Вы, кстати, не очень-то похожи. Ни внешне, ни по характеру. Он уходит, и Таня остаётся сидеть, не зная, куда себя деть. Медсёстры помогают Маше приподняться, одна из них говорит что-то успокаивающее. — Мы скоро вернёмся, не волнуйтесь. Машу уводят. Таня медленно тянется к краю тумбочки, берёт в руки обёртку от ириски — крошечный, ничтожный фантик. Мнёт его, распрямляет. И снова мнёт. Потом рвёт, бросает на пол. Достаёт телефон из кармана. Застывает, — обдумывает что-то. Пальцы живут своей жизнью: Контакты. Костя:) Вызов…