Переживём

Маша резко поднялась с Тани и сразу отступила, приглаживая больничную рубашку. Та тоже встала, застёгивая верхнюю пуговицу, болтающуюся на одной нитке. Обе быстро одёрнули одежду, провели ладонями по волосам. В палате стало душно, как будто кто-то выключил вентиляцию — воздух застыл, время замерло. Они молча разошлись — каждая на свою койку, ровно, аккуратно, словно и не двигались весь вечер. Сидят по разные стороны. Посторонние. — Войдите, — выдавила Маша. Голос — низкий, хриплый, несвойственный ей. Дверь открылась медленно, без скрипа. На пороге стояла женщина. Молодая — около тридцати — но лицо усталое, прожитое. Бледное, сероватое, распухшее от слёз. Макияж отсутствовал полностью: ни теней, ни туши, ни намёка на тон. Только красные глаза и потускневшая кожа. Волосы спутанные, как после тяжёлого сна или истерики. На ней — больничная рубашка, мятая, несуразная — видно, что с чужого плеча. И тапки — нелепо большие, свисающие с пяток. — Извините, можно?.. — спросила она почти неслышно. Маша вздрогнула от неожиданности, приподнялась, сделала движение навстречу. Но Таня тут же отодвинула её назад. Встала первой — в полный рост, между ней и женщиной. Руку выставила в сторону, как заслон. Инстинктивно. — Извините, а вы точно к нам? — спросила она осторожно. Говорила ровно, но в интонации — колючки. — Это же двадцать девятая? — женщина не смотрела прямо, уставилась куда-то в стену между ними. Таня повернулась к Маше, шепнула: — Это же двадцать девятая? Та закатила глаза: — Господи... — встала, слегка оттеснив Таню плечом. Подошла ближе. — Да. Это двадцать девятая. — А вы — Мария? — женщина говорила напряжённо. Голос дрожал, ломался. Таня прищурилась: — А вы откуда знаете? — Тань, подожди, — Маша отмахнулась. — Девушка, у вас что-то случилось? Женщина обернулась через плечо — осмотрела коридор, на автомате, будто проверяла, не преследуют ли её. — Можно я зайду? Таня шагнула ближе, напряглась. Машу не тронула, но встала совсем рядом, как стена. — Вы… наверное, меня не знаете. Я Анфиса. Их лица изменились сразу. Имя — слишком знакомое. Слишком громкое. Перед глазами профиль: фото в белье, глупые цитаты, фитнес, бассейн, вечеринки... Тогда — через экран. А теперь она здесь: без фильтров, живая, потрёпанная. И почему-то — маленькая. — Я понимаю, что я вам никто, — продолжила тихо, почти шёпотом, — но, пожалуйста… выслушайте меня. Маша подалась вперёд. Хотела что-то сказать — может, просто уточнить: «Ты — это ты?» Но вопрос застрял где-то в горле. Она почувствовала, что если спросит — прозвучит слишком остро, сорвётся и выдаст себя. — Мария, простите, что я так… посреди ночи, — Анфиса опустила глаза. Ресницы слиплись от слёз. Под подбородком дёрнулась тонкая жилка. — Кстати да, вы время видели? — вмешалась Таня. — Вам что, не спится? — Без намёка на вежливость. Говорила, словно раздавала пощёчины. — Помолчи. — Маша посмотрела на неё строго. Почти не подняла голоса, но этого было достаточно. Таня медленно выдохнула через нос и сделала шаг назад. Не извинилась. — Я просто… В общем… ваш муж… — Бывший, — резко бросила Таня. Так, будто слово «муж» обожгло. — Я с ним… ну… Анфиса запнулась. Пальцы сцепились в замок перед грудью, дрожали. Она явно пыталась говорить спокойно, и от этого ещё больше нервничала. — Подождите, девушка, — перебила Таня с нескрываемым презрением. — Вы считаете нормальным приходить к больной посреди ночи и рассказывать про свои любовные похождения? Нам это не интересно. У Марии и так сердце слабое. Анфиса не ответила. Только опустила глаза ещё ниже. Казалось, сейчас просто уйдёт — и всё. Но осталась. — Да, я понимаю… Я правда понимаю. Это всё не к месту. Но мне нужно это сказать. До утра. Потому что… Когда он приедет — будет поздно. Голос сорвался на последнем слове. Она сжалась — плечи дёрнулись, спина округлилась. В глазах блеснули новые слёзы, но она упрямо вытирала их. Не позволяла себе расплакаться. Маша смотрела на неё — пристально, в упор. В этом взгляде не было ни жалости, ни злости. Только сосредоточенность и внимание. Как будто решала, можно ли её пускать. Не в палату — в пространство рядом. — Он приедет, — повторила Анфиса. Уже тише. Едва слышно. Она стояла на пороге: тонкая, почти прозрачная, чужая — в мятой рубашке, огромных тапках, с трясущимися руками. Вся её глянцевая броня — та, которую они помнили по сторис — исчезла. Стерлась. Осталась просто девушка. Уставшая, мокрая от слёз, сжавшаяся. И вдруг — очень страшная в своей правде. — Тань, дай воды. — Серьёзно? — Таня повернулась, прищурилась. — Может, мы ей ещё стол накроем? — Давай быстрее. — Маша смягчила тон. — Анфиса, вы присаживайтесь. Лучше туда, — она кивнула на Танину кровать. — У меня… бардак. На слове «бардак» Таня хмыкнула. Легко качнула головой, усмехнулась больше воспоминанию, чем ситуации. Её лицо скривилось — на мгновение — что-то между «смешно» и «ну ты даёшь». Но вслух не сказала ничего. Промолчала. Даже не спорила. Анфиса медленно подошла к кровати, словно проверяя, правда ли ей можно сесть. Коснулась рукой края матраса, виновато присела, почти на краешек. — Расскажите по порядку, — попросила Маша, тише, спокойнее. — Что случилось? Я правильно понимаю… вы беременны? — Да… — Анфиса кивнула быстро, практически испуганно. — А что, видно?.. У меня же только третья неделя… Она машинально положила руки на живот. Лицо сделалось настороженным, по-детски наивным. Таня уставилась на неё, моргнула пару раз. «Какая же она тупая…» — Нет. Я слышала, как Араик говорил по телефону. Всё сама поняла, а Маше рассказала... по-дружески. Таня уже открутила крышку, поднесла воду к губам — и тут же замерла. Вспомнила. Протянула бутылку — но не Анфисе. Маше. — На. Та взяла без слов, передала дальше. В её движении было что-то медицинское — точное, излишне аккуратное. Не вежливость — привычка. Анфиса сделала осторожный глоток, пальцы не слушались, губы подрагивали. Ворот рубашки трясся вместе с дыханием. — Расскажите спокойно. Что происходит? — Подождите… а вы… ещё кто-то знает? — спросила она, глядя сначала на Машу, потом — исподлобья — на Таню. — Это так страшно... Таня закатила глаза, шумно выдохнула, села между ними, поджав ногу под себя. — Да господи… — бросила она, глядя на Машу с видом: вот зачем ты это на себя берёшь. — Успокойся. Я рассказала только Маше. Она моя лучшая подруга. Больше никому. Всё, спи спокойно. Ближайшие три месяца никто не заметит, если не будешь трепаться об этом. Анфиса прикусила губу, кивнула. Потом — почти не глядя — прохрипела: — Я знаю, что вы… ну… любовницы. Таня тут же повернулась. Глаза сузились. Мгновенная перемена — как будто кто-то дёрнул рубильник внутри. Она вскочила, Маша тут же схватила её за рукав, попыталась удержать — но Таня вырвалась с лёгкостью. Сделала шаг вперёд. — Любовница — это ты, — сказала она, глядя в упор. Голос — тихий, но от него повеяло льдом. — А Маша — моя девушка. Анфиса опустила голову: — Извините… Маша снова дёрнула Таню, крепче, настойчивее. Тянула вниз, пока та не поддалась. Таня села, но не туда же — не между ними, как раньше. Сбоку. Рядом с Машей. Сложила руки на груди. Маша склонилась к ней, шепнула на ухо: — Успокойся. Ты чего завелась? Таня сжала губы. Плечи её напряглись, подбородок дрогнул, но она ничего не сказала. Маша тихо усмехнулась. Подмигнула. На лице — привычная маска: всё нормально, всё под контролем. Хотя глаза оставались настороженными. Она повернулась к Анфисе: — Анфиса, объясните уже хоть что-нибудь. Та сглотнула. Заметно. С трудом. — Он… Он заставляет меня сделать аборт. А я не хочу, — сказала она. И тут же — словно слова прорвали что-то внутри — расплакалась. — Анфис… ну ты же сама ещё ребёнок. Может, тебе оно и не надо?.. — выдала Таня. Маша тут же сжала её колено. Не сильно — но с нажимом, так, что ногти впились в кожу. Таня дёрнулась. Перехватила её руку. Начала вертеть Машины пальцы, будто от скуки — но по-своему бережно. Не отпуская. — Заставляет — это как? — уточнила Маша. — Сказал, что если я оставлю ребёнка… — Анфиса говорила через слёзы. — Он вышвырнет меня. С вещами. На улицу. — Это похоже на него... — Ну ты же блогерша, — Таня снова встряла. — У тебя что, нет своего имущества? Или ты так влюблена в Араика? На его имени Анфиса вздрогнула. Плечи опустились. Взгляд — в пол. — У меня ничего своего нет… А ребёнок… он, может, и не вовремя, но… я не могу. Я не могу его убить. Я хочу быть мамой. Таня всё ещё держала Машину руку. Хрустнула одним пальцем. Потом другим. Тревожно. Маша другой рукой осторожно погладила Анфису по спине. Ладонью, не торопясь. Как по живому шву. Таня тут же крепче сжала её пальцы, подтянула к себе. — Я вас понимаю. — Попыталась успокоить Маша. Анфиса вскинулась: — Он и вас заставлял? — Да если бы я забеременела... я бы Араика убила, но на аборт ни за что не пошла бы, — ответила Маша с неожиданным энтузиазмом. — Так что ты не в самой херовой ситуации, — вмешалась Таня. — Он Маше вообще капли в воду подмешивал, чтобы она не залетела. Анфиса всхлипнула. Брови её задрожали. Она пыталась что-то сказать — но рот остался приоткрытым, беззвучным. — Какой кошмар… — выдохнула она наконец. — Если бы он и мне так… Я бы, наверное, умерла. Не выдержала. Маша молча кивнула. Лицо — закрытое, но в глазах — тихое, усталое понимание. Не жалость. Не сочувствие. Просто знание. Глубокое и ровное, как старая боль. Таня впервые за разговор сдержалась. Подумала, что это слишком. — Скажи… — начала она, чуть наклонившись. — А от нас ты какой помощи ждёшь? Анфиса замерла. Не была готова к такому вопросу. — У вас есть родственники? — осторожно поинтересовалась Маша. — Есть… в Саратове… — И вы не можете к ним? — Не могу. Я с ними не общаюсь. — Почему? — Маша наклонила голову набок. Голос остался мягким, но требовательным. Не отпускал. Анфиса замялась. Взяла подушку с кровати, прижала к себе, как щит. — Они отвернулись. Сказали, что я… эскортница. Таня едва заметно усмехнулась. Не громко — но достаточно, чтобы Маша глянула на неё с упрёком. Таня пожала плечами: ну а что я? — Послушайте… — Маша говорила медленно, стараясь подбирать слова. — Это же семья. Вряд ли мама не примет вас. Особенно с ребёнком. Люди меняются, когда... — У меня нет мамы, — перебила Анфиса. Тихо, почти шёпотом. Губы дрогнули. — Она умерла. Там только отчим… и бабушка. Бабушка болеет. А отчим… он меня никогда не любил. Маша опустила глаза. Таня посмотрела на Анфису иначе. В лице что-то изменилось — ушло то, что раньше мешало сочувствию. Она наклонилась, посмотрела на Машу. — Подвинься. — Что?.. — удивилась, но спорить не стала, поменялась с ней местами. Таня притянула Анфису к себе, обняла, погладила по голове. Подождала, пока та успокоится, перестанет всхлипывать. Потом осторожно отсела, взяла её лицо в руки, вытерла слёзы: — Я знаю, что делать.