Переживём

— Тань, ты идёшь? — А ты что, не слышишь? — Это ты или Глянец на кухне? — Ты думаешь, что я цокаю ногтями по полу? — Не знаю… от тебя всякое можно ожидать. — А чё мы шепчем-то? — И правда… Они обе прокашливаются, словно до этого говорили тихо из-за боли в горле, а не потому что непредвиденное обстоятельство в виде выключения света заставило их перейти на полутон, руководствуясь каким-то негласным правилом. — Я пришла. — Я не глухая. — Зажигалка где? — У меня в кармане. — Ну так давай. — Сама возьми, не видишь — я занята. — Не вижу, представь себе, — Таня протягивает ладонь вперёд, сжимает и разжимает её в воздухе, будто хочет что-то поймать. — Чем ты занята-то? — Я… — Маша хватает Глянца с пола, берёт под грудь и вытягивает руки вперёд, подсовывая его Тане. — Я пытаюсь не споткнуться в темноте. Та, наконец, нащупывает что-то мягкое и округлое, бесцеремонно тыкает в него пальцем. Раздаётся жалобное «мяу…» — Маш, ты нормальная? Я думала, это ты. — Шерстяная? — Беззащитная. Таня делает уверенный шаг вперёд, шарит рукой по чужим карманам, лицом утыкаясь в усы Глянца. — Ну не издевайся над ним. Поставь на пол, в конце концов. — Я не хочу, он меня греет. — Ты же говорила, что он дрянь. — Это было давно и неправда… Зажигалка, хитро запрятавшаяся в дырку штанов, оказывается безжалостно выловлена со словами «а я уже собиралась камень о камень тереть». — Тань… — Что? — А чё мы фонарики на телефонах не включили?.. — Они сели. — Фонарики или телефоны? — А ты как думаешь? — Что, прямо оба и намертво? — Нет, я просто пытаюсь оправдать нашу глупость. Подыграй мне. — Ну, тогда ладно. Свечи выстраиваются в стройный ряд на полу. На вопрос, почему именно там — не могут ответить ни они сами, ни Маша с Таней, ни Глянец, кочующий из рук в руки. Зажигалка соглашается нарушить темноту не с первого раза. Только когда Таня угрожающе говорит «я тебя сейчас выкину» — она раздаёт жалобный треск и делится пламенем со свечой. На этом её запас иссекает: дальше свеча поджигает другую свечу, и другую, и другую… — Откуда у тебя столько? — Маша кивает в эту нескончаемую цепочку. — Тебе исполнялось много лет или ты экономила электричество? — Я просто романтичная натура. — Ты всем своим девушкам устраивала свидания на полу? — Нет, только тем, кто задавал слишком много вопросов… И душил кота! — добавляет Таня, видя, как Глянец обессиленно прицеливается зубами к Машиным пальцам. — Кстати, — говорит, сжалившись и отпуская его в свободное плавание, предостерегая напоследок: «дурачок, хвост не спали». — Давай придумаем ему нормальное имя. — Я уже к этому привыкла, — она садится напротив, воздвигая между ними вполне ощутимую стену из огня и странной дистанции. — А у тебя есть идеи? — Ты нормальная? — Он мальчик, ему не подходит. — Ты зачем отсела? — Чтобы делать так… — она берёт одну свечку, подносит близко к лицу, — и рассказывать страшилки. — Сюда иди. Страшилки можно и под боком рассказывать. Таня смущённо улыбается, явно польщённая тем, что Маша настояла на их сближении. — Такое чувство, что мы впервые остались вдвоём… Мне неловко. — Она опускается рядом, обнимает Машу за талию, закидывает на неё ноги. — Ты всегда так ведёшь себя с малознакомыми людьми? — Только с теми, кто настаивает. — Тогда я настаиваю на том, чтобы ты придумала бедняжке новое имя. Посмотри на него, ему же самому стыдно. — Она машет ногой в сторону Глянца, который, как назло, вполне довольно развалился брюхом вверх. — Этот момент блаженства не считается. — Юлий, — совершенно обыденно выдаёт Таня, раскидываясь на коленях Маши, подобно коту, и по-свойски кладя её руку себе на живот. — Его засмеют. — Кто? Злые одноклассники? — Придут к нам гости, а у нас тут… Юлий. Ерунда какая-то. Можно что-то более… кошачье? — Мурзик? — И что-то не такое банальное. — Араик. — Тань, ты дура… — Ну хорошо: Компот, Цезарь, Пудинг… — Ты есть хочешь? — Да, а ты? — Я тоже. Тогда сходи нам за едой. — Прекрасно… — ворчит, уже послушно вставая и направляясь в сторону холодильника, — я курьером не нанималась. — Принеси мне яблоко. — Никаких яблок. Будем спасать то, что не проживёт на одних свечах. Лови! — она уже замахивается литровой бутылкой питьевого йогурта: так неожиданно, что Маша закрывает голову руками. — Ты правда думала, что я кину? — Таня смеётся. — И правильно делала! Йогурт стремительно летит в сторону Маши, будучи обязанным приземлиться в метре от неё, но не зная о надеждах, возлагаемых на него. Через мгновение слышится агрессивное «мррр», и до боли знакомое: — Блять, Таня!

***

— Ты сильно злишься? Она прикладывает второй кубик льда, замечая, как первый начинает таять в руках и стекать Маше за шиворот. — Я тебя люблю. Бровь непроизвольно дёргается, ощущая резкий холод в опасной близости. — Маш, ну прости… Таня замечает, что держит свечу слишком близко, обрекая лёд на незаслуженно быструю смерть. — Если сейчас загорится свет — то ты обязана меня простить. Раз… два… три… Ну Маш! — Отстань. — Я думала, ты онемела от страха… Ну чё ты обижаешься? Я же хотела накормить тебя… — Может, мне ещё спасибо сказать… что не в глаз, а в лоб? — Ну Маш… Хочешь, назовём кота Синяк, чтобы тебе не было обидно?.. — Лучше Клоун. В честь тебя. — Я сейчас тоже обижусь. — Он не переживёт двух обиженных мамаш на одной территории. — Точно! Давай назовем его Сын? — А где Отец и Святой дух? — А если… Сочи? Они одновременно зажмуриваются от резко включившегося света. Таня рефлекторно разжимает руку и кубик льда падает Маше под футболку. — Ай! Таня тут же пытается исправить положение: лезет ей под одежду, стараясь поймать его, но только сильнее размазывает холодные капли по коже. — У меня уже нет сил возмущаться… — Тогда я официально меняю коту имя на Сочи. Тем более… вселенная дала нам знак. — Не вселенная, а бедные рабочие, которых заставили заниматься этим за полночь. — Ты не умеешь быть романтичной.