Переживём

— Даже не скажешь, что это глупости? — Не скажу. Садись давай. — Лучше ты ко мне на колени. Так удобнее. — Кому? Коленям? — Стулу уж точно. В смысле… — Таня почти силком затаскивает Машу на себя. — Я имею в виду, что ему будет приятно наше внимание. — Мне тоже приятно твоё внимание. — Она тянется за поцелуем, но в ответ получает лишь отворот головы и руку, выставленную в жесте протеста. — Что такое? — Повтори-ка. — Мне приятно твоё внимание. Тебя это удивляет? — А кто грозно смотрит на меня во время совещаний, когда я пишу, что ты очень красивая? — Это другое. Там — работа. А тут… — А тут — пластилин. — Таня, наконец, тянется за цветной упаковкой, лежащей на столе, ради которой пришлось деликатно подвинуть все её рукописи. Точнее — смахнуть на пол со словами «это теперь в прошлом». — Может, начнём уже? — Я даже не знаю, с чего тут начинать. — Дай свой телефон. — Он уже не мой, а какой-то общественный, — ворчит, но всё равно тянется к сумке, брошенной на пол с не сильно большим почётом, чем Танины пьесы. — У тебя как будто своего нет... — Нет, Машенька. — Таня обнимает её за талию, несмотря на то, что это сковывает движения. — Я — не общество. Иначе я бы осуждала нас самих. — Ну и зачем ты это сказала? — Она выпрямляется: теперь с телефоном в руках, но без прежнего энтузиазма в глазах. — Я только перестала думать о школе. — Ну всё, всё. — Таня с задержкой в несколько минут всё-таки отвечает на поцелуй, угасший в своей инициативе. — Ляпнула, не подумав, со мной такое бывает. Сейчас отвлечёмся, обещаю. Пластилин, заказанный ещё две недели назад, но попавший к ним в руки только сегодня, в силу того, что валяться на складе дольше десяти дней ему не было положено, с гордостью вываливается из полиэтиленового плена, демонстрируя все цвета радуги слева направо и чёрный с белым вдобавок. — Надо же. — Таня тянется к одному из кусков, с видом профессионального скульптора сжимая его в руках. — Это какая-то пропаганда получается… — Ну что ты заладила… — Маша закатывает глаза, в духе таких случаев желая отсесть, но чужая ладонь, опустившаяся на грудь, останавливает её. — Тише-тише. Если бесишься, что я мну его, а не тебя — так бы и сказала. — Вот так лучше? — Она спускает лямку, мешающую пальцам беспрепятственно перемещаться по плечу. — Вижу, что лучше… — Всё, остановись, — говорит больше себе, чем Тане, пытаясь вернуть контроль над телом и не вестись на такие излюбленные методы успокоения. — Давай, ищи в телефоне, что хотела. — Мария Генриховна, если вас так интересует то, что я хочу — может… — Не может. Тем более, тебе нужно тренировать усидчивость. Считай, что ты сейчас готовишься к новой работе. — Усидчивость? — Таня демонстративно замирает, дыша Маше в спину. — Это можно делать и сидя. — Нет. — Нет — это значит, что ты не веришь? Или «я знаю, но люблю тебя обламывать?» — Это значит, что я просто люблю тебя. Пусть у нас будет приличное свидание. Как бы странно оно не называлось… — Сейчас все устраивают себе пластилиновые свидания. Ты что, не в курсе? — Я в курсе только того, что ты мне скидываешь. Но там в основном какие-то животные… — Не животные, а котята. И ты не на них смотри, а на подписи. — Я до такого уровня осмысления ещё не доросла… Глянец, будто поняв, что речь идёт о ему подобных, быстро преодолел путь от стиральной машины, ставшей ему конурой, в которую «твой мерзавец вечно залезает!», до спальни, где происходит что-то нелепое, но сакральное, требующее таинства и отсутствия посторонних морд. — О, и ты тут… — не особо инициативно реагирует Таня, занятая листанием их с Машей чата и периодическими выговорами по поводу непросмотренных кружков и сухости ответов. — Так странно читать свои сообщения со стороны. — Вот-вот. — Маша останавливает бесконечный скроллинг, решая отомстить за все моменты, когда ей приходилось краснеть на людях. — Только вдумайся: «Мария Генриховна, вы так серьёзно сидите, будто вами не завтракали час назад. Вид попроще сделай». — Она заливается румянцем даже сейчас. — И как мне на это реагировать? — А вот так, — отзывается Таня без тени смущения. Пальцы ловко удерживают сообщение несколько секунд, нажимают «ответить» и в следующее мгновение уже печатают: «Танечка, мне так приятно, что ты уделяешь мне время и дома, и в школе. Задержись после совещания, я тебя отблагодарю)». — Я понять не могу, у тебя переходный возраст? — Глянец, фу! — Таня отгоняет кота, увидевшего в жёлтом куске пластилина что-то похожее на консервы. — У меня переходный период в жизни. — У меня тоже, но я не делаю из себя героиню секс-переписок. — И зря. Тебе бы понравилось. — Тань, тебе не кажется, что взрослые люди просто берут и занимаются этим в реальности, а не строчат друг другу о том, какого цвета на них нижнее бельё и что они хотят с ним сделать? — Ты где такого нахваталась? — Таня опускает щеку ей на плечо, то ли чтобы не рассмеяться, то ли чтобы посочувствовать её ложным представлениям о прекрасном. — Конечно так никто не делает. — А как тогда? — спрашивает, вполне осознанно обрекая себя либо на двухчасовую лекцию, либо на практику, либо на одно, вытекающее из другого. — Посвяти меня. — Можно я просто покажу? — интересуется, подтверждая все догадки. — Только если это будет в рамках нашей квартиры. — В рамках нашей переписки, я бы сказала. — Даже так? Я заинтригована. — Просто доверься мне, хорошо? — Что ты меня успокаиваешь, как будто мы впервые… Маша не договаривает: фраза обращается в стон так же быстро, как и телефон, изначально служивший хранилищем фотографий с нелепыми детскими фигурками, вдруг становится посредником в уроках полового воспитания. Ладонь Тани, до этого придерживающая талию, поднимается выше, бесцеремонно сминая ткань, ясно давая понять, что она здесь лишняя. — Ты очень фотогеничная, знаешь об этом? — Она стягивает с Маши майку, не встречая возражений. — Даже если нет — я тебе это докажу. Маша, вполне осознавая, что будет происходить дальше, поднимает руки, помогая высвобождать себя из оков одежды и рамок приличия. — Без лица, ладно? — Думаешь, я буду кому-то показывать? — Нет, но пожалуйста. — Никаких проблем. Таня облокачивает телефон на первую попавшуюся вещь: ею оказывается кружка, не предвкушавшая того, что сегодня переквалифицируется под штатив. — И не в чате. — Боишься, что я не туда отправлю по ошибке? — Нет, — она заминается, — но вообще — да… — Потом расскажешь, после какого негативного опыта у тебя появился такой страх, — отшучивается, уже открывая камеру и включая авиарежим, чтобы предотвратить последующие, всё более абсурдные опасения по типу «а вдруг мне позвонят по видео и ты случайно ответишь». — Ну что, мы победили твою тревожность? Маша не отвечает, только смотрит вниз тем самым взглядом, который предвещает: «сейчас я оценю своё тело самым критичным способом в мире». — Посмотри на меня, — просит, вытаскивая её из этой навязчивой идеи. — Ты самая красивая. — Сама такая. — Я могу? — Давай уже. Она не смотрит на Таню, всё внимание — на экран, скруглённый по углам и отсекающий всё лишнее: только их тела в квадратной рамке и Танина подвеска, блестящая отсветом настольной лампы. — Видишь, я не пишу тебе никаких дешёвых подкатов. Я просто… — Палец тянется к кнопке, нажимает на неё несколько раз. — Беру и запечатляю то, на что приятно смотреть. — А на себя неприятно? — В смысле? — Ну… — Маша дёргает её за шнурок толстовки. — Ты бы могла последовать моему примеру. — Он слишком дурной. — Подмигивает, уже стягивая одежду через голову. — Но я не против. Телефон, видимо, не выдержав сразу двух голых женщин в кадре — соскальзывает с имитированной подставки и падает экраном вниз. — Мария Генриховна, это он при виде вас не устоял, — любезничает, уже возвращая его в исходное положение, только теперь горизонтально. — По-моему, так даже лучше. — Да, — соглашается, от чего-то прикрывая грудь рукой. — И тебя видно. — Давай я. — Таня совершает незамысловатую подмену её ладони своей, не забывая при этом нажать на белый кружок, от слишком долгого удержания решивший записывать видео. — Мы так не договаривались… — Оно само, правда. — Таня целует её в плечо, даже не обращая внимания на то, что лицо попадает в кадр, всем своим видом показывая, что действительно не ожидала такого. — Я потом сделаю скриншоты и всё. Расслабься. — Она проходится пальцами по рёбрам, слегка постукивая и вполне умышленно вызывая этим действием волну мурашек по коже. — Или ты хотела, чтобы я каждый раз отвлекалась от такого приятного занятия, м? Маша не отвечает: только смотрит на себя в отражении камеры, наблюдая за тем, как с каждой секундой сдаётся всё больше, и, не в силах контролировать собственное тело, ёрзает на коленях у Тани. — Меня, кажется, осенила догадка… — говорит нарочито серьёзно, смачивая большой палец правой руки, и проходится им по соску, надавливая круговыми движениями. Но вместо привычного «боже мой, сделай так ещё раз…», получает лишь до боли закушенные губы и зажмуренные глаза. — Ты стесняешься разговаривать? — Да, — звучит коротко, как признание в самом большом грехе. — Не волнуйся, — успокаивает, уже перекатывая сосок между двумя пальцами. — Я потом уберу звук. — А так можно? — Конечно. — Таня откидывается на спинку стула, притягивая Машу к себе. — И обрезать можно, если что, — добавляет, видя, как та старательно закидывает голову, держа её вне зоны видимости. — Поэтому не переживай. Это, к тому же, на твоём телефоне. Захочешь — удалишь потом. — Не захочу. — Тогда ты разрешишь сделать так?.. — Она опускает руку с груди к резинке шорт, но не продолжает: ждёт согласия. — Я не настаиваю. — Можешь, только не тяни, прошу. — С радостью. Бантик, усердно завязанный самой Таней сегодня с утра, оказывается небрежно распущенным и практически выдернутым из ткани. Ладонь ложится на разгорячённую кожу, но не двигается: только слегка поглаживает, совершенно не там и совершенно не в том темпе, в котором хотелось бы Маше. — Быстрее, — просит, позволяя голосу сорваться, не стесняясь уже ни себя, ни съёмки. — Чего ты ждёшь? — А я ведь могу сказать, что хочу взять тебя прямо на этом столе, и этого даже не будет слышно. — Таня… — звучит неоднозначно: то ли «прекрати», то ли «продолжай». — Я просто говорю правду, — на всякий случай оправдывается, но не замолкает: — Но потом, года через два, мы пересмотрим это видео и не будем помнить, почему ты так дрожишь и закатываешь глаза, хотя всё элементарно: я говорю тебе, что ты самая красивая женщина, созданная для того, чтобы получать удовольствие, а ты радуешься этому. — Ещё… — практически требует, всё-таки склоняясь к варианту «продолжай», и сама насаживается на пальцы. — Ты очень чувствительная, я не перестаю удивляться этому. Только посмотри. — Она кивает в сторону телефона. Объектив не затрагивает того, что происходит снизу: видно только, как локоть у Тани периодически сгибается и разгибается, и за этим следуют резкие толчки, сопровождаемые содроганием всего Машиного тела. — Я практически ничего не делаю, а ты уже почти… — Неправда, — отнекивается, жадно хватая воздух ртом и недоверчиво косясь на 3:45, 3:46, 3:47… вверху экрана. — Я не такая. — Маш, успокойся. В этом нет ничего постыдного. — Я могу и дольше, честно, — оправдывается, смиряясь с тем, что предсказание Тани верно. — Просто… — Просто смотреть, как тебя берут прямо на камеру — очень возбуждающе, я знаю. — В смысле знаешь?! — Догадываюсь, — исправляется, ускоряя движения. — Я хотела сказать догадываюсь. Маша не находит в себе сил спорить: их хватает только на то, чтобы в последний раз зажмуриться, прошептать «господи, как хорошо…», и перекинуть ногу через Танины бёдра, развернувшись к ней лицом. — Спасибо… — Не благодари. Давай лучше красиво завершим это. — Она тянется к телефону, снимая кружку с роли штатива. — Я тебя очень люблю, — мурлычет, наклоняясь за поцелуем. — И я тебя, — отвечает, накрывая её губы своими, но быстро отстраняется, не успев перевести дыхание. — Даже когда кто-то смотрит. — Кивает в сторону телефона и Глянца, вставшего за ним, как оператор, а потом проделывает то же самое, только теперь с языком. — Да… — Она останавливает запись, решая, что 5 минут 55 секунд — идеальный хронометраж для их семейного архива. — Это лучше, чем пластилиновое свидание. — Надеюсь, тебе не придёт в голову вещать о нём на просторах Интернета? — Только если за деньги. — А все сборы пойдут на корм отъевшим брюхо котам? — шутит, слыша в ответ победное «мяу» от лишённого чувства юмора Глянца. — Нет. На новую сумку, пришедшуюся кому-то по зубам. — Тогда я готова повторить это, но уже с тобой в главной роли. — Договорились. Только сначала я пройду курсы по профподготовке, а то из режиссёра становиться актрисой… как-то непривычно. — По-моему, непривычно — синоним ко всем твоим действиям. — Ну давай, скажи, что тебе это не нравится. Маша молчит. Только смотрит на пожёванный кусок пластилина, на котором Глянец практиковал навыки борьбы с неодушевлёнными предметами, и улыбается мысли о том, что самые лучшие свидания всегда идут не по плану.