Плацебо

*✧･ﾟ: *✧･ﾟ: *✧･ﾟ: *✧･ﾟ: *✧･ﾟ: *✧･ﾟ:

Было слишком темно, из-за чего она плохо видела, куда бежит. Ветки кустов и деревьев били её по всему телу, а босые ноги уже давно покраснели и кололись от снега, которого в это время года было слишком много. Вдалеке слышался мерзкий смех высоких эльфов. Талморцы чувствовали себя совершенно безнаказанными в этом военном конфликте, и больше всех, конечно же, страдали жители Брумы, вместе с ближайшими деревнями и частью территорий Скайрима. Нордскому народу повезло гораздо меньше, Альтмеры обрушили на них расистские нападки. Сольвейг считала, что её воинственные сородичи отчасти сами виноваты в этом, разозлив талморцев своими поступками. А те, в свою очередь, стали закрывать глаза на зверства своего народа. Эльфы начали творить бесчинства в землях нордов: насиловать, мучить, издеваться и убивать. Последнее было не самым страшным. Ей не повезло в этот вечер, нужно было набрать воды из ближайшего водоёма, а её деревне не повезло оказаться дальше всех от него. Сначала хотели растопить снег, но после того, как пятеро человек умерли от этого, от идеи отказались. Сольвейг была необразованна, как и все остальные древляне. Последних, кто хоть как-то мог помочь на фронте, давно забрали имперцы. Теперь остались только дети, старики и женщины, которые должны были сами разбираться со своими проблемами. Правда, раз в неделю к ним приходил один из стражников Брумы, проверить, не вымерли ли они. Иногда появлялись и гонцы, но очень редко. Полчаса назад она благополучно добралась до водоёма, погрузила на сани лёд с водой и уже собиралась вернуться домой, но, к несчастью, ей встретились эльфийские солдаты, у которых явно были недобрые намерения. — Эй, это же человек! — крикнул один из них. — Это нордская собака, Ти’Шей. Смотри, не подцепи какую-нибудь заразу, она кажется грязной, — горделиво заявил второй. — А я вот думаю, что эта нордская сука может нам послужить. Смотри, я даже парочку зелий прихватил. — Хе, да ты гений, Аэрил. Ну, иди сюда, человечишка… Сольвейг застыла на месте. Сердце отбивало чечётку, а тело непроизвольно задрожало. Её окутал мерзкий страх, эти эльфы собирались сделать с ней нечто ужасное. Девушка почувствовала, как её тело сжалось в комок от ужаса. Трещит кровь в висках, а в горле стоял ком, будто она уже подавилась собственным страхом. Руки предательски дрожали, ноги стали ватными, и даже крик застрял где-то глубоко внутри, будто её саму заткнули, лишили права на голос. Эльфы смеялись. Их голоса звенели, как ледяные осколки, впиваясь в кожу. Один из них схватил её за волосы, резко запрокинув голову. Боль пронзила шею, но она даже не вскрикнула — только сжала зубы, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Какая мерзкая тварь, — скривился тот, что называл себя Аэрилом. — Дрожит, как пойманный зверёк. Его пальцы скользнули по её щеке, и Сольвейг чуть не вырвало. Прикосновение было холодным, словно чешуя, и от него по телу разливалась липкая, отвратительная дрожь. Она зажмурилась, пытаясь отгородиться, убежать хоть в мыслях, но запах их духов, сладкий и удушливый, въедался в ноздри, наполняя рот тошнотворной горечью. — Не… — вырвалось у неё хрипло, но тут же один из них прикрыл ей рот ладонью. — Тише, человечишка, — прошипел другой. — Ты же не хочешь, чтобы стало ещё хуже? Она не хотела. Но «хуже» уже происходило. Её тело больше не слушалось, будто оно уже не её, а просто кусок мяса, который можно мять, рвать, пачкать. В ушах звенело, а перед глазами плясали чёрные пятна. Она пыталась думать о чём-то другом, о доме, о тепле печки, о смехе детей… Но их голоса, их смех, их руки перечёркивали всё. Сольвейг поняла, что плачет, только когда солёные капли скатились по губам. Они продолжали говорить. Что-то обсуждали, смеялись. Но слова больше не имели значения, только звук, только ещё одна капля мерзости в этом кошмаре. Она хотела, чтобы это закончилось. Но хуже всего было осознавать, что даже если оно закончится, она уже никогда не сможет это забыть. Когда они закончили, то просто бросили её там же, где и нашли. Бедная девушка лежала на промёрзшей земле, в грязном, порванном платье, избитая и опозоренная. Её пальцы судорожно впились в снег, пытаясь подняться. Тело не слушалось, подкашивались колени, но она всё же встала, дрожащая, разбитая, чужая в своём собственном теле. Слёзы текли по её лицу бесконечным потоком, застилая глаза мутной пеленой. Она шла, не разбирая дороги, спотыкаясь о собственные дрожащие ноги. Куда? Зачем? В деревню? Нет, только не туда… Как она посмотрит в глаза древлянам? Как переступит порог родного дома, неся на себе этот ужасный, липкий позор? Всего шестнадцать… Всего шестнадцать лет, а теперь, конец. Кто возьмёт в жёны такую? Опротивевшую, осквернённую? Одни будут тыкать в неё пальцами, другие, жалеюще качать головами. Но разве жалость лучше презрения? Лучше бы дикие звери… Лучше бы прямо сейчас из чащи выскочила какая-нибудь стая и разорвала её на части. Пусть растерзают, пусть сожрут лишь бы не возвращаться. Лишь бы не видеть этих взглядов. Лишь бы не чувствовать, как внутри всё умерло. Она шла, не останавливаясь, не оглядываясь, оставляя за собой кровавые следы на снегу. И плакала. Плакала так, будто слёзы могли смыть всю эту грязь. Сольвейг брела, не разбирая дороги, не замечая, как лес постепенно редел, а под ногами вместо снега появились потрескавшиеся каменные плиты. Лишь когда холодный ветер перестал хлестать по лицу, она подняла глаза, перед ней возвышалось полуразрушенное здание с почерневшими от времени колоннами. Дверь скрипнула, словно впуская её со вздохом. Внутри пахло ладаном и сыростью. Лучи слабого зимнего солнца, пробиваясь через разбитые витражи, освещали центральный зал, и там, в лохмотьях света, стояла она, Мать Мара. Статуя богини возвышалась над руинами, её каменные руки сложены в молитве, а по мраморным щекам застыли слезы. Сольвейг замерла. То ли боги привели её сюда, то ли слепой случай, но впервые за этот кошмарный день что-то дрогнуло в её груди. Не надежда… Нет, пока лишь слабый, едва тлеющий намёк на то, что мир не полностью отвернулся от неё. Она осмотрела храм. Заброшенный, но не разграбленный. В боковых комнатах нашлась узкая кровать с истлевшим, но ещё пригодным одеялом, глиняный кувшин с засохшими травами, даже лоскут мыла — жёсткого, как камень, но настоящего. Но Сольвейг не могла. Не смела. Грязь, въевшаяся в кожу, казалась теперь частью её самой. Испачкать чистую постель? Осквернить святое место своим… этим? Нет. Она медленно опустилась на каменную скамью у ног статуи, свернувшись калачиком. Камень леденил бока, но боль была кстати, хоть что-то настоящее, хоть что-то, что она заслужила. — Прости… — прошептала она, глядя на лик Мары. Богиня молчала. Но её каменные слезы сверкали в полумраке, будто говоря. «Спи, дитя. Здесь тебя не тронут». И Сольвейг закрыла глаза. Впервые с тех пор, как начался кошмар.

*✧･ﾟ: *✧･ﾟ: *✧･ﾟ: *✧･ﾟ: *✧･ﾟ: *✧･ﾟ:

Некоторое время

спустя.

Храм Матери Мары преобразился до неузнаваемости за эти месяцы. Там, где раньше лежали слои пыли и паутины, теперь сверкали вымытые каменные плиты. Сольвейг скребла их до блеска, пока пальцы не стирались в кровь. Витражи, которые когда-то были почти непрозрачными от грязи, теперь пропускали солнечные лучи, окрашивая зал в мягкие голубые и золотые тона. Каждый день она находила новую работу, то заделывала щели в стенах смесью глины и соломы, то чинила рассохшуюся мебель. По вечерам, когда солнце клонилось к закату, Сольвейг садилась у подножия статуи богини с потрёпанной молитвенной книгой в руках. Чтение давалось с трудом, буквы расплывались перед глазами, слова казались слишком длинными и сложными. Но она упорно водила пальцем по страницам, шепча слова молитв, чувствуя, как они постепенно наполняют её душу тихим утешением. Утро началось как обычно. Сольвейг взяла ведро с водой и тряпку, чтобы вымыть пол в алтаре. Но едва она наклонилась, как волна тошноты накрыла её с такой силой, что она едва успела добежать до угла, прежде чем её вырвало. Она замерла, опираясь о стену дрожащими руками. Холодный пот выступил на лбу. — Не может быть… — шептала она, но тело уже знало правду. Дни сливались в мучительное ожидание. Сольвейг следила за изменениями в своём теле с растущим ужасом. Сначала исчезли месячные. Потом появилась постоянная тошнота. А когда однажды утром она не смогла застегнуть пояс на платье, сомнений не осталось. — Нет, нет, нет! — билась в истерике Сольвейг, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Она била себя по животу, падала на колени и молила Мару забрать это. Но ответом было лишь молчание. Однажды ночью она проснулась от собственного крика. Во сне она снова видела их, талморских солдат, их смеющиеся лица, их руки… Сольвейг вскочила с постели и бросилась к кухонному столу, где лежал нож для резки хлеба. Дрожащими руками она приставила лезвие к животу… Но не смогла, не из страха, не из жалости. А потому что вдруг осознала: ребёнок внутри неё, такой же заложник этой ужасной ситуации, как и она сама. Утром Сольвейг снова стояла перед статуей Мары. На этот раз слёзы текли по её щекам беззвучно. — Почему? — её шепот не прекращался. — За что мне это? Богиня молчала, но её каменные слезы, освещённые утренним солнцем, казались живыми. И тогда Сольвейг впервые положила руку на округлившийся живот. В ответ, слабый толчок. Едва уловимый, но совершенно явный. В этот момент что-то перевернулось в её душе. Стена ненависти и отчаяния дала трещину. — Ты не виноват… — прошептала она. — Ты так же не выбирал это, как и я. Сольвейг не знала, сможет ли когда-нибудь полюбить это дитя, зачатое в насилии. Но она поняла главное, ненавидеть невинное существо значило бы уподобиться тем, кто сломал её жизнь. Теперь её молитвы изменились. Она просила Мару не только о своём спасении, но и о защите для того, кто жил под её сердцем. А когда ночной ветер завывал в разбитых витражах, Сольвейг почти физически ощущала, как незримые руки обнимают её плечи, и в душе рождалась странная уверенность.

«О, Маре, Богиня Любви и Нежности,

Чьё сердце светит ярче всех светил,

Наполни душу теплом и блаженством,

Пусть ненависть и зло навек забыты будут.

Дай мне силу любить без страха,

Как ты любишь весь мир без меры,

И пусть каждый мой шаг будет благословен тобой,

Как весенний ветер, несущий радость и покой.

Да пребудет твоя милость со мной,

Ныне и во все дни мои.

Во имя Мары, любящей и вечной.

Аминь.»

*✧･ﾟ: *✧･ﾟ: *✧･ﾟ: *✧･ﾟ: *✧･ﾟ: *✧･ﾟ:

Семь лет

спустя

— Сольвейг, твой сорванец снова натворил дел, и на этот раз серьёзных, — строго произнёс стражник Брумы, переступая ворота храма. Его доспехи позвякивали при каждом шаге. — Он пробрался в Храм Повелителя Облаков. Юсцециары едва успели его заметить, как он облил их ледяной водой из колодца. Теперь они рыщут по округе, и клянусь Марою, если найдут… — У меня нет сына, Варун, — спокойно ответила женщина, не отрывая глаз от древнего фолианта. Её пальцы равномерно перелистывали страницы, будто этот разговор не стоил её внимания. — Ты серьёзно?! — стражник аж подпрыгнул от возмущения, его лицо покраснело. — Ну хорошо! Если мальчишку поймают, я не стану его выручать, как в прошлые разы! Пусть отвечает по всей строгости! Сольвейг лишь устало вздохнула и продолжила читать, пока тяжёлые шаги не затихли вдали. Только тогда она отложила книгу. — Выходи, Рунви. Вижу, как кусты шевелятся, — сказала она ровным голосом. — И ты снова испачкал новую рубаху. Из-за кустов выскочил мальчуган лет семи. Его светлые, как лён, волосы торчали в разные стороны, а на лице расцветала озорная улыбка, не оставляющая сомнений — он ни капли не раскаивался. Прыгая через ступени, он подбежал к матери. Только заострённые кончики ушей и золотистый отблеск в глазах выдавали его эльфийскую кровь, хотя иногда Сольвейг казалось, что этот странный, почти неземной оттенок радужки больше напоминает звериные глаза. Его одежда была в грязи и порвана в двух местах, но это, судя по всему, его ничуть не смущало. — Привет, мам! Не переживай, я её постираю, — бодро заявил он, усевшись рядом. — Меня волнует не рубаха, Рунви, — женщина нахмурилась, в голосе впервые появились нотки тревоги. — Почему ты снова полез в те руины? Разве Брумы тебе мало? Если бы тебя схватили талморцы… Боги, даже думать не хочу, что бы они с тобой сделали! — Да ладно, ма! Мы с ребятами их легко обвели! Пусть теперь знают, каково это, почувствовать на себе настоящий холод Джерольских гор! — Мальчик засмеялся, но вдруг серьёзно посмотрел на неё. — А ещё… мы видели тот храм, мам. Он совсем не такой, как другие. Там есть доспехи Клинков! И оружие! Это так круто! Я бы тоже хотел стать одним из них… Ты же помнишь, как мне рассказывала? Они защищали самого императора! И драконов убивали! Жаль, что их больше нет… В его глазах вспыхнул тот самый огонь, который заставлял Сольвейг одновременно гордиться и бояться за своего непоседу.