Осталось незамеченным

Зал ожидания гудит, словно улей, когда Чан осознаёт, что влюблён. Над головой монотонно жужжат флуоресцентные лампы, обрывки чужих разговоров сливаются в низкий, непрерывный шёпот, и где-то заливисто смеётся Хёнджин. Но ни один из этих звуков не достигает его. Его взгляд прикован к сколотому краю пластикового стула напротив, и тяжесть в груди давит сильнее той тишины, к которой он так стремится. Он не знает, что выдало его чувство – может быть, то покалывание в ладони, оставшееся после случайного прикосновения Джисона, или эхо его голоса, звучащее в сердце дольше, чем голоса других. Это обрушивается на него внезапно, не радостной волной, а ноющей болью осознания. Осознания запоздалого или, быть может, просто одинокого. – Я люблю этого парня, – слетело с его губ перед камерой, необдуманно, конечно. Это была реплика, брошенная между дублями, чтобы заполнить пустоту или вызвать улыбку Джисона. Но теперь, сидя в шумном зале ожидания, эти слова возвращаются, наполненные неведомой прежде тяжестью. Он прокручивает их в голове – уже не как шутку, не как оговорку, а как тихую правду, незаметно сорвавшуюся с языка. И он гадает, заметил ли кто-нибудь ещё. Заметил ли он сам. Джисон уже ушёл. Чан не уверен куда. Он скользит взглядом по комнате и видит, как Сынмин уютно устроился в объятиях Чанбина (хотя, скорее, это напоминает захват, полный локтей и смеха). Чуть поодаль стоит Минхо и наблюдает за ними с выражением, которое Чан слишком хорошо знает. С тем самым взглядом, что безмолвно кричит: «Лучше бы мне было всё равно». Чан молчит. Он просто наблюдает за Минхо и думает о том, что люди вечно чего-то жаждут. Кого-то. И никто из них до конца не понимает, что делать в том случае, когда желаемое подступает слишком близко. Он не услышал, как вернулся Джисон – только почувствовал движение воздуха рядом, как бывает всегда, когда тот рядом. Тихое присутствие, беспечное и неизменное. Джисон садится молча, его бедро лениво касается бедра Чана, как будто это ничего не значит. Как будто это происходит всегда. – Ты в порядке? – спросил он, не поднимая глаз, теребя рукав своей толстовки и устремив взгляд в пол. Чан отвечает не сразу. Он всё ещё смотрит в сторону Минхо, который уже отвернулся, словно попытки причиняли слишком сильную боль. Затем он бросает взгляд на Джисона, смотрит по-настоящему, и задумывается, как долго тот носит эту тяжесть. Как долго он принимал её за что-то более лёгкое.

***

Чан в студии – то ли творит, то ли разрушает, он уже сам не понимает. Грани между созиданием и уничтожением стёрлись несколько часов назад. Он даже не знает который час. Лишь чувствует, как ноют веки при каждом моргании, а свет экрана монотонно пульсирует в черепе, словно второе сердцебиение. Он уже готов сдаться и бросить песню, когда слышит тихий щелчок двери. Внутрь проскальзывает Джисон, взъерошенный, в наполовину застёгнутой толстовке, с едва открытыми глазами. Он выглядит так словно лунатил прямиком из своего сна в сон Чана. В комнате вдруг становится слишком тихо, и молчание между ними растягивается, словно задержанное дыхание. – Ты всё ещё тут, - говорит Джисон, его голос хрипловато-мягкий. Без удивления. Без упрёка. Просто констатация факта, как обычно он и делает. Тихая забота, обёрнутая в непринуждённость. Чан откидывается на спинку стула и проводит рукой по лицу. – Не хотелось останавливаться. Джисон бесшумно пересекает комнату, не спрашивая, ставит пакет на стол Чана и опускается на диван так, словно это его законное место, потому что оно им и является. – Ты никогда не останавливаешься, - бормочет он, уже сворачиваясь калачиком, будто собираясь заснуть прямо там. Чан какое-то мгновение наблюдает за ним, глазами скользя по медленному подъёму и опусканию его груди. Он уже не понимает, что он создаёт – музыку, ошибки, признания, облачённые в мелодию. Но Джисон здесь. Этого достаточно. Это опасно. Он смотрит на пластиковый пакет, затем снова на Джисона. – Принёс тебе еды. Знал, что ты ещё не ел, - говорит Джисон так, будто это пустяки, уже начиная двигаться. Не успевает Чан ответить, как Джисон поднимается с дивана и пересекает комнату. Он опускается на колени рядом со столом, его пальцы ловко развязывают пакет, выставляя контейнеры один за другим. Комнату наполняет тёплый, знакомый запах, словно возвращающий в реальность. – Откуда ты узнал? – тихо спрашивает Чан. – Чонин был в нашем общежитии, - не поднимая глаз, отвечает Джисон. – Сказал, что ты не возвращался. Чан наблюдает за ним, за тем, как аккуратно он открывает крышки, как всегда помнит о мелочах – ложке, салфетке, дополнительном соусе. Его руки двигаются так, будто это привычное дело. Словно он делал это раньше. Словно он будет делать это всегда. С Джисоном студия кажется меньше, и как-то тише, несмотря на весь тот шум, что Чан носил в себе. — Спасибо, — выдыхает он тише, чем собирался. Джисон наконец встречается с его взглядом. — Ты вечно забываешь заботиться о себе. Чан молчит. В его голосе нет упрёка, лишь тихая правда. И Чан не знает, что на это ответить – на то, что кто-то всё ещё замечает. Конечно же, замечают, его ребята. Его Ханни, его Джисон. Всё ещё следят за ним, даже когда он сам об этом забывает. Тепло еды растекается по груди чем-то похожим на благодарность. Или вину. Или любовь. Возможно, на все три чувства сразу. Чан ест молча. За его спиной Джисон тихо напевает какую-то мелодию, которую Чан смутно узнаёт. Что-то недописанное, может быть, его, может быть, нет. В любом случае, это подходит. Идеальная фоновая музыка. Когда он заканчивает, тихонько звякнув ложкой, Джисон шевелится позади него. — Ты разговаривал с Минхо-хёном? — спрашивает он нерешительно. Чан слегка поворачивается, нахмурив брови. — О чём? Джисон бросает на него взгляд – очень «джисоновский» взгляд. Приподнятые брови, плотно сжатые губы. — Ну, ты знаешь, — протягивает он слово так, будто оно должно означать что-то очевидное. Но Чан слишком устал, слишком опустошён. Он просто моргает в замешательстве. Джисон вздыхает и проводит рукой по волосам. — Он… он влюблён в Сынмина. Слова повисают в воздухе, незыблемые и тяжёлые. Чан поначалу не реагирует – не знает, как. Что-то холодное поселяется под рёбрами, не ревность, не удивление. Лишь ноющая боль понимания. — Ох, — едва слышно произносит он. И на мгновение повисает тишина. Лишь это: звук старых чувств, неслышно рушащихся между ними. Джисон начинает: — Я вижу их. Я вижу Сынмина, когда он смотрит на него – ищет, надеется, пытается что-то найти. Вспышку, знак. Но Минхо-хён… он… — Джисон с досадой фыркает. — Он отворачивается. Снова к Сынмину, словно пытается не чувствовать этого. И я вижу эту боль в глазах Сынмина, когда это происходит. Но она есть и в глазах хёна. Он старается, я знаю, боже, они оба такие безнадёжные. — Он с силой ударяет ногой об пол. Чан не перебивает. Он просто слушает, уставившись на теперь уже пустой контейнер, машинально обводя пальцем край, словно пытаясь за что-то удержаться. Голос Джисона становится тише, почти срывается. — Их пути расходятся, как створки закрывающейся двери, прежде чем они успевают встретиться. И ни один из них не хочет постучать. — Наступает долгая тишина. — Ты наблюдал за ними, — тихо говорит Чан. — Кто-то должен был, — бормочет Джисон. — Сами они на себя не посмотрят. Чан кивает, но что-то болезненно сжимается в его груди. Боль не за Минхо или Сынмина, она гораздо ближе. Он колеблется, затем спрашивает, почти про себя: — Как думаешь… мы тоже так делаем? Джисон смотрит на него. По-настоящему смотрит. — Не знаю, — говорит он. — Но, думаю, мы ближе к двери. «Ох», — думает Чан. Он знает. Джисон знает. Это не сопровождается взрывом музыки или каким-то грандиозным осознанием. Просто тишина. Такая, что проникает глубоко в кости. На этот раз он не отводит взгляда. Просто встречается с глазами Джисона и позволяет молчанию удерживать всё то, что они оба боятся назвать. — Хён, я… — Прости, — перебивает Чан, слова срываются прежде, чем он успевает их остановить. Джисон моргает, его рот остаётся полуоткрытым. Всё, что он собирался сказать, растворяется в воздухе между ними. Чан даже не уверен, за что именно он извиняется, просто это слишком долго вертелось у него на языке. — Прости за… то, что не замечал. За то, что заметил слишком поздно. За то, что заставил тебя нести это в одиночку. — Его голос срывается к концу, тихий и обнажённый. Джисон молчит какое-то время. Затем едва заметно сдвигается ближе, буквально на дюйм, но Чан чувствует это, словно прикосновение к груди. — Всё в порядке, — шепчет Джисон. — Я никогда не был по-настоящему один. Не тогда, когда это был ты. Ох. Ох. Снова. Джисон. Его Джисон. Те далёкие годы, когда Чан едва держался на ногах. Загадка, закутанная в ответственность и бессонные ночи. И вдруг этот яркий, своенравный мальчишка ворвался в его жизнь с лучезарной улыбкой и множеством вопросов, руша каждую стену, которую Чан даже не осознавал, что построил. Джисон, который никогда не спрашивал разрешения. Который просто бросился Чану на грудь и свил там гнездо. Который выкроил место, где его, казалось, не было, и остался. Теперь Чан понимает: он ничего не просил. Ему и не нужно было. Чан отдал бы ему весь мир. И до сих пор отдал бы всё, что угодно. Но он был слишком глуп. Слишком слеп. Слишком поглощён жаждой какой-то правильной любви, чтобы увидеть настоящую, уже протянутую ему. Он смотрит на Джисона сейчас – повзрослевшего, более мягкого, но острого, когда это необходимо. Всё то же тепло. Всё тот же свет. Но теперь более устойчивый. Более тихий. И, Боже, как Чан мог этого не замечать? Как долго он смотрел в другую сторону? Он хочет что-то сказать. Что угодно. Но Джисон его опережает. — Не надо, — говорит он, едва слышно. — Не говори, если потом заберёшь свои слова обратно. Чан замирает. Глаза Джисона сейчас устремлены на него, широко распахнутые и сияющие. Не надеждой. Не совсем. Чем-то более хрупким. Словно он готовится к падению. — Я ждал, — говорит Джисон, его голос дрожит, но остаётся ровным. — Не вслух. Не специально. Но ждал. Когда ты увидишь меня. Не просто как ребёнка. Не просто как кого-то, о ком нужно заботиться. Меня. Чан открывает рот, но не может произнести ни слова. — И если это один из тех моментов, — продолжает Джисон тише, — когда ты скажешь что-то просто потому, что тихо, мы устали и это кажется безопасным… не надо. Пожалуйста. Он выдыхает, словно держать всё это в себе причиняет боль. — Потому что я этого не забуду. И не думаю, что смог бы тебя за это простить. — Нет… нет, Джисон. Нет. — Голос Чана срывается. Джисон смотрит на него, его глаза слегка расширены. — Хён сожалеет, я… — Он пытается говорить, но рыдание вырывается из него, резкое и внезапное. Они оба знают. Их жизни жестоки. Один неверный шаг – и ты за пределами света софитов, сведённый к шёпоту и заголовкам. Чан знает страну, в которой они живут. Он знает людей, последствия. Но он устал. Боже, как он устал. Устал прятаться, устал притворяться. Устал причинять боль. Устал причинять боль Джисону. Он не думает, что сможет продолжать. — Я люблю тебя, — говорит Чан, и это едва слышный шёпот. Он не поднимает глаз, уставившись в пол, словно слова могут разбиться, если он встретится взглядом с Джисоном. — Думаю, я люблю тебя уже давно. Просто… не позволял себе это осознать. Тишина растягивается. Тяжёлая. Но не пустая. — Я думал, это неправильно. Что я слишком стар, слишком ответственен, слишком напуган. Что я разрушу тебя, или себя, или нас обоих. Поэтому я пытался забыть. Пытался остаться твоим хёном, твоим лидером, твоим якорем. Он наконец поднимает голову. — Но я лгал. Тебе. Себе. И больше не могу. — Его голос снова дрожит, но он не отводит взгляда. — Я люблю тебя, Джисон. Я не знаю, что с этим делать. Но это так. — Прелестно, хён, — говорит Джисон со всхлипывающим смехом спустя мгновение, его глаза блестят. — Люблю тебя так сильно, — продолжает он тише, почти шёпотом, словно боясь, что слишком громкое слово разрушит очарование. — Ты сводишь меня с ума. Заставляешь постоянно волноваться. Но я люблю тебя. Так сильно, что иногда это причиняет боль. Чан судорожно вздыхает, в глазах щиплет. Джисон сжимает его руку, всего один раз. — Так что, если ты здесь – если ты действительно это имеешь в виду – не убегай на этот раз. Чан не отвечает. Он просто шагает вперёд и обнимает Джисона, притягивая его к себе, словно держась за что-то настоящее. Джисон подаётся легко, тает в его объятиях, словно ждал этого. Это не драматично. Это не идеально. Это тепло. Привычно. Лицо Джисона утыкается ему в плечо, и Чан чувствует медленный подъём и опускание его дыхания у себя на груди. Чувствует, как Джисон цепляется за его рубашку на спине, словно боится, что он отпустит. — Я здесь, — шепчет Чан. — Я никуда не уйду. И впервые за долгое время он говорит это искренне.

***

Вот и здание общежития. Небо тихое и всё ещё утопает в предрассветной тьме. Чан смотрит на часы. 4:03 утра. Вина подкрадывается, словно по расписанию. — Не стоило мне задерживать тебя допоздна, — бормочет он, бросив взгляд на Джисона. Но Джисон лишь слегка толкает его плечом, почти не поднимая глаз. — Не надо. — Но… — Я сказал, не надо. — Голос Джисона твёрд, но не груб. — Я хотел быть там. С тобой. За это тебе не нужно извиняться. Чан открывает рот, затем снова закрывает. Он кивает. Проходит мгновение, слышны лишь усталые шаги и слабое гудение уличных фонарей. — Ты всегда так делаешь, — тихо говорит Джисон. — Берёшь что-то хорошее и превращаешь в то, за что чувствуешь себя виноватым. Чан выдыхает через нос, кривая полуулыбка трогает его губы. — Привычка. — Избавься от неё. — Эм, — начинает Чан, колеблясь. — Тебе нужно идти спать. Увидимся завтра. Джисон останавливается на полпути к двери, слегка поворачивается, всё ещё сжимая ключи. — Эм… хён, — говорит он тише, — ты не хочешь… остаться на ночь? Чан моргает. — На ночь? В смысле… ну, в твоей кровати? Уши Джисона краснеют почти мгновенно. — Ну да? Или на диване, если это странно. Я просто… не хотел, чтобы ты возвращался один. После сегодняшнего вечера. Чан молчит секунду, затем выдыхает что-то среднее между смехом и вздохом. — Твоя кровать подойдёт, — говорит он. — Если ты уверен. — Уверен, — отвечает Джисон, уже открывая дверь, не оглядываясь. В общежитии темно, Минхо, вероятно, спит уже как несколько часов, дверь плотно закрыта. Чан неловко стоит в прихожей, наполовину разутый, раздумывая, умыться или просто рухнуть в кровать. Конечности налились тяжестью, словно ночь наконец-то настигает его. — Ты первый, — говорит он, неопределённо махнув рукой в сторону ванной. Джисон кивает и, шаркая, идёт по коридору, потирая глаза. — Не засни на полу. Чан тихонько фыркает, усмехаясь. — Обещать не могу. За Джисоном закрывается дверь, и Чан ещё какое-то мгновение стоит, моргая и глядя на потолок, будто тот может дать ему ответы. Он всё ещё здесь. Всё ещё не один. И впервые эта мысль его не пугает.

***

Когда они оба умылись, мир вдруг стал тише. Сонливее. Мягче. Чан медленно скользит в кровать рядом с Джисоном, неуверенный, не покажется ли это слишком странным, но в тот самый момент, как он устраивается, Джисон инстинктивно прижимается к нему, сворачиваясь калачиком у него на груди, словно это самое естественное в мире. Так тепло. Так знакомо. Рука Чана бездумно обнимает его, ладонь ложится между лопаток Джисона. Он чувствует ровный ритм его дыхания, то, как его пальцы слегка цепляются за рубашку Чана. Это легко. Легче, чем он ожидал. Легче, чем что-либо ощущалось за долгое время. Джисон что-то бормочет ему в грудь, слишком тихо, чтобы разобрать, но это звучит как дом. Чан закрывает глаза. Наконец он позволяет себе отдохнуть. Утром, когда Чан открывает глаза, комнату заливает тихий серый свет. Джисон всё ещё прижимается к нему, щекой уткнувшись в грудь Чана, его дыхание во сне медленное и ровное. Волосы растрепались, мягкими прядями торчат в разные стороны, а рука лениво закинута на бок Чана, словно он и не собирался отпускать. Чан не двигается. Просто наблюдает. Он глазами обводит черты лица Джисона. Мягкий изгиб закрытых век. Линию носа. Слегка приоткрытые губы, чётко очерченная дуга Купидона. Так он выглядит совсем юным. Таким безмятежным. Чан делает мысленную фотографию и бережно хранит её в глубине сознания. Что-то тихое и совершенное, к чему можно вернуться, когда мир покажется слишком шумным. Он лежит неподвижно, желая ещё немного побыть так. Когда Джисон начинает шевелиться, слегка двигаясь у него на груди, Чан немного наклоняется и шепчет: — Привет, малыш. Джисон тихо мычит в ответ, не открывая глаз, его голос звучит где-то между сном и пробуждением. Этот звук слишком очарователен для такого часа, он сжимает сердце Чана самым приятным образом. Он не отвечает словами, а просто прижимается ближе, носом тычась в ключицу Чана, словно пытаясь раствориться в нём. Чан медленно и тихо улыбается. — Поспи ещё немного, — шепчет он, нежно проводя рукой по волосам Джисона. И Джисон спит.