Мой Агáпе

Чуть более навязчивые, чем это допустимо, и ещё более сладкие. Слышать женские духи в доме почти болезненно. Гедеон помнит, что, когда мама обнимала, лëгкий флëр еë парфюма оставался на одежде и руках. Он едва ощущался, но напоминал о ней очень долго. И коробки, которые аж несколько месяцев спустя унесли на чердак, пахли всë тем же ароматом. С маленьких ножек соскальзывают домашние тапочки, падая на пол. Габриэлла, маленькое чудо, виснет на шее у брата, безумно что-то говорит, стараясь вывалить все новости месяца за первые три минуты. Он перехватывает тонкое тельце как придëтся, пальцы тонут в безразмерной вязанной кофте, надетой, видимо, в спешке. Сил на сопротивление этому урагану эмоций не было изначально. Целуя виски с вьющимися, не поддающимися укладке прядями и щёки, Гедеон впервые слышит сладкий, очевидно не дешёвый, но всë равно химозный запах духов. Ещё одна попытка вспомнить, и нет, девочка никогда до этого не пользовалась парфюмом. Да и в десять лет рановато. Слишком неестественно и ярко. Кто вообще додумался дать нечто подобное рëбенку? Приходится подхватить под попу. Маленькие ручки и ножки не оставляют и шанса поставить обратно на пол. Гедеон придерживает подол ночной рубашки, ревностно натягивая его туда, где он должен быть, и покачивает в объятиях не перестающий лепетать комочек радости. Длинные, нечëсанные после сна волосы закрывают обзор, лезут в рот и мешают. Прямо как и его собственные. — Привет, милая. Я надеялся, что ты всë ещё будешь спать. — Приходится наступать на пятки дорогущих лакированных туфель, чтобы разуться. Уронить на пол эту маленькую обезьянку, привыкшую висеть на его или отцовской шее, практически нереально, но, отдавая прислуге пакеты с подарками и угощениями, второй рукой он крепче прижимает девочку к себе. — Так рада! Ты столько обещал, и я помню, всë-всë помню, я написала в календаре, и в дневник, и каждый день помнила. У меня самая главная роль, и пачка самая красивая, мы еë покупали специально, самую красивую. Я тебе покажу… И пуанты купили. Отстраняясь от чужой груди, но не переставая обнимать брата за поясницу ногами, она убирает ладошкой волосы, лезущие в лицо. — Ты приехал на мой концерт, я так рада! — И я попросила, чтоб тебе оставили место в первом ряду. Я так много занималась, и ты обязан посмотреть. — Я буду солисткой! — Прямо у края буду танцевать, а ты смотри… — маленькие пальчики теребят кулон на чужой шее, и она наконец замолкает. — Мисс Габриэлла, пожалуйста, вашему брату нужно переодеться. Девочка отчаянней стискивает пальцами несчастное твидовое пальто и вжимается лицом в его воротник. — Габи, я ходил в этом пальто по улице, я переоденусь и обниму тебя. — Рассчитывать на послушание не приходится. И возможно, стоит быть строже, говорить жëстче, не давать баловаться или даже ввести систему наказаний. С другой стороны, — оправдывает он свою собственную слабость, — жестоким с ней будет мир, окружение, люди, да кто угодно. А его дело простое — лелеять и баловать. Таскать на руках, покупать игрушки и бесконечно любить. Раннее утро. Чтобы успеть к двенадцати на отчëтный концерт, на который Габриэлла аж сама выслала приглашения, в конвертах, с печатью и маленькими сердечками в уголках страницы, пришлось выехать из академии в шесть и быть дома в полвосьмого. Хвастаясь цветастым конвертом с письмом, Люмьер был уверен, что ему просто запретят приближаться к поместью Хитклифов на пушечный выстрел. Братская ревность в Гедеоне, пожалуй, одна из немногих вещей, с которой Уолдин не хочет тягаться. На мероприятие было приглашено пять человек. Отец, Гедеон, Готье, и этот список был безумно привычным и никогда до этого не подвергался изменениям. Но за четыре дня до концерта там каким-то образом появились Люмьер Уолдин и Леон Кагер. И если первого можно было оправдать: он дарил Габи подарки, когда приезжал к Гедеону; часто бывал на семейных ужинах и, в конце концов, был близким другом семьи. То Кагер, блять, первый с конца, кого хотелось бы видеть на этом мероприятии. Благо он и не сможет приехать — отчëтные концерты у всех курсов балетной школы в одно время. Он прислал огромную корзину цветов и мягкую куклу в пуантах в качестве извинений и по телефону долго объяснял, что это большая честь, но всë равно не получится. Делал он это сидя в комнате Готье, неуверенно переводя взгляд с одного брата на другого. Итоговый список Гедеона почти устраивал. — Ты серьёзно выбрал маленький отчетный концерт Габи вместо целого дня сна и тишины в Полисе. Почему мне кажется, что есть скрытый мотив? — чай, заваренный Сильвией, не обходится без пирожных, конфет из лавки вниз по улице и пирога. Никто в здравом уме не в состоянии съесть столько за один присест. Сминающий третью корзинку с кремом Люмьер, возможно, может, но это не точно. Ну хоть кто-то из них ест сладкое. — Это я к тебе клинья подбиваю через ребёнка, ты что, не понял? — десертная ложечка снимает слой сливочного крема, такого воздушного, белоснежного, с слегка твёрдой запëкшейся коркой. Светло-голубые глаза закатываются, а складочку между бровями хочется разгладить, коснувшись пальцами или губами. Гедеон вдумчиво следит за ложечкой вплоть до чужих губ. И чувствуя, что его раскрыли, опускает глаза в свою чашку. Клоунское выражение лица меняется на нечто более спокойное, привычно расслабленное. — Я серьëзно, погуляем где-нибудь после, уставшую Габи отдадим миссис Нар, и вечер наш. Зато представь, какой праздник у ребёнка. — Люмьер любит Габи, и даже Гедеон об этом знает. Малышка, ещё не перенявшая лучшие черты характера брата, пленяла всех, с кем бы ни начинала общение, в мире взрослых забот, трагедий и нерешаемых задач она словно лучик солнца, тёплый и разгоняющий тучи вселенских проблем. В жизни было не так много вещей, способных вызывать у Гедеона улыбку, а не приступы ярости. И только за это Габи стоит любить. Крепких братских отношений с Максимильяном не вышло. Спустя шестнадцать лет совместной жизни сначала в Септентрионе, а потом и в Пажеском, ничего, кроме холодной отстраненности, совместных травм и молчаливого понимания, между ними так и не возникло. Люмьер сначала по-детски ревновал отца, дядю Максимильяна, потом понял, что за все шалости они получают оба, не важно, принимал ли участие в уничтожение семейного фарфора второй кузен, или просто не повезло. На учёбе их постоянно сравнивали, ставили друг другу в пример и отказывались воспринимать как отдельных личностей. После стрижки под машинку, натягивания формы и прочего от индивидуальности и так оставались крупицы, а тут еще и почти такой же брат. В итоге Люмьер осторожно, но настойчиво закрывал гештальт через маленькую Габриэллу, которой в радость. Больше подарков, зрителей на выступлениях и свободных ушей для вываливания детских проблем. Гедеон относился к их тёплому общению настороженно и первое время даже наедине не оставлял, минута, чтобы переодеться после дня в Академии, — уже слишком. Потом пришло осознание и смирение. — В тех пакетах, которые забрала прислуга, — стоит просто принять жгучее желание всех приходящих в этот дом подарить Габи ещё кучу игрушек, — в них опять подарки для Габи? Люмьер неопределённо ведёт плечами, прижимаясь губами к краю фарфоровой чашки, и усмехается. Командировки отца, которые изредка накладывались на чужие выступления, всегда вызывали слёзы, крики и ставили на уши весь дом. Габи устраивала настоящие истерики, обвиняя его в стольких грехах, что сам дьявол бы восхитился. Отцовское сердце рвётся на куски, но остаться в Ромусе тот не может, да и пора прекращать потакать чужим манипуляциям и шантажу. Он звонит дочери по видео — пожелать удачи, увидеть новое платье и рассказать, как любит и гордится, — но разговаривать та отказывается, показушно отворачиваясь от камеры. Балетная школа кишит людьми. Семьи, друзья, сами ученики — все собранны в одном здании, и дышать становится тяжелее, будто весь кислород выкачали. Ещё на парковке, где они едва ли нашли место для двух машин, стало понятно, что просто не будет. Гедеон посадил сестру и еë гувернантку к себе на задние сидения, поэтому соблюдал все правила и скоростной режим. И в итоге всю дорогу наблюдал выделывающегося прямо перед его носом Люмьера, не имея возможности ответить взаимностью на подначки. Пиздец как раздражает. Габи продолжает трещать, миссис Нар пытается дать ей в руки книгу, а перед лобовым Люмьер виляет из стороны в сторону и пару раз мигает задними. Вот сволочь. — Когда-нибудь Николас даст тебе в морду и будет прав. — Серебряный зажим с маленькой птичкой крепится между третьей и четвёртой пуговицами и не дает шëлковому галстуку ездить под жилеткой. — Протестую. Он просто несдержанный и тупой. Чувствует, что его подкололи, но даже не может понять, где именно, — сидящий на тёмно-зелёных бархатных пуфиках холла, он автоматически смотрит снизу вверх на приводящего себя в порядок Гедеона. И затыкаться даже не думает. Грубые пальцы варварски теребят бутоны шикарного букета. Чудесная, светло-голубая композиция из гипсофил, люпина и гортензий. — Блять, ты сейчас оторвешь что-нибудь, хватит мучать бедные цветы. — Желая спасти букет, Гедеон всё-таки забирает его из чужих лап. — И этот отдай. У Люмьера отбирают и второй, тот, который он сам купил и планировал подарить девочке после выступления. Нежно-розовый и пахнущий чем-то сладким. Уолдин изображает оскорблённую невинность и вздыхает так разочарованно и разбито, что Гедеон почти верит. — У тебя в руках любые цветы вянут. Расправляясь с двумя пышными композициями и умудряясь держать их одной рукой, тот смотрит на наручные часы. — Идём в зал. — Туда, вообще-то ещё нужно протиснуться. Родителей и гостей целая толпа, и многие, даже не имея приглашений, хотят пройти. Зал школы не в состоянии вместить столько. Люмьер идёт впереди как ледокол — напролом. Расталкивает зевак с невинной улыбкой и, наконец, протискивается к стоящему у двери секьюрити. Показывает два пригласительных, выписанных школой, и они проходят в зал. — Первый ряд — эксклюзив. — Паркет из чёрного дерева под ногами слегка потрескавшийся, и Люмьер неосознанно прослеживает путь белых трещин до самых портьер. — Скажешь спасибо Габи, она расплакалась ради этого перед тренером. — Кто-то из юных артисток на секунду выглядывает из-за кулис и тут же прячется в складках тёмно-бордового занавеса. Все хотят увидеть, пришли родные или нет, где они сели и готовы ли смотреть выступление. Габриэлла наверняка тоже там. Телефон тихонечко вибрирует в кармане пиджака. И Гедеон ругает себя за неотключенный звук. — Гедеон, ты уже в зале? — шëпотом, видимо, преподаватель недалеко. По чужой мягкой улыбке понятно, кто звонит, он даже звонкам Уолдина так не улыбается. Самолюбие усерднее вгоняет свой коготь под рëбра. — Да, жду твой выход. Вам разве можно пользоваться телефонами? — он знает, что нельзя. — Я рада! Нет, нельзя. Но я только спрошу и всë. А Люмьер с тобой? — тот едва не наваливается сверху, услышав своё имя в трубке. — Конечно, маленькая леди. Твой самый преданный фанат никогда бы не пропустил ни минуты. — Закатывающиеся глаза и противное шиканье вызывают только мягкую улыбку. Телефон гаснет, и его ставят на беззвучный. — Придурок, — голос даже слегка весёлый. Это радует. — Самый главный поклонник — это я. Люмьер беззвучно прыскает в кулак, видя, чужое серьёзное выражение лица. Звучит третий звонок. Зал затихает. В верхних рядах кто-то шуршит одеждой и даже умудряется продолжить пробираться к своему месту. Занавес медленно уходит в стороны. Девочки, как одна, стоят на сцене, изящно отведя одну ножку назад и держа руки на уровне плеч. Действо начинается. Поворачивая голову в сторону, Люмьер цепляется за любимые глаза. В самом разрезе ничего необычного, слегка опущенный вниз внешний уголок, густые ресницы, часто трепещущие в гневе. Ледяной, отдающий серым голубой. Он блестит на солнце, превращаясь в океан, покрывается серой поволокой в дни усталости и гнева. Если тот не спит сутки, радужку почти не видно, потому что чёрный затапливает её, едва ли не выходя за контур. Они часто красные от усталости, и Люмьер может прочитать в них ответы на свои вопросы, даже если хозяин молчит. Обычные, собственно, глаза. Сейчас они смотрят с такой нежной любовью, что он в очередной раз завидует юной артистке балета. Провожая девочку за кулисы, когда кончается еë время на сцене, Люмьер опускает взгляд на цветы. Смотреть на иных девочек в постельно-розовых пачках ему неинтересно. Маленькие ножки бегают туда-сюда в белоснежных чешках и выстраиваются полукругом к зрителю, замирая в позиции. И Габриэлла выходит к самому краю сцены. Сменившая чешки на пуанты, в глубокого синего цвета пачке, она сейчас выделяется из всей толпы. Солистка медленно начинает движения. Танец даже слегка задорный. Гедеону кажется, что он никак не вяжется с чужим выражением лица. Даже не сосредоточенность, будто усталость и застывшие слёзы. Хотя несколько минут назад она так счастливо щебетала в трубку. Возможно, просто ошибся из-за расстояния. Девочка поднимается на пуанты, делает прыжок, и едва ноги касаются земли, идеальный подъём ломается. Она падает на пятки. По залу проносится вздох. А Гедеону хочется подорваться и закрыть всем рты. Она через секунду вновь пытается встать в позицию, и на этот раз дрожат подкосившиеся ноги. Габи сломанным лебедем падает со сцены. У Гедеона, кажется, перестаëт биться сердце. Он даже не успевает подняться с кресла, когда за секунду до того, как чужая голова в изящной тиаре коснётся чёрного паркета, Люмьер с грохотом проезжается по этому паркету коленями и перехватывает девочку за корпус. Секунда, две, Гедеон видит чужую странно изогнутую ногу, руки Люмьера, крепко держащие девочку. И сердце со всей дури врезается в рёбра с обратной стороны. Всë приходит в движение. Падая рядом с сестрой на колени, он с силой отпихивает плечом непонятно откуда взявшегося мужчину, видимо сидящего в первом ряду. — Габи, солнце, Габриэлла, посмотри на меня, чем ты ударилась? — принимая из чужих рук девочку, он старается одновременно заглянуть ей в глаза, посмотреть на ногу и начать вызывать врача. Телефон остался где-то под креслами. Выпал из рук. А перед глазами Люмьер, расталкивающий людей так, будто его мало волнует, что они себе сломают при падении. — Уберите руки, хотите ей ногу доломать?! — крик оглушительный, кто-то даже отходит назад. К ним пробивается преподавательница. И в этот момент на чужом лице появляется первая эмоция. Габи кривит носик и, взглянув в глаза педагогу, всхлипывает. В первый раз. — Я все испортила… — голос такой тихий, что едва ли вообще можно услышать. Но Гедеон слышит. Он укладывает одну ладонь на чужую щëку, осторожно поворачивая к себе, и почти начинает переубеждать. Но на пальцы соскальзывает первая слезинка. А Люмьер уже роется в аптечке, принесённой персоналом. — Гедеон, держи ей руки. Я шину наложу, слишком похоже на перелом. Девочка вскрикивает и со всей силы вцепляется в пиджак брата, начиная рыдать в голос. Девочки-балерины сидят кто как на краю сцены, смотря на одногруппницу. Люди вокруг толпятся, кто-то снимает. Кажется, репортёр новостного телеканала, почуяв наживу, перетащил камеру ближе к эпицентру хаоса. Люмьер, как профессионал, справляется меньше чем за минуту и накидывает на девочку свой пиджак. — Поехали в больницу к мистеру Дону, я быстрее любой скорой. — Он выглядит сейчас абсолютно спокойно и сосредоточенно. Придерживает повреждённую ногу, помогает взять Габи на руки, чтоб не навредить сильнее, и тараном распихивает людей в стороны, пробивая им путь к машинам. Гедеона затапливает горячая благодарность. Он почти в панике и никогда в жизни бы не вспомнил о курсах медподготовки, да и одна мысль о том, чтобы касаться чужой, кажется, сломанной ноги вызывает тошноту. Садясь на заднее, он сильнее прижимает девочку к груди. Светлая головка безвольно падает назад, а глазки закатываются. Люмьер осторожно выпрямляет чужие ноги, кладя вдоль кресел. — Габи, Габи! Малыш, посмотри на брата, открой глазки! — начинает тошнить, ему так страшно. Осторожно прижимая чужую голову к груди, он начинается молиться. Всем, кого знает, хоть и атеист. — Скорее всего, от боли отключилась. — Пролетая светофор и выкручивая руль вправо до скрежета шин, Уолдин кидает один единственный взгляд на задние сиденья. — Она головой билась? — прижимаясь губами к чужому лбу, Гедеон шепчет, что очень любит и всë будет в порядке. — Только если об меня. Проходят считанные минуты. Гедеон осторожно продолжает добиваться чужой реакции, но безрезультатно. Сердце колотится, будто хочет остановиться, воздуха не хватает даже на полноценные вдохи, и, мягко обнимая сестру, он в панике прокручивает в голове ужасные сценарии, где Люмьер не успел и маленькая, любимая, такая хрупкая Габи падает с полутораметровой сцены на деревянный паркет всем телом. Они тормозят прямо перед главным входом. Первым вылезает Уолдин и тащит к машине санитаров с каталкой. Туда же сбегаются первые два врача. — Позовите мистера Дона, скажите: пострадавшая — Габриэлла Хитклиф. Падение с высоты. Похоже, повредила ногу… Осторожно кладя девочку на каталку, Гедеон впивается в еë борт и вместе с медиками заталкивает в стеклянные двери больницы. — Останьтесь здесь. — Невысокая девушка, возможно чуть старше их, отцепляет чужие руки от каталки, которую толкают дальше. — Я еë старший брат! — какие-то двери, да он их в щепки разнесёт. — Мы вас позовём. Рвануть за девушкой не дают сильные руки, перехватывающие за корпус и тянущие дальше от заветной двери. — Успокойся, — голос Люмьера за спиной странно низкий и непривычно напряжённый. Вцепляясь ногтями в чужие предплечья и понимая, что силой убрать их не выйдет, Гедеон в последнюю секунду не дает бешеному потоку энергии вырваться наружу и навредить продолжающему сжимать его Люмьеру — Она с медиками, нам остаётся только ждать, чем ты ей там помогать собрался? — сопротивление медленно слабеет. И Люмьер убирает руки, но следит внимательно. Мало ли. — Не будем мешать им работать. Горячая рука ведëт по плечу и проходит туда-сюда по спине. Гедеон едва ли помнит, как его сажают на мягкий диван в зале ожидания и впихивают в руки стакан. Кажется, Люмьер успевает перепарковаться, всё-таки они заняли место остановки скорых. И возвращается. –У тебя телефон с собой? — Гедеон делает шаг навстречу и смотрит на часы. Видно, что волнуется, но истерика отступила. — Кому хочешь позвонить? — Проверяя уровень заряда, Люмьер тут же отдаёт телефон, возвращаясь на кожаный диванчик. Хитклиф садится рядом. Набранный номер Люмьер не знает. — Здравствуйте, миссис Нар. Да, это я. Извините, что оставили вас, в суматохе совсем растерялись. Вы можете вызвать себе такси до дома, собрать для Габриэллы вещи первой необходимости и привезти в больницу мистера Дона? Я возмещу вам затраты и встречу здесь. Да, большое спасибо. Буду ждать звонка. Прокручивая часы на запястье, Люмьер снова переводит взгляд на закрытую дверь смотровой. Получив телефон назад, он даже удивляется. — Не позвонишь отцу? — Пиджак уехал вместе с Габи на каталке, и мобильный приходится убрать в карман брюк. — Сначала узнаем результаты, тогда и позвоню. Не хочу беспокоить по пустякам. — Что удивляет больше — чужой бесцветный тон или сами слова, — Люмьер не знает. — Я бы не назвал это пустяком. — Всё-таки бóльшим шоком были сами слова. — Он не в отпуске, а в командировке. Мало ли сейчас собрание какое-нибудь. — Откидываясь на спинку диванчика, он даже умудряется ненадолго прикрыть глаза. — Мистер Хитклиф? — работница больницы, в белом костюме и с маской на лице, встает напротив них. Гедеон поднимается на ноги, видя в чужих руках пару детских пуант. Почему-то мозг отказывается работать рационально. — Она пришла в себя, сейчас мы дали обезболивающее, перелома нет. Сильное растяжение и ушиб в районе стопы. Думаю, еë спасли годы растяжки. Через некоторое время сделаем ряд анализов и снимок головы, проверим, не билась ли девочка ей. Больше вам расскажет доктор Дон. Он лично занимается госпожой Габриэллой. — Она протягивает Гедеону бумаги на тёмно-синем планшете и указывает на места, где стоит подписать. — И ещё мы сначала не поняли, почему так содраны пальцы. Потом посмотрели на пуанты. — Девушка зажимает одну между рукой и боком, а вторую переворачивает и стучит несколько раз по твёрдой части. На ладонь высыпается несколько блеснувших в свете электрической лампы кусочков чего-то. Гедеон осторожно берёт пальцами один кристаллик. — Это стекло? — он даже не успевает ужаснуться в полной мере, когда накрывает ярость. — Да. Больше вам расскажет доктор Дон. Мне пора, извините. Передадите ему подписанные бумаги. Девушка вкладывает пуанты в чужие руки и тут же убегает. — Пиздец. Вот это у них там конкуренция. — Люмьер забирает кусочек стекла и разглядывает на свет. — Я бы тоже не смог на таком стоять. У Гедеона опускаются плечи. Неужели есть кто-то способный подсыпать стекло в пуанты? Вроде устаревший метод. Бедная девочка. — Хочешь я позвоню знакомым? Обыщем школу, найдём виновных. — Доставая телефон из кармана, Люмьер крутит его меж пальцев прямо перед чужим носом. — Звони и сразу в полицию. Мне всё равно, ребёнок это или взрослый, я заставлю его жрать это стекло. — Рассматривая новые, ещё не стертые носки пуант, Гедеон тяжело вздыхает и провожает взглядом чужую спину, когда Уолдин отходит к окну позвонить. Проходит меньше получаса, прежде чем к ним выходит мистер Дон. Он здоровается, узнав Гедеона, и успокаивает взволнованного брата. — Всё поправимо, травм головы нет, серьёзных последствий быть не должно. Мы зафиксировали ногу, будем ждать заживления. Пальцы и ступни обработали, достали все микрокусочки стекла, перевязку нужно будет менять. — Забирая подписанные документы, он не особо вдумчиво листает их и вкладывает лист со всеми результатами анализов и осмотров. — Спасибо большое, мистер Дон. Я могу увидеть сестру? Она наверняка переволновалась. Можно забрать еë домой, да? — уже не так страшно. Пока девочка в руках медиков, всë будет в порядке. Мужчина стягивает латексные перчатки и выкидывает в ближайшую мусорку, после убирая руки в карманы халата. — Мы сейчас капаем ей противовоспалительное и обезболивающее. Зайти можно. Но забирать домой я бы не рекомендовал. Если есть возможность, пусть останется здесь дня на три. Девочка взрослая. Почему-то от этих слов легче. Гедеон корит себя за то, как хорошо стало, когда ответственность плавно перетекла в руки врачей. — С ней может остаться гувернантка? Габи, конечно, девочка взрослая, но оставлять еë одну, без заботливой гувернантки, которая рядом перманентно со дня смерти Грэйс Хитклиф… Может произойти всё что угодно. — Это не проблема, но вам придётся отдельно оформить бумаги. Сейчас провожу вас в палату, Габриэлла очень настойчиво звала брата, — улыбается тот почти по-отечески тепло. Мистер Дон — частый гость в их доме. И уж точно не виноват в безграничной тупости сына. Взрослый мальчик давно в состоянии отвечать за свои поступки самостоятельно. Может, он только не дал вовремя ремня. Гедеона заставляют вымыть руки, дают сменную обувь, одноразовый халат и шапочку. Люмьера не пускают, потому что тот не значится членом семьи в карте. Дуется он для виду и спокойно остаётся ждать чужую гувернантку у входа. — Сонливость, несвязная речь и лёгкая спутанность сознания — это нормально. Мы ввели девочке сильные обезболивающие и немного седативных. Разговорам лучше быть расслабленными и оптимистичными. — Останавливаясь у палаты, доктор только отдаёт юноше ключ-карту. — Потом зайдёте ко мне в кабинет. — Конечно, ещё раз спасибо, мистер Дон. Дверь поддаëтся беззвучно. Палата светлая и достаточно просторная, особенно для одной девочки. Кровать автоматизированная и имеет бортики по периметру. — Габи, это я. Как себя чувствуешь? Я говорил с врачом — прогнозы отличные. — Нужно сохранять улыбку. Гедеон подтаскивает ближе к кровати небольшой стул, стоящий у входа. Девочка мягко улыбается брату и протягивает ладошку. Холодные пальцы. — Гедеон, я думала, ты уехал. Спать хочется, а ногу я не чувствую, врачи укол поставили, теперь вообще ничего не чувствую. Пачку и нарядный костюм сняли, видимо, сразу. И теперь, острые и белоснежные плечи выглядывают из-под больничного хлопчато-бумажного костюма в треугольничек. Он греет чужую ручку в своих ладонях и мягко растирает. Поправляет воротник кофточки, натягивает выше одеяло и наконец успокаивается. — Хорошо, что не болит. Врач сказал, нужно немного понаблюдать, вдруг они что-то упустили. А через пару дней я заберу тебя домой, — видя сведённые бровки и сморщенный носик, хочется усмехнуться. Опять шантаж. — Не плачь. Скоро приедет миссис Нар, привезёт твои вещи. А я буду каждый день привозить всё, что попросишь, — игрушки, угощения. Уверен, Фанни с удовольствием приготовит любой пирог, который ты захочешь, когда узнаёт. Гувернантка приезжает через десять минут. Гедеон уже стоит рядом с дверью в отделение терапии, забирает у невысокой женщины две сумки, не слушая возражений, и провожает до палаты. — Господин Гедеон, вот, вы оставили в балетной школе. Телефон и ваше пальто. И не волнуйтесь, мы с госпожой Габриэллой не первый раз ложимся в больницу. Всё будет лучшим образом. Ещё приказы будут? — женщина вкладывает в чужую ладонь забытый под сиденьем мобильный и слегка кланяется. А Гедеон смотрит на сумку Габи. Она ездит с ней в другие города на соревнования. Та вся в значках, на ручках висят какие-то брелки. Пушистый заяц, нежно-розовые пуанты, мишка, маленькая куколка. Девочка, что с неë взять? — Нет. Ещё раз спасибо за оперативность. Держите меня в курсе, всё, что скажет врач, передавайте в малейших подробностях. Я приеду завтра, напишите, если что-то будет нужно. — Нужно позвонить отцу. Только сейчас вспоминает, не до этого было. — До свидания, господин Гедеон. На выходе из отделение терапии первое, что он видит, — это Люмьер Уолдин. Сидит всë на том же диванчике, листает что-то в телефоне и подпирает голову кулаком. Гедеон смотрит пару секунд и встаёт прямо напротив, наконец обращая на себя внимание. Говорить не хочется. Волнение за сестру притупилось, стресс отходит на второй план. Теперь накатывает усталость, приятная такая. Будто если он сейчас хотя бы приляжет — сразу уснëт. И это так желанно. — Всё нормально? — Пиджак наконец вернули владельцу. Люмьер смотрит на него несколько секунд и складывает пополам по вороту, перекидывая через предплечье, кивает на двери. — Mein Schatz, поехали? — рубашка натягивается на плечах, когда Люмьер закидывает руку на чужие, едва заметно прижимая к себе. Наслаждаться даже таким простым касанием долго не получается. Гедеон шипит что-то на своём кошачьем и, надевая пальто, идёт к автоматическим дверям больницы. Тактильность на людях — по-прежнему непозволительная роскошь — Отцу звонил? — Запах химчистки всё ещё витает в салоне. Не противный, скорее, просто напоминает. Пару дней назад, найдя единственным местом, подходящим для распития вина только вдвоём, машину Люмьера, они залили вином задние сидения. Сегодня машина только вернулась из химчистки. — Написал смс. Когда освободится — позвонит. — Бессовестно залезая в чужой бардачок, Гедеон хмурится и убирает мешающие волосы за уши. — Я оставлял у тебя в машине несколько резинок. Где они все? Проезжая под шлагбаумом и сдавая парковочный талон, Люмьер сразу вливается в поток машин. — Не знаю. Я с утра не ел, — тут же переводит тему тот, съезжая к центральной дороге. В окне начинают плясать первые зажжëные фонари. — Намекаешь на ужин вне дома? — кожаное сиденье авто со скрипом отъезжает назад. Он тянется к панели и немного наклоняет переднее пассажирское. — Mein Schatz, ты, как всегда, сама проницательность. Поехали съедим по стейку? И вино. Знаю одно аутентичное местечко. — Тихо пиликает реле поворотника. Об окна разбиваются первые капельки. Разлетается дождь с космической скоростью. Дворники начинают работать без перерыва. Слегка улыбаясь, Гедеон изображает пару секунд глубокие раздумья. Он уже давно согласен. Поворачивая голову к водителю и прижимаясь виском к коже подголовника, он прикрывает глаза. — Я пи-ить не буду… — скрыть зевок получается плохо, но он честно пытался. Тормозят у светофора, ещё полторы минуты красный для машин. Люмьер наконец может повернуть голову к соседнему сиденью, не опасаясь устроить аварию, засмотревшись на чëткую линию челюсти, впалые скулы, кудряшки у лица. Грудь затапливает необъяснимым жаром. Это смущение пугает. Те эмоции, которые мирно дремлющий Хитклиф вызывает, пугают. Ещё минута. Люмьер падает лбом на руль, стараясь успокоить колотящееся сердце и унять дрожь в руках. Как же, взрослый мужик, конечно. А ведет себя как пубертатница. Он не сдерживается. Тянет руку, осторожно убирая волосы с красивого лица, и кладëт ладонь на прохладную щёку. В его одной помещается половина чужого лица. Всë равно уже разбудил. — Руку по локоть отгрызу. — Не открывая глаз, Гедеон едва заметно прижимается щекой к чужим пальцам и вздыхает. — Mein Schatz, Мой агáпе, можно тебя поцеловать? — в собственном голосе мольба и желание. Словно пëс просит ласки. О, рядом с этим мужчиной он будет кем угодно. Хоть псом, хоть богом — пусть только попросит. Светофор даёт им тридцать секунд. — Можно, — Гедеон усмехается и сжимает чужое запястье, тянет за него к себе. Поцелуй сладкий, просто живой. Никакой излишней страсти, дерганий за волосы и укусов. Просто желание коснуться не как друга, товарища или просто близкого человека. Это акт любви и заявление о ней же. Соседний ряд начинает движение. И Гедеон слегка прикусывает кончик чужого языка. — Дорога, — разбивать сердце, говоря таким медовым голосом, может только Гедеон Хитклиф. Молочные салфетки на коричневой скатерти, текстилем обтянутые стулья, на которых можно и поспать при желании. Гедеон любит такие места. Уютно. Люди через пару столиков сидят спокойно, тоже, видимо, болтают о своëм, забыв про мир вокруг. Пахнет настоящим воском от свечей на стенах, цветами от композиций по всему залу и немного кофе, который, похоже, здесь и молят. Рассматривая меню, Уолдин выбирает почти сразу. Обводит пальцами папку и откладывает на край стола. Тепло и спокойно. Он хочет хотя бы ненадолго вытащить из пучины проблем, волнений и ответственности Гедеона. Тот ещё долго будет корить себя невесть за что, заглаживать несуществующую вину перед сестрой, отцом, да перед самим собой, в конце концов. Слишком долго они знакомы, чтобы Люмьер не знал. Потому что с маленького котёнка слишком долго требовали как с большого. И теперь выросший кот продолжает тащить на своём горбу все проблемы семьи, пытаясь их решать. Хотя что он, по сути, мог сделать? — Я сразу сказал, что не хочу сегодня пить. — Отдавая предпочтение холодному чаю или иным не алкогольным напиткам, тот просто боится слишком глубоко погрязнуть в собственных мыслях. Они, как разгорающийся костёр, пока их поливают спиртным — будут сжигать сердце и разум. — Как скажешь. Подумал насчёт выпускного? Останешься с группой, или уедем кутить и бухать без них? — Люмьер выцепляет из кучки у бара их официантку. Достаточно высокая девушка, белоснежные волосы, собранные в косу. Он запоминает такие вещи. Привычка. — На официальной части мы всë равно обязаны присутствовать, — смотря на чужую натянутую улыбку, Гедеон сдерживает желание закатить глаза и тоже улыбается, пытаясь сильно не фальшивить. — Добрый вечер, девушка. Мне стейк из красной рыбы, без лука и без орехового соуса, замените на любой другой. Овощи на гриле и холодный чай с мятой и лимоном. Несмотря на то, что заказ делает Гедеон, она продолжает смотреть на Люмьера, и это подбешивает. — А мне говяжий стейк, триста грамм и… — заминка на пару секунд кажется вечностью. Ладно, сегодня они трезвенники. — И сок, пожалуй. Любой свежевыжатый. Картофель в печи и запечённые баклажаны. — Благодарю за заказ, время ожидания стейка — двадцать минут. Вам подавать блюда по готовности или все вместе? — она хлопает глазками, смотря на Уолдина, и застенчиво прижимает к груди планшеты с меню. — Все вместе, спасибо. — У Гедеона еë поведение вызывает только брезгливость и отвращение. Девушка исчезает за стойкой, и Хитклиф чувствует, как под столом его слегка гладят по голени носком ботинка. — Не надейся, я не собираюсь ревновать, — опираясь на спинку и закидывая ногу на ногу, Гедеон смотрит в чужие глаза с лёгкой ухмылкой. Где-то в бездне серых глаз он каждый раз находит все обещания и клятвы, которые они никогда не смогут принести. Люмьер, воспитанный в семье католиков, так и не может до конца искоренить в себе эти взгляды. Гедеон атеист, и Люмьер правда пытался прийти к тому же — так легче, да и далеко не со всеми словами католической церкви он согласен, но получается из рук вон плохо. Католический священник может благословить их, но не в рамках бракосочетания. Может, это и к лучшему. Не в этой стране и не в этой жизни. Калечить души любимых — вот главный грех. А Уолдин всю жизнь будет на волоске от смерти. Они почти подрались однажды, и тема была закрыта. Снимая мясо с кости и с удовольствием уничтожая всё, что лежит на тарелке, Люмьер всё ещё думает о вине. Но мысль эту душит. Осторожно отделяя маленькие кусочки, Гедеон макает их в соус, водит по тарелке. Затем снимает с вилки и берëтся уже за овощи. А смотрит на блик от ламп в стекле стакана. — Ты опять размазываешь еду по тарелке, о чëм задумался? — смотря на то, как Хитклиф тратит почти минуту, чтобы вынырнуть из своих мыслей, хочется улыбаться — Не веди себя как моя гувернантка, — голос становится прохладным и недовольным. — Я просто волнуюсь. И могу покормить тебя сам. — Это лицо вызывает иррациональное желание вмазать, чтоб не зубоскалил. — Нет уж, уволь, — всё-таки приступая к еде, шипит Гедеон. Едут в итоге опять в поместье семьи Уолдин. Вообще, стоит быть осторожней, возможно, снять квартиру, где не будет прислуги, кучи глаз и ушей. Если Уильям Хитклиф и не выкинет сына, узнав, то в совет старейшин ему дорога будет закрыта навсегда, это точно. Никогда во главе не встанет «такой» человек. Не в их стране. Люмьер это понимает. А потому стискивает челюсти до боли, кусает щёки с внутренней стороны и бьëт себя по рукам. Блестящая карьера в органах, признание, должность и имя в высшем свете. Вот что ждëт сына героя, погибшего во время переворота. И Гедеон будет до конца своих дней ненавидеть себя, если его чувства станут препятствием для карьеры любимого человека. — Господин Люмьер, добрый вечер, мы рады вас видеть! Господин Гедеон, вы снова у нас, давно вас не было, так чудесно, что вы нашли время, — старшая служанка суетится, рассыпается в комплектах и ненужной лести и улыбается, являя миру пухлые щëчки и ямочки на них. У Люмьера в доме прислуживают две горничных, повариха и садовник. Поместье пусть и большое, но верхние два этажа закрыты за ненадобностью. На первом кухня, обеденный зал, гостиная и бытовые помещения. На втором четыре спальни и два кабинета. Этого более чем достаточно, даже когда в доме гости. И все знают. Но они будут молчать до гроба. Невозможно не знать. Девушки на вопрос, комфортно ли им работать на человека, у которого в спальне ночует мужчина, сказали, что Люмьер Уолдин лучший из тех, на кого они могли бы работать. Хорошая оплата, спокойный дом без детей и шума, никто не бьёт. А личная жизнь господ прислуги не касается. Гедеона они полюбили сразу. Как второго хозяина дома. Спрашивали по утрам: «А что будет господин Гедеон?» или «А господин Гедеон будет к ужину?». В этом доме им спокойно. Оставляя на тумбе у входа в комнату телефон, паспорт и ключи от машины, Гедеон устало падает в кресло рядом с рабочим столом. Рубашка небрежно скинута на стул, туда же летят галстук, запонки и ремень. Только часы Люмьер снимает аккуратно. Берëт с полки коробку из-под них и осторожно убирает. Это подарок. Потягивается, разминая плечи, шею, разгоняя застой в мышцах. И морщится. Старые травмы заживают долго. Особенно шрамы, особенно от ножа. Люмьер вырос, шрам вместе с ним. Кожа на нëм выглядит как вытянутые лоскуты, будто грозит порваться. Наверняка всë болит — вдруг понимает Гедеон. Как он так быстро оказался у сцены? Какое усилие нужно было сделать, чтобы успеть поймать Габи? Опять это чувство благодарности, когда хочется в ноги упасть человеку, чтобы в полной мере показать. — Ляг на кровать. — Расстегивая пуговицы на рукавах и закатывая их к локтям, Гедеон задумчиво оглядывает комнату. Галстук шëлковой лентой опускается рядом с чужим. С расстёгнутыми первыми двумя пуговицами, закатанными рукавами и привычно отстранённым взглядом — да, он слишком хорош. — О чëм задумался? — ложась спиной на кровать, Люмьер морщится снова. И всë-таки они слишком хорошо друг друга знают. — У тебя опять болит шрам, да? — вопрос риторический. Роясь в чужой тумбочке и вытаскивая оттуда тюбики с кремом, Гедеон уже знает ответ. Сам понимает — о своих болячках никто говорить не любит. Подталкивая нерасторопного и слишком разнежившегося Люмьера в бок, заставляя перевернуться, он не церемонится. О, сегодняшний день обязательно отметят в календаре. Желание позаботиться о ком-то в Хитклифе в принципе возникало нечасто. Но делал он это со всей отдачей, независимо от ситуации. Садясь на чужую задницу, чтоб было проще растирать уставшие мышцы, Гедеон не упускает возможность щипнуть парня за бедро. Никто не сопротивляется. Кидая рядом два тюбика, он поудобней упирается ладонями в бугрящиеся мышцами при малейшем движении плечи. Сначала прохладные пальцы в обезболивающем креме касаются шрама. Люмьер тут же вздрагивает и напрягается, хотя знает и эти руки, и человека, но подпускать кого-то так близко к своим увечьям всë равно странно. Прикосновения аккуратные, человек рядом знает, что может причинить боль, и старательно этого избегает. Это всё ещё не укладывается в голове. Окончательно тело расслабляется, когда сильные руки уже в прохладном жирном креме переходят на поясницу, плечи и спину. Люмьер медленно растекается по постели, кайфуя. — Mein Schatz… я тебя люблю. Тебя и твои чудесные руки, — голос тихий из-за подушки, в которую тот утыкается лицом, но Гедеон слышит. И вдруг ловит себя на том, что слишком долго и часто улыбается рядом с этим человеком. Чувствуя, как приятный вес исчезает и Гедеон перекидывает ногу обратно, просто садясь на кровать, Люмьер протестует. Хочется вернуть тёплые прикосновения. — Лежи, пусть впитается. — Сопротивляться чужим рукам, тянущим в горячие объятия, Хитклиф не в состоянии. Лежать на постели в верхней одежде странно. Но почему-то вставать совсем не хочется. День был тяжёлым. Мир продолжает сходить с ума. Устало накрывая чужие руки на своём животе и машинально переплетая пальцы, Гедеон всë глубже проваливается в пучину самобичевания. — Пусти меня в душ. — Поворачиваясь к чужому лицу, он опять находит смотрящие в душу глаза. Хватка на животе становится сильнее. А Люмьер всё продолжает улыбаться. Жалеть чужие ребра — это уже слишком для ледяной королевы. Поэтому, заезжая по ним локтем, не в полную силу, конечно, но всë же, Гедеон остаётся доволен сдавленным хрипом сзади. — Отпусти. — Я могу рассчитывать на продолжение потом? — не перестает мять пальцами чужой живот и поясницу Уолдин, кайфует безумно. — Можешь. — Получив наконец возможность сесть, он всматривается в серую бездну и надеется, что она не затянет. Надеется, что Ницше был не прав. Люмьер выглядит так, будто ему преподнесли величайший подарок. — Не делай вид, что до этого мы держали целибат. — Бездна его всë же милует и отпускает. Целовать лежащего Люмьера удобно. Можно даже держать шаловливые руки, прижав к постели. Это получается очень нечасто. Обычно тем, кого скручивают в неведомые фигуры и не дают даже пальцем пошевелить во время секса, оказывается именно Гедеон. — Прошло три недели. — Одна ладонь всë-таки ускользает и уже сжимает обтянутое брючной тканью бедро. — Всего три. Не смей строить из себя жертву. Я и так слишком часто поддаюсь твоему очарованию, а потом хожу держась за стенку. — Выражение лица напротив, конечно, не меняется. Но Гедеон уже встаëт с постели, намереваясь всё-таки принять душ. — Считаешь меня очаровательным? Mein Schatz, твои слова как мед, текущий мне в уши. — Наблюдать как Гедеон раздевается, пожалуй, можно вечно. Один из вопросов, на которые самому себе не ответить. Что нравится больше: смотреть, как раздевается, или раздевать самому? Люмьер подумает над этим. — Я тебя люблю, придурок. — Дверь ванной комнаты с силой захлопывают с другой стороны, не давая продолжить нести ерунду. Ему стало жарко, как только этот выглядящий как божество мужчина вышел из ванной. Шея горит от поцелуев и засосов. Гедеон прикусывает ключицу и тут же целует вновь. Выйдя из душа спустя почти час, он молча перевернул мужчину на спину и поудобней уселся на сильных бëдрах. Чужое тело трясëт, Люмьер чувствует. Руки, давящие на плечи и не дающие встать, бёдра. Заведëнный до предела, горячий, голый, шикарный. Это лучшее, что когда-либо видел Уолдин. Он сталкивает наконец с постели свои брюки и бельë, чтоб не мешали, и впивается пальцами в молочные бёдра. Гедеон рвано стонет сквозь зубы, когда большая ладонь соединяет их члены вместе, медленно и так мучительно надрачивая. — Убери руки. Я сам, — севший из-за возбуждения, глубоко грудной голос. У Люмьера в животе бабочки начинают трахаться, когда он слышит это. Каждый раз. Движение, два, три — и Гедеон замирает, вцепляясь мужчине в руку. Нет, так слишком быстро. Вжаться красными и мокрыми губами в пахнущую одеколоном с орехами шею. До крови. И никогда не отпускать. Иногда собственные мысли пугают. Люмьер обнимает за поясницу, прижимает к себе и помогает съехать чуть ниже. Проезжаясь членом по чужому животу, Гедеон матерится, закатывая глаза, и чувствует, что ещё пара движений и он кончит. Шальной и горячий, он выпрямляется, устойчивей упираясь в постель, и заводит руку за спину. Лежащий на спине Люмьер хочет это сфотографировать. Он опускается ещё ниже, одной рукой держится за постель, а второй направляет в себя чужой член. — Вау, ты подготовился для меня? — затыкаться кое-кто не планирует даже в постели. Ему не отвечают, и в момент становится так туго и болезненно узко, что в глазах белеет. Люмьер задушенно шипит и не замечает, как его ладонь прижимают к шее двумя руками. Тело напрягается. А мозг отключается лишь на секунду. Платиновые кудри свисают, не давая даже лицо увидеть, не то что глаза. А Люмьер бы хотел. Ещё буквально пара сантиметров, которые в состоянии в себя вместить неподготовленное тело. И одна ладонь сжимается на чужом бедре, а вторая — на горле. Он даже заметить не успевает. Булькающий, хриплый звук выводит из прострации и отвлекает от ощущения, что скоро ему оторвут самое ценное. Теперь Гедеона трясëт не по-детски. И в этот раз Люмьер по-настоящему пугается. Опять. Он так надеялся, что они ушли от вымещения своих страхов, не пережитых эмоций и прочего через постель. Через боль в этой самой постели. Хуëвая это терапия. — Хватит, Гедеон, посмотри на меня, — выходит почти приказ. Отрывая собственную руку от чужой шеи, он уже видит, какого размера завтра там будет гематома. Волосы закрывают обзор, но Люмьер и так знает, что никто на него не смотрит, да и не собирается. Гедеона сложно назвать миниатюрным. Но стягивая с себя и роняя на кровать, Уолдин блокирует его полностью, не давая вернуться к попыткам себе навредить. Наваливаясь всем телом и прижимая чужие руки к груди, Люмьер слышит только неразборчивый мат. Сопротивление пропадает, они замирают в странной позе, переплетаясь конечностями и дыша друг другу в шеи. Винить можно всех и сразу. Орать, пенять на невнимательность, ложь и недоверие. А смысл? Уже проходили. Они лежат так минуту, может, две — держать чужие запястья больше нет смысла. И Люмьер чувствует, как его обнимают за рëбра, мягкий чмок в линию челюсти. Напряжение моментально куда-то пропадает. — Я надеялся, что мы ушли от этого. Ты опять пытаешься наказывать себя моими руками. Mein Schatz, если ты устал, если тебе так плохо, что это получается пережить только через боль, — говори мне об этом до. Я больше всего на свете боюсь сделать тебе слишком больно. — Это нездорово. Они оба понимают. Но Люмьер знает, на что способны собственные руки: сожми сильнее — и можно сломать трахею. — Прости. — Стыдно. Но другого способа справиться с ненавистью к себе и к собственному бессилию он просто не видит. Стоило сказать. Ещё стоя под горячей водой, он чувствовал, как накрывает волна страха. Собственная слабость, невозможность защитить близких. Это душит. Разум понимает, что не всё в наших руках. Есть сила, которой противостоять невозможно. Есть вещи, которые нельзя предотвратить Тело колотит от ненависти к себе. — Я опять всë испортил? — звучит разочарованно и разбито. По-хорошему им бы одеться, успокоиться, поговорить. А ещё лучше, если Гедеон засунет себе в задницу свои страхи и расскажет об этом психотерапевту. — Нет, всё нормально. — Нихуя не нормально, и Люмьер очень надеется, что потом не пожалеет. — Но мы всё равно поговорим об этом. Сейчас всё нормально? — Да, — и это правда. Ни следа от той паники, что не давала дышать. Когда мысли в кучу собрать невозможно. Люмьер чувствует, как его сжимают чужие бëдра. Поцелуй в шею, в ключицу, ещё раз в шею. Это настоящий искуситель. Блять, хочется строить здоровые отношения. И говорить о проблемах вместо… Блять. Чужие пальцы ведут по спине, оставляя фантомное ощущение от ногтей. Где-то в роду Хитклифов явно были кошки. Прохладная рука проходится по плечу, шее и давит на затылок. Гедеону хочется целоваться, желательно, чтоб башка кружилась из-за отсутствия кислорода. Поцелуй выходит глубоким, томным и горячим. Ни перерывов на вдохи, ни слов. Они медленно тонут друг в друге. Люмьер сдвигает их выше на подушках, тянет к себе одну, в шëлковой наволочке, и пропихивает под чужую поясницу. Шея — это, похоже, их общий фетиш. Гедеон откидывает голову в сторону, лишь бы подольше чувствовать жалящие поцелуи и укусы. — Я тебе что, девчонка, подушки под меня пихать? — строить из себя оскорблённую невинность, толкаясь в чужой живот, чтоб хоть как-то сбросить так и не пропавшее возбуждение, получается неубедительно. У Люмьера шикарные пальцы, которые периодически творят такие вещи, что от воспоминаний уже можно кончить. Они везде, щекочут под рëбрами, оглаживают пресс. Пока губы что-то невероятное творят на груди и шее. — Я же не сахарный… Хватит игра- блять. — Кусает. Сучара. Завтра они оба будут в синяках и укусах. Будто без этого их секс перестанет быть животным. Кажется, впервые за время их встреч в постели Гедеон говорит больше своего незатыкающегося парня. Смазку приходится поискать. Она укатилась на пол, когда заведённый до ручки и желающий только поскорее почувствовать физически больше, чем морально, Гедеон скинул еë на волне страсти с кровати. — Не-а, всë, момент проëбан. Сегодня я руковожу процессом. А то завтра и вправду не встанешь… — отвлекаться на смазку не стоило. Потому что в следующую секунду ему в лицо впечатывается подушка. Чужие разговорчики смущают и бесят. Гедеон даже не успевает в полной мере насладиться тем, что наконец стало тихо, когда ему давят на колено, отводя в сторону, и прикусывают кожу на внутренней стороне бедра. Первый палец — это всегда либо больно и странно, либо недостаточно. И сейчас явно недостаточно. Люмьер работает руками не хуже, чем членом. Он почти сразу добавляет второй и умудряется при этом держать левой рукой чужую ногу. У Гедеона они, словно намагниченные, постоянно стремятся друг к другу, видимо, чтобы закрыть ему обзор. Возбуждение моментально концентрируется в нижней части живота. Люмьер как губка впитывает чужое выражение лица, желая навсегда выбить на подкорке мозга закатывающиеся глаза, напряжëнный живот и капризно поджатые губы. Вводя ещё один, он тянет в стороны тугие мышцы и снова вставляет пальцы до конца. Гедеон сжимается до предела, стонет тихо и высоко. Упирается затылком в подушки, дрожа от напряжения, и замирает, когда первые капли спермы стекают по чужому прессу. На это даже смотреть стыдно. Сейчас, чужие пальцы кажутся слишком большими, и ох, блять. Он опять это делает. Медленнее, осторожней, но для чувствительного после оргазма тела и это слегка слишком. Гедеон рассыпается в тяжёлых вздохах и тихом мате сквозь зубы. — Мне их убрать?.. — пальцы давят вниз, не трогая слишком чувствительную сейчас простату, и мягко проминают стенки. — Не смей. — Ощущаются они прямо под горлом. Но так хорошо и правильно, что бесит. Эта сволочь давит большим пальцем на чувствительное место под яйцами и, сука, наслаждается. Таким красным, разбитым и снова возбуждающимся — вот каким Люмьер хочет нарисовать однажды своего мужчину, свою музу и свою любовь. Он научится рисовать ради этого, будет годами писать одного и того же человека в разных позах, ракурсах и ситуациях. Но никому не покажет, никогда. А на смертном одре сожжёт все картины. Только ему позволено это лицезреть. Ему ногтями впиваются в плечо, возвращая в реальность. Пальцы зарываются в волосы и дëргают вниз. Люмьер сейчас простит любую грубость. Гедеон тянется за поцелуем, стонет разбито и сладко, рассыпаясь в руках своего парня от удовольствия, и как он может отказать? Четвёртый только чуть-чуть тянет внешние мышцы. Им уже, если честно, абсолютно похуй на растяжку. Люмьер пару раз добавлял смазку, еë внутри столько, что даже слишком. Она продолжает вытекать, впитываясь в покрывало. Кажется, ещё пара минут возни и кто-нибудь взорвётся. — Заебал… — свой голос во время секса Гедеон не узнаёт, да и в принципе отказывается признавать, что может звучать так. — Сейчас я этим и займусь. — Пальцы медленно выскальзывают, ведут вверх, пачкая всё смазкой, и сжимаются под головкой, начиная мелко ласкать. Второй рукой Уолдин натягивает презерватив. — Блядский боже! — иногда он невыносим. Со своей любовью к долгим прелюдиям, разогреву и ласкам, пока в обморок не грохнешься от перевозбуждения. Это последняя мысль, которую Гедеон в состоянии отследить. — Ты с презервативом в зубах выглядишь отвратительно пошло. Может, и правда. Люмьер частенько вёл себя как противный парень из дешëвого романа. Со своими фразочками и шаблонно глупым флиртом. Единственное, до чего он ещё не додумался, так это называть Гедеона дебильными прозвищами типа «детка», вероятно, просто знает, что за такое ему выбьют нахуй зубы. Передние так точно. И улыбаться станет нечем. Так неудобно, да и хочется иметь возможность вцепиться зубами в подушку. Потому что Гедеон понимает: скорее всего, первым, о чëм он забудет, когда его парень-педант наконец перестанет разводить розовые сопли и возьмëт его, будет то, что нужно вести себя хоть немного тише. Он упирает ладонь в чужую грудь и не без усилий переворачивается на живот. Вот теперь эта подушка и вправду не лишняя. Гедеон поудобней стекает вперёд, слыша сзади довольный стон, видимо, вид определённо ничего. И притягивает к себе ещё одну подушку, ложась на неë грудью. Люмьера опять ведёт как пубертатника. Приходится прикусить язык, чтоб не сморозить лишнего. Он обводит большими пальцами ярко выраженные ямочки на пояснице и целует парня меж лопаток, так красиво взведённых клиньями. Мокро, как и всегда. А ещё горячо и мягко. Он входит до конца медленно и вжимается до упора. А Гедеону кажется, это из него пытаются вытрахать душу. Люмьер давит одной ладонью на поясницу и второй сжимает протянутую к нему руку. Движения сразу глубокие до тошноты и, сука, точные. Кажется, что кончить второй раз за такой короткий промежуток времени будет сложно, но нет. Сложно будет этого не сделать. Гедеон стонет разбито и захлëбывается собственными звуками, когда чужой член внутри двигается иначе или давит сильнее. Вся подушка в слюнях. Сглатывать их просто не получается. Он сжимает чужую руку так, будто пытается оторвать. Хочется не моргать вообще, потому что теряются такие драгоценны секунды. Люмьер сжимает губы в тонкую полоску и хрипло стонет, душа в себе любые звуки. Он хочет слышать только чужой ставший таким высоким голос. Ноги трясëт от напряжения. А кровать, и без того прикрученная к полу, ходит ходуном. Гедеон едва находит в себе силы, чтобы протянуть назад и вторую руку. На этом инициативность кончается. А сзади замирают. — Ручки тебе подержать? — так приторно сладко, что Гедеон буквально слышит эту ухмылку. Он кивает так, что башка чуть не слетает. Ощущение, что они сейчас оба отключатся нахуй от духоты и подскочившего давления. Конечно, Люмьер всë делает по-своему. И нет, намёки он понимает хорошо — научился. Просто характер хуевый. Он тянет парня вверх за локти, отрывая чужую грудь от постели. Пропускает под ним свою руку, а второй помогает закинуть безвольно висящую голову назад. То, как выглядит сейчас Гедеон… Он убьёт за это, всё равно кого, выколет глаза, а потом вгонит нож в живот, медленно вспарывая. Голова совсем пустая. Он сосредоточен только на собственном желании кончить и попытках не отключаться. Глаза слезятся, по спине течёт пот. А тело натянуто, будто струна от скрипки, до предела, ноги трясутся в напряжении, грозясь разъехаться при любом неаккуратном движении. Лëгкие не расширяются для полноценных вдохов, связки пережаты, а мышцы внизу живота горят огнём. Либо кончить, либо уже отключиться от чувствительности и того, насколько раскалено тело. Это всё, о чём молится сейчас Гедеон. Вбивающийся на грани собственного оргазма Люмьер, делает странное движение и чувствует, как утекает мозг и силы, кончая внутрь. Кажется, они финишируют вместе. Гедеон даже не пытается стоять сам, просто наваливается на мужчину и разбито всхлипывает, когда тело в момент становится ватным и, кажется, совсем чужим. Держать двоих сил не останется, и, мягко целуя любимого в плечо, Люмьер вместе с ним медленно стекает на постель. Они обязательно поговорят, но точно не сейчас. Потом, сидя под разными одеялами, чтобы держать дистанцию, но грея друг о друга стопы. Распивая вино из одной бутылки. Они поговорят.