Get out of my head

Наша лестница в небо оказалась расшатанной стремянкой, Годной лишь на то, чтобы достать с антресоли банку. Но я готов был и по ней карабкаться к облакам Назло запретам и закрытым изнутри замкам. Порой казалось, цель близка, скоро доползу. И я с собой тебя звал, но ты оставалась внизу. Поднимала глаза, просила вернуться назад, А я не слезал, все твердил тебе про небеса. Думал, что сам могу решать за двоих людей. Думал, что нам станет лучше от моих идей. И цепляясь за надежду, как за одежду репей, Становился дальше от тебя еще на ступень. Но лестница в небо оказалась расшатанной стремянкой, Годной лишь на то, чтоб достать с антресоли банку. Возьму подмышку, отнесу в кладовку - пусть пылится. Прости за все и, ради Бога, перестань мне сниться.

Выдыхай – Noize MC

***

— Они сдаются? — спрашивает Кларк, не отрывая взгляда от выхода из Горы Везер. Земляне выходят один за другим — закутанные в тонкие одеяла, как в саваны. Кто-то идёт, пошатываясь, кто-то сжимает чужую руку, будто боится, что сейчас растает. — Не торопись, — отвечает Эмерсон, и на его лице появляется тошнотворно самодовольная ухмылка, которую так и хочется стереть кулаком — с хрустом, с хрипом, чтобы перестал скалиться раз и навсегда. У Лексы внутри будто бы дёргается рычаг. Резко, с хрустом. Желание врезать ему по этой идеально симметричной физиономии пульсирует в висках. Зажимается в челюсти. Просится наружу. Кларк продолжает смотреть. Молча. Внимательно. Минуту. Две. Три. Она высчитывает дыхания, щелчки сердца, количество ног, касающихся земли. Смотрит, будто сможет выловить среди потока лиц тех, кто всё ещё значил что-то. Но лица не те. Её люди не идут. В голове будто бы что-то щёлкает — жестко, как затвор. Кларк поворачивает голову к Лексе. Медленно. Плавно. Словно в этот момент всё остальное замирает. — Что ты сделала? — голос тихий, но он трещит по нервам, как лёд по весне. И в нём — не только вопрос. Там выстрел. Там лезвие. Там всё, чего Лекса не хотела слышать от неё. — То, что должна была, — отвечает Лекса, и каждое слово отдается металлом на языке. Горечь поднимается изнутри, медленно, липко. Оседает на нёбе, на зубах. Горечь чужая, горечь отравленная. Горечь, которую нельзя проглотить — можно только запомнить. - Спасла своих людей. Да. Она спасла. Но почему же это теперь звучит как проклятие? Она смотрит в глаза Кларк — в эти бесстыдно открытые, болезненно честные глаза. Голубые, будто небо в те дни, когда веришь, что мир можно починить. В них ещё секунду назад был огонёк — тёплый, хрупкий. Но он гаснет. Прямо на её глазах. Гаснет, как последняя лампочка в заброшенном доме. Вместо света — только пустота. Вместо доверия — что-то ломкое, острое. И обида. И ледяная волна отчуждения, которая медленно заползает между ними, как змея. Лекса хочет. Боже, как она хочет послать всё к чертям. Хочет сорваться, врезать Эмерсону, перерезать ему горло на месте, с криком броситься обратно в Гору и сжечь всё до основания. Сломать правила. Нарушить долг. Выбрать Кларк. Но тело будто заковано в бетон. Язык не двигается. Гортань перехвачена. И всё, что ей остаётся — стоять. Смотреть. Молчать. А Кларк смотрит на неё так, будто в её груди сейчас обрываются тысячи нитей. Как будто всё, что было между ними, исчезает — растворяется в воздухе, как дым от костра, раздуваемый ветром. И от этого взгляда Лексу бросает в холодный пот. Ноги дрожат. Сердце бьётся, как птица, загнанная в ловушку. И впервые за долгое время — настоящая, сковывающая паника просачивается в неё. Потому что этот бой — не против Горы Везер. Этот бой она проиграла. Уже. И боль от этого куда хуже любой раны. — А где мои люди? — спрашивает Кларк, и слова эти звучат не как вопрос, а как приговор. Тихо. Почти шёпотом. Но от этого не менее остро. В груди будто бы колет — коротко, резко, где-то в районе сердца, как будто невидимая игла проколола что-то жизненно важное. — Мне жаль, Кларк, — отвечает Лекса, и каждое слово даётся с боем. — Они не были частью сделки. Хотелось сказать другое. Всё другое. Всё. Хотелось рвануть назад, взять эти слова обратно, отменить реальность, раздавить Эмерсона собственными руками. Но язык — это верёвка, затянутая на горле. Он не слушается. Он только повторяет то, что приказала логика, а не сердце. Кларк не двигается. Смотрит. С этим странным выражением — как будто её осознание догоняет с опозданием, как будто каждое новое слово Лексы долетает до неё, как пуля, застывшая в воздухе. В глазах — непонимание. Немой ужас. Что-то такое, что не должно жить в человеке, которому ты доверяла. А Лекса отворачивается. Потому что больше не может. Потому что если она продолжит смотреть, то рухнет. Она делает шаг к Эмерсону. Без единого слова разрезает верёвки на его запястьях. Острым, как её собственные решения, движением. — Вы сделали правильный выбор, Командующая, — говорит он, потирая запястья. Улыбка мерзкая, как плесень на хлебе. Он разворачивается и исчезает в Горе — как будто всё это было частью хорошо спланированного театра. Как будто они только что сыграли свою сцену. — Что происходит? — Линкольн подходит сзади, и в голосе его — тревога. Он смотрит на Кларк, но она будто не слышит. Она стоит, словно прибитая к земле. — Твоя Командующая заключила сделку, — отвечает она, не поворачивая головы. Голос — ледяной. Твёрдый. Ни на йоту не дрожит. Она смотрит на Лексу, не моргая. И на лице у неё — ничего. Абсолютно ничего. Пустота — идеальная маска. Такая же, как у Лексы. Только эта пустота — как шрам, который уже не заживает. — А как же пленники с Ковчега? — спрашивает Линкольн. Он всё ещё не до конца понимает, всё ещё надеется. Он — один из немногих, кто ещё способен на это. Но Лекса не отвечает ему. Она смотрит на Кларк. Только на неё. И видит, как в тех глазах копится боль. Слёзы поднимаются к самому краю, но не падают. Застывают. Дерутся за право быть выпущенными наружу. И от этого становится только хуже. В сто раз. В тысячу. Потому что Кларк, которая молчит, — это самое страшное, что может быть. — Их убьют, — говорит Кларк, и голос у неё теперь совсем тихий, но каждое слово — как наждак по коже. — Но тебе ведь плевать, верно? — Мне не плевать, Кларк, — и это, чёрт возьми, правда. Столько правды, что она жжёт горло, как огонь. — Но я поступила так, потому что руководствовалась разумом, а не сердцем, — продолжает Лекса. И это тоже правда. Тупая, сухая, беспощадная. «Да, но теперь твоё сердце вот-вот разобьётся на части от боли, с которой ты не можешь справиться, не так ли?» — шепчет голос в голове. Эхо неумолимое. Стучится в череп, будто хочет выбраться наружу, разорвать изнутри. Тело, как и всегда, подчиняется долгу. Говорит, движется, дышит — по плану, по инструкции. А внутри уже ничего нет. Только холод. Только звенящая пустота. — В первую очередь я должна была спасти своих людей, — выдавливает Лекса. Но в этот раз голос предательски дрожит. — Прошу, не делай этого, — шепчет Кларк. Почти не слышно. Слёзы на грани. Губы дрожат. Всё в ней — на грани. На краю обрыва. И Лекса знает. Чувствует. Стоит ей сказать ещё хоть слово — и она потеряет её. Не как союзника. Как человека. Как кого-то, кто смотрел на неё, будто она может быть больше, чем Командующая. — Командующая, не надо. Позвольте нам сразиться, — голос Линкольна твёрдый, но всё же с мольбой. И, может быть, это неправильно, но Лекса благодарна ему. Почти. Хоть на секунду, хоть на вдох — за то, что ей теперь не нужно смотреть в эти синие, слишком честные глаза, в которых всё ещё живёт надежда. Та самая надежда, которую она только что убила. — Нет, — отвечает Лекса, и слова звучат, как стальной нож, вонзающийся в плоть. — Дело сделано. Сразу же — тяжёлый скрежет. Дверь в Гору Везер захлопывается, как клетка, как приговор, как последнее слово в присяге, которую она никогда не хотела произносить. Щелчок замка отдаётся в голове гулом, как выстрел. — Tromon op klin, — говорит она. Голос ровный. Безжизненный. Она даже не узнаёт его. Кажется, что это не она сейчас отдала приказ. Это голос Командующей. Той, что умеет принимать решения. Той, кто умеет убивать — не дрогнув, не споткнувшись, не потеряв лица. Её люди начинают отступать. Ни один не задаёт вопрос. Потому что так заведено: приказы не обсуждаются. Скайкру в замешательстве. Кто-то хватает кого-то за плечи, кто-то выкрикивает имена тех, кто остался в Горе, а кто-то просто стоит — как истукан, как свидетель катастрофы, которого забыли предупредить заранее. Но Линкольн не двигается. Он всё ещё здесь. Всё ещё смотрит. И тогда Лекса поворачивается к нему. — Ты тоже, — говорит она. Глухо. Словно повторяет чужие фразы, которые уже слышала. — Наши люди свободны. Таковы условия. Каждое слово — как подшитая внутрь кожи заноза. Они не для Линкольна. Эти слова — для неё. Чтобы не сломаться. Чтобы не закричать. Чтобы не побежать обратно. — Их убьют, — шепчет Линкольн. — Позвольте мне помочь им. Если бы ты знал, как я хочу этого, Линкольн, — думает Лекса. Но губы не шевелятся. Сердце вжимается в грудную клетку, как пугливая птица. — Grona kom emo, — бросает она, на тригидасленге, и её стражи уже тянутся к Линкольну. Его глаза — полные немого укора. Глухая трещина пробегает по воздуху между ними. Лекса чувствует её физически. Как будто треснула броня, которую она надевала с самого детства. Но ей всё равно. На него. На его разочарование. На то, как он будет смотреть на неё потом. Но не на Кларк. Лекса разворачивается. И вот они — глаза. Голубые. Глубокие. Полные слёз. Полные боли, которую невозможно вычеркнуть. Глаза, в которых до самого последнего мига жила вера в неё. Кларк стоит. Не говорит. Не двигается. Лишь слёзы бегут по щекам, и Лекса видит, как эта вода размывает то, что между ними было. Строенное в тишине. В ночах. В боли и доверии. Всё это рушится — медленно, мучительно, навсегда. Она должна уйти. Ей надо уйти. — Может, мы встретимся вновь, — произносит Лекса, и голос её едва слышен. Почти не дрожит. Потом она поворачивается. И уходит. Лекса просыпается резко, будто подстреленная. Садится рывком, не понимая — здесь ли она или снова там. Дыхание рваное, словно воздух в этой комнате стал слишком тяжёлым, слишком густым, как будто ею кто-то дышит в ответ. Виски пульсируют. По лбу скатываются капли — ледяные, противные, липкие. Пот. Или слёзы. Кто разберёт. — Чёрт… — сипит Лекса, почти беззвучно, словно это слово может как-то вытащить её обратно в реальность. — Блядь… Блядь… Блядь… Каждое слово — как пытка. Шепот рвётся сквозь зубы, глухо. Она хватает себя за волосы, сжимает, оттягивает — больно, до жжения в коже, до онемения в пальцах. Бессмысленный, почти детский жест, который всё равно не приносит облегчения. Только ещё больше тянет назад, в пустоту. Сон опять тот же. Всё повторяется. Он не меняется, не отпускает. Уже три месяца. Три чёртовых месяца. Почти каждую ночь Лекса просыпается в луже собственного пота и с вкусом железа во рту, будто от укушенного языка. Один и тот же кошмар: голубые глаза, наполненные болью, не умирающей, не исчезающей. Предательство, повторённое снова и снова. Ловушка, в которую она сама себя загнала. Петля, которую затянула собственными руками. Командующим не положено чувствовать вину. Им не положено плакать во сне, шептать чужое имя, просыпаться с ощущением, будто их душу выжали до последней капли. Но Лекса — уже не только Командующая. Не сейчас. Не когда осталась наедине с этим: с памятью, с призраком, с проклятием в лице девушки с небом в глазах. Днём она ещё держится. Привычка, наточенная годами. Советы, споры, решения, протоколы — это её броня. Это её фронт. Она сражается, как всегда. Чётко. Холодно. Без колебаний. Но как только за ней закрываются двери комнаты, всё рушится. Как будто весь фасад трескается, и из каждой щели ползёт тьма. Мысли — навязчивые, зловонные, липкие — начинают жужжать. Сначала тихо. Потом громче. Потом гулко, как набат в голове. Они въелись под кожу. Врастили когти в кости. Лекса пытается их игнорировать — безрезультатно. Контроль. То, чем она всегда гордилась. То, что держало её в живых. Он сломан. Поломан, как старый механизм, у которого вырвали важную шестерёнку, без которой всё остальное больше не работает. Она не знает, что это за шестерёнка. Или кто. Но тело знает. Сердце знает. И когда наступает ночь, всё повторяется. Она снова на том поле, снова рядом с закрывающейся дверью, снова слышит, как затвор захлопывается, как умирает взгляд в глазах Кларк. И снова просыпается с одной и той же мольбой: — Уйди… Уйди… Оставь меня в покое… Вылезь из моей головы… Шёпот, дрожащий, изломанный. Беззвучная просьба, обращённая в пустоту. Но пустота не отвечает. Кларк остаётся. Она не выходит. Не уходит. Не умирает. Каждую ночь Лекса возвращается туда. Каждую ночь проживает это снова. Каждую ночь — ломается чуть больше, чем в прошлую. И казалось бы — должно было стать легче. Ведь люди не зря твердят: повторяй одно и то же снова и снова, и со временем начнёшь в это верить. Мозг привыкнет. Примет. Перепишет воспоминания, вытеснит боль. Превратит в выжженное поле то, что когда-то было живым. Но Лекса не могла. Просто не могла. Слова, произнесённые в ту ночь, — те, что она заставила себя сказать, будто клинок воткнула собственноручно, — возвращались к ней снова и снова. Не затихали. Не теряли остроты. Наоборот. Каждое повторение делало только хуже. Словно внутренности вырезали заново — с новой силой, с новой точностью. Эти фразы становились цепями, стягивающими горло, разрывающими грудную клетку изнутри. Вина, которую она должна была заглушить, только разрасталась, укоренялась, врастала под кожу и ломала изнутри. Всё, что она выстраивала — маски, роль, броню — рушилось под её собственной тяжестью. Оставалось только сердце, обнажённое и дрожащие пальцы, закрывающие лицо. Рациональность не спасала. Холодный ум, который всегда выручал в бою, теперь был тем самым ножом, что вспарывал снова и снова. Она больше не просила Кларк уйти. Не выгоняла, не спорила с её образом в своей голове, не пыталась заглушить воспоминания. Это было бесполезно. Теперь Лекса шептала другие слова — тише, надтреснутым голосом, таким, каким говорят во сне или перед смертью. — Прости… Прости, прости, прости меня, Кларк… — голос её дрожал, почти срывался, а пальцы сжимались на лице до боли в суставах. Она знала, что Кларк её не услышит. Знала, что не простит. И знала, что, возможно, не должна. Но всё равно просила. Потому что эти извинения были последним, что у неё оставалось. Последней надеждой, слабым огоньком в распадающемся мире, который она когда-то сама выбрала разрушить.

***

Лекса стояла на балконе зала переговоров, высоко над городом, который раскинулся у её ног — город, что она строила год за годом, медленно и тщательно, как скульптор, высекающий из камня идеальный образ. Каждый камень, каждый дом, каждую улицу она знала и ценила, и сейчас ей нельзя было не гордиться: здесь, в этом городе, наконец, царил мир. Но в её груди, где-то глубоко внутри, всё равно остро кололось — боль, едва уловимая, но постоянная. Лекса снова игнорировала этот укол, будто он был пустяком. — Хеда, — голос прервал её мысли. Она обернулась и увидела Сиона, своего разведчика. Мужчина, выпрямляя спину, почтительно опустился перед ней на одно колено, склоняя голову. — Встань, Сион, — твёрдо сказала Лекса, и он безоговорочно подчинился, поднявшись. — Ты с новостями? Он коротко кивнул, и в воздухе повисла тишина, будто сам город задержал дыхание. — Да, Хеда. Это касается Ванхеды, — произнёс Сион, и Лексу пробила дрожь. Но она осталась неподвижна, лишь нахмурила брови, собрав всю волю в кулак. — Говори, — приказала она, голос её прозвучал ровно, без дрожи. — Азгеда начала охоту на Командующую смертью, — слова тяжело упали в её сознание, эхом отдаваясь звонким звуком в ушах. — Королева Ниа назначила награду за её голову. Нет. Нет, нет, нет — это не может быть правдой. Не должно было случиться. Лекса знала — она должна была это предвидеть, должна была догадаться, что Ниа не заставит себя ждать. Но погрязшая в собственных страхах и боли, в отчаянии, она забыла. Забыла о самой главной опасности. Голос в голове, холодный и безжалостный, звучал вновь: «Вот что случается, когда даёшь волю эмоциям, Лекса. Любовь — это слабость. Ты это знаешь.» Она нервно сглотнула, стараясь прогнать эти слова прочь. Сейчас не время корить себя. Сейчас нужно действовать, найти Кларк. Она не позволит повторения той страшной ошибки — того, что случилось с Костией. Никогда больше. Не опять. — Найдите и приведите мне Ванхеду! — выдала приказ Лекса, и в её голосе не было ни тени сомнения. — Ледяная Королева не должна добраться до неё. Сион кивнул и молча ушёл. Лекса опустилась на свой трон, прижала ладони к лицу, затем прикрыла глаза. Кларк найдётся, — повторяла она себе как мантру. — Она должна найтись. Иначе… иначе этот мир, этот мир, который Лекса строила так долго, рухнет навсегда.