В тени сосны тает тень бамбука

      На крыши поместья опустился поздний вечер, но сон не подчинил себе томящееся сердце Уёна. Он узнал голос за бумажной дверью и теперь жадно вглядывается в тень её хозяина. Как же давно он его не слышал. Ловя каждое слово, волнительно трепещет, словно дым курильницы, подхваченный ветром.       — Вам не дозволено видеться сейчас с господином Чоном, — пожилой мужчина преграждает собой путь статной фигуре в дворянском ханбоке.       — А господин Чону об этом ведомо?       — Разумеется.        — И он не против этого?       — Именно это я и сказал вам ранее. Он не желает вас видеть.       — Довольно прекословий, — его тон сух и сдержан, но взгляд холодеет зимним ветром, — мне известно, что он за мной посылал.        Сан хочет сделать шаг к двери, но сутулая фигура слуги вновь не даёт ему ступить.       — Я обязан исполнять приказы правящей семьи, а не слуг, счетших себя достаточно хитроумными для козней.        — Вы — учитель, а не лекарь. В ваших услугах сейчас нет нужды.       — Доброе слово и приятная беседа помогут пилюлям выполнить свою работу.        Наклонившись ближе, Сан понижает голос:       — Он ведь нас слышит. Пустите же. На себя гнев кличете.       Слуга отступает. В этот раз Сан сам удерживается от того, чтобы отодвинуть дверь в сторону:       — Или есть иная причина, почему Вы так себя ведёте?       — Ваше присутствие существенно влияет на жизненные устремления молодого господина. Я бы сказал, пагубно.       — А для этого необходимо ваше одобрение? — теперь Сан закрывает своей спиной дверь в покои Уёна. — Мне вверили наставничество над ним. Вам — подавать чай и следить за чистотой покоев. Так ступайте же и согрейте воду.       Старик Тэук удаляется, скрежеща что-то зубами, но Сан не смотрит ему вслед. Его взгляд — на юном господине. Всего мгновение, и он на коленях подле его ложа.       Уён явно довольствуется тем, что недавно слышали его уши и тем, что теперь видят его глаза. Холод одинокой постели тает от луча улыбки, резво лёгшей на его губы.       — Как вы, молодой господин?       — Наконец-то ты пришёл справиться обо мне.       — Прошу прощения. Я не ожидал встретить противоборства.       — Он говорил мне, что ты не желаешь проводить и дня в поместье без оплаты. Глупый старец.       — Он хочет для тебя лучшего. По-своему. Ваш род — не чиновничий, поэтому он хочет видеть в его главе воина. Он ведь не знает. Не сердись.       — Если ты так велишь, сонсенним…       Поднимается с циновки, чтобы заключить Сана в объятья, но тот укладывает своего ученика обратно. В касании столько пламени, сколько никому не позволено иметь. Будоражит Уёна и тем.       — Сначала отошли Тэука, — поучает даже сейчас.       — Опрометчиво, прости, — виноватый кивок, — но лишь оттого, что истомился по тебе. Хочешь вина?       — Не нужно. Питьё для одного старый лис точно отравит.        — Останешься, пока я не усну?       — Как я могу поступить иначе, — он наклоняется к его уху и касается талии рукой, — дорогой.       — Что я слышу? Дорогой? Не вишня в первом расцвете, не алый клён, обожжённый закатом? Я не грежу? Неужели так истосковался?       — Да. Тише, — эти слова предшествуют шагам за дверью.       Две пары глаз цепко следят за движениями слуги, пока он разливает чай. Уён сжал губы, готовый отчитать назойливого старика за любую оплошность. К его сожалению, он справился безупречно.       — Оставь нас.       — Господин…       — Твоя забота подобна моксе, Тэук. Сначала греет, а потом жжёт.        Тот с сожалением замечает:       — Ваши слова разят всё острее, юный господин. Господин Чхве прекрасно справляется с вашим обучением. Рука янбана не потеряла твёрдости.       — Благодарю, — глотает насмешку, не теряя спокойствия, — похвала от вас особенно дорога моему сердцу, — произнеся это, Сан поворачивается к слуге спиной, чтобы передать чашку Уёну. Выказывает ровно столько пренебрежения, сколько можно, не нарушив правил приличия.       Пока дверь закрывается слишком уж медленно, на лице Сана, от неё отвёрнутом, уже разливаются краски предвкушения. Уёну трудно не зардеться багрецом в ответ.       Отставив чашку в сторону, Сан, размеренно и твёрдо, словно перед боем, снимает свой кат и развязывает пояс турумаги. Одного этого вида Уёну достаточно, чтобы позабытое тепло начало наполнять его голодной сладостью, начиная разливаться с живота. Он так скучал. Украшенное пионами покрывало не скроет, как он свёл ноги, любуясь своим статным учителем в свете одинокой свечи.        — Порой меня лихорадило так, — говорит Уён тихо, — что я видел непристойные сны. Но мне не с кем было этим поделиться. Они были с тобой.       — Что вы такое говорите… — Сан снимает расшитый сосновыми ветвями халат, а затем бережно его складывает.       — Во снах проливается свет на самые потаённые уголки души. И они заполнены лишь мыслями о тебе.       — Мне это льстит, — ложится рядом, поверх покрывала, порывисто хватает холодную ладонь, — ты же меня перепугал страшно. Весь уезд боится потерять своего молодого господина.        Пальцы подхватывают подбородок Уёна. Беспокойство, скрытое за дерзостью.       — … и я больше всех.        — Этому не бывать, — прижавшись к шёлку его рубахи, решительно заявляет Уён.       — Читал что-нибудь? — спрашивает так внезапно и пытливо, будто неспроста.       — Многое. Дни сейчас — пустые и длинные. Но без тебя ничего не нравится.       — И что же, мне до старости тебе читать? Все вокруг станут думать, что ты на самом деле неграмотен, а я — дурной учитель-самозванец.       — Но сейчас-то ты мне почитаешь? Или откажешь больному?       — Я не посмел бы.       Подобрав его лицо в свои ладони, коротко целует. Осторожничает, ступает величаво, но и опасливо, словно тигр, сошедший с горы.        — Сними чогори или позволь мне… — оторвав губы, просит Уён. Его пальцы уже пробрались далеко за ворот.       — Лишь распахну.       Не отрывая взгляда, ослабляет пояс. Позволяет Уёну заглянуть за нижнюю рубаху.       Его Сан. Грозный на вид, но трепетный сердцем. Великодушный, но не безвольный. Утративший статус, но не достоинство. Чтящий правила рьяно, но нарушавший их раз за разом. Ради него. Чтобы коснуться его губ, поселить на них улыбку или стон. Столько противоречивой силы прямо сейчас перед ним, и ему бы попросту не рассыпаться от растерянности. То было не смущение, а неверие, что такие люди бывают. И ему посчастливилось встретить подобного на своём пути, и даже льнуть к нему в постели. Будто Уён — вольное курчавое облако, которое зацепилось за вершину горы и осталось подле, найдя в ней опору от ветра.       Мысли трепыхались в восторженной горячке от прикосновений к его телу. Островок обнажённой кожи волновал самым странным образом: литые мышцы хотелось искусать и тут же за ними укрыться.       Будто услышав зов его мыслей, Сан накрывает Уёна собой и укладывает на спину. Начинает исполнять обещанное у самого уха, пока пальцы крадутся к основанию шеи:       — Лёгкий ветер у ворот       Подхватил край ханбока —       Сползла, как шёлковая змея,        Твоя белая одежда.        Вторя своим словам, приподнимает край сокчогори. Ведёт его вверх неспешно, подставляя кожу Уёна ночной прохладе, вынуждая бутоны сосцов встрепенуться. Пока всё вокруг замерло в обманчивом ночном покое, лишь голос Сана тихим ручейком лился под музыку дыхания рядом с ним:       — Узел на поясе — от зова сороки —        Упал, как осенний лист.        Дыхание робкое       Согревает тишину.        Отстранившись от лица Уёна, пальцами занимает впадины меж выступающих рёбер. Прикладывает немного силы и припадает поцелуем к шёлковой коже. Лелеет запах его тела, прятавшийся за горькими травами и въедливыми благовониями. Так пахнет совершенство. Ничто, из того, что он делает, не может считаться поруганием. Этого не может быть.       Волосы Уёна ниспадают, словно ветви глицинии. Сан оглядывает его лицо, его прелестные бёдра, тонкие запястья... Они не должны видеть грязи казарм и терпеть лишения, их нужно усыпать поцелуями, не касаться ничем, твёрже губ: ни жёстким седлом, ни тяжёлыми наручами.       — Тростник, расколотый ветром,        Накрывает тёплый туман,        А дикая слива меж камней        Отдаётся на милость росы.        — Я не знаю этого стихотворения. Откуда оно… — позволяет себе прервать Сана. Это слишком откровенно, слишком знакомо чувственно, такому не учат и не потребуют на экзамене. Что он ему читает?        — Не знаешь. Я его только закончил. Дослушай, пожалуйста, — выдыхает клубы шёпота у его груди.       Ни слова не успело упорхнуть с губ Уёна, чтобы восхититься этим, как его тело встрепенулось от нежданного касания. Ладонь Сана миновала натянутое тетивой тело и нырнула под пояс сокпаджи, где ему уже благоволила влага. Его поцелуи, обжигающие и бесшумные, как само пламя, своими следами множили узоры на поблекшей от хвори коже, пока пальцы рисовали свою картину несколько ниже.        — Лунный лик на глади пруда —        Если провести по нему пальцем,        Задрожит и рассмеётся,        Но не исчезнет.        Песчинки в свете звёзд       Скользят под ногами —        Исчезают в воде        Следы-самоцветы.        Сан не позволял себе многого, только неспешно блуждал вдоль доказательств его собственной желанности: Уён льстил ему, не говоря и слова, млел исступлённо. Что-то в его взгляде переменилось, и он стал смотреть глубже и пустее одновременно.       Сейчас он наполнен трепетом до самых краёв, всякое движение Сана рябью расходится по его телу, делает лицо всё отрешённее. Сан имел намерение переполнить эту чашу. Немногим позже. А пока он лишь делает свои слова чуть слаще, пока пальцы прогуливаются вдоль снедаемых благостью лепестков.       — Песня флейты,        Затерянная в шуме водопада...        То ли доносится издалека,        То ли рождается внутри.        На дне ущелья        Два ручья сливаются,        Но глазу виден один —        Тайна скрыта под водой.        В тени сосны        Тает тень бамбука —        Никто не различит,        Где начало, где конец.        То, что Сан распалял истому внизу его живота, было донельзя сладостно. Но то, что он говорил, побуждало душу Уёна расстаться с телом и перенестись в грудь Сана. Он понимал, по-настоящему понимал, о чём он говорит сейчас, минуя скрывавшие истинную суть метафоры, обычно постылые ему. Теперь же ему хочется услышать, в чём ещё тонкому взору Сана видится он, они вдвоём. Он говорит словами, использованными десятками других поэтов, образами, которым сотни лет, но Уён не видит в этих строках никого, кроме них.       Как искусно он переплетал свой сказ с действиями, будто сочиняет его прямо сейчас. Говорит о воде и касается его лона, подобно ветру из своих стихов стянул за собой его одежду. Уверял его в сохранности тайны их сегодняшней встречи, тайны их близости и той тайны, до которой дотрагивается прямо сейчас…       Вряд ли Уён сможет ответить столь же изящно, но разве нужно себя за это корить? Срывая подлый вьюн сомнений со своих мыслей, Уён позволяет его словам вновь пронзать сердце. Сейчас ласка Сана совсем невесома, но одного его присутствия здесь, рядом, достаточно, чтобы всё разом лишилось смысла и вмиг обрело его снова.       — Талый снег с лепестков магнолии,        Собираю каплями на пальцы,       Шёпот клятвы тихо ложится        На горящий очаг груди.        Сан повторяет отнятым пальцем очертания своих губ и проводит языком следом. Теперь на его устах теплится медвяная терпкость. В его отсутствие Уён нетерпеливо сводит колени. Его тело сейчас такое искреннее, что взглядом Сана овладевает завороженное любование. По-домашнему собранные волосы потеряли тот немногий порядок, который им придали, губы распахнулись, переняв дыхание на себя. Сан уже и позабыл, что намеревался сделать, застыв перед страждущим по нему любимым.       Лишь следующая строфа вертелась у него на языке, ведя за собой, дёргая за рукав его распахнутой рубахи. И её непременно нужно произнести подле лица Уёна. Не упустить и тени взгляда, накрыть его губы своими, как только он этого пожелает.       — Раздув угли бережно,       Стану дымом, что вьётся вверх,       Так луна не обожжётся,       Покровительница верная.        А когда пламя станет тлеющим,       Наши тени сольются        С узором на бумажных стенах,        Как чернильный пейзаж.        Сан берёт его лицо в свои ладони. Их носы соприкасаются.       — И даже если реки        Уведут наши следы —        Под землёй наши корни        Пьют из одного источника.        Произнесённые вслух, слова имеют совсем другой вес, нежели нанесённые кистью или попросту задуманные. Так и сейчас, они вдруг заполнили собой все покои, легли мягким сугробом после разбушевавшейся метели. Что то было? Клятва, притча, пророчество?       Так или иначе, ради этого Сан истязал свой разум бессонными ночами, сидел за столом до рассветных песен кукушек и мухоловок, до перепачканных тушью рукавов и затуманенного взора. Перебирал все известные ему слова, чтобы накрыть безмолвием.       — Очень… красиво… — еле шепчет Уён, обомлев.       — То, что в моём сердце, всё равно краше. Никакие слова не смогут этого передать. Но я постараюсь найти путь.       Покрывало сдвинуто в сторону, что заставило Уёна вздрогнуть.        — Постарайся быть тише.       — Я найду для нас место, где смогу во всеуслышание наслаждаться твоей любовью, — обретя твёрдость в голосе, отвечает Уён, пока Сан освобождает его от ранее приспущенных одежд.       — Не сомневаюсь. Но не сейчас.       Не дожидаясь его, Уён сам позволяет своим коленям разойтись. Нагим он ещё прекраснее. Он его ждёт. Тёплые поцелуи выводят извилистые тропки к средоточию его чувственности, пока руки Сана находят себе обитель, обвив основания его бёдер, словно там им и место. Томная влага встречает его уста, когда он прикасается к нему.        Поначалу он лишь проводит языком по губам, словно пробирается к сердцевине цветка, лаская сперва его лепестки. Не размыкая их, целует скромно, благодарно. Прижимает выглядывающий островок нежно карминовой кожи, борясь с желанием оттянуть его на себя. Внутри него постоянно скребётся зверь, точит когти о его терпение, но сейчас особенно сильно хотелось его унять. Истомленный разлукой, которая невесть когда прекратится, Уён заслуживал к себе самой бережной чуткости, на которую Сан был только способен.       Выводит несколько коротких черт, прежде чем нырнуть языком в сочащуюся мёдом складку.        — Ты написал что-то? — еле слышно спрашивает Уён, проведя по его лбу ладонью. Тот покрылся испариной.       — Возможно.        Не может не усмехнуться в ответ. Поэт даже во блуде остаётся поэтом.       Сейчас Уён — трепетный и хрупкий цветок в его руках, зависящий от каждого его движения. А Сан и рад иступлять своего господина, дарить безвозмездное блаженство, припав к его пылающему естеству. Вкушать его желание и стараться выразить столько нежности, сколько он мог. Его язык был горазд не только на слова, которые он говорил. Многое говорить и не позволялось.       Ему было боязно сказаться слишком напористым или, наоборот, недостаточно страстным, причинить боль. Поэтому он старался внимать каждому выдоху, каждому содроганию. Когда тело Уёна пускалось путанными волнами ему навстречу, он понимал, что делает всё верно, продолжая творить языком своё немое признание.       Позволяет себе втянуть немного воздуха, удерживая мечущийся стан Уёна на месте, сжатыми губами пощипывает складки кожи, подобные бархатистым пионам, среди которых он спит. Обретя смелость, дразнит жемчужину, вяжет языком банты из шёлковых лент.       Подушечка пальца ложится на бугорок нежной плоти. Он наконец достиг сердцевины своей трепетной магнолии. Мышцы под руками Сана однократно сжались, но затем снова расслабленно ему доверились.       — Пожалуйста… Сан… — Уён не в состоянии выдохнуть до конца: под лаской живот сам втягивается, запирая воздух в клети.       Прикусывает рукав сокчогори и полностью опускает вес своих ног на Сана. Его грудь вздымается беспорядочно, терзается стонами, которым суждено так и остаться в плену. Он прикрывает глаза и отводит голову в сторону, не в силах больше смотреть, как отражение свечного пламени пляшет по качающейся во мраке шпильке в пучке Сана.       Ему не нужно было быть исключительно талантливым в каллиграфии, чтобы выводить круг за кругом. Уён перестаёт подаваться назад, а значит, скоро их долгожданная встреча сделается ещё приятнее. Сану совестно, что Уён вынужден молчать. Он хотел бы услышать его ответ. Это стало бы его стихом.       — Я хочу, чтобы ты остался, — шепчет Уён, пока лоскут смоченной ткани блуждает меж его влажных бёдер, — скажу, что ты случайно выпил моё лекарство, и сон тебя сморил.        — Не надо, Уён.        Всё ещё слабые пальцы цепляются за его широкие рукава в упрямой попытке возразить.       — Послушай, что я скажу. Когда тебе станет немного лучше, лекарь сможет отправить тебя к морю, поправлять здоровье. Я узнаю, где ты остановишься, и приеду следом. Тэука с тобой не отправят. Позабочусь.       Не освободившийся от неги, Уён слушает вполуха.       — Будем спать, слушая шум прибоя. Я прочитаю тебе много стихов. И ты будешь крепнуть, вдали от интриг и пересудов о зачислении в войско, — говоря о неприятном всё так же мягко, надевает исподнее господина обратно, а вслед за ним и сокпаджи. Тело Уёна сделалось совсем тяжёлым, качалось лодкой на волнах, и у пристани её держал только голос Сана, доносившийся с берега.       — Может, моя чахлость — подарок судьбы, чтобы мы не разлучились? — без должной печали спрашивает Уён скрипучим шёпотом.        — Мне бы не хотелось думать, что тебе приходится платить за нашу близость, — чарка с водой оказывается у иссохшихся губ.       Уён приподнимается и неспешно глотает воду, позволяя себя поить. Не держит ни чаши, ни своего тела.        — У тебя глаза еле размыкаются, — сдержанно посмеиваясь, замечает Сан.       — Хочу смотреть, пока могу.        — Несносный господин, — улыбка превращает его глаза в штрихи кисти.       — Влюблённый господин, — бормочет Уён, поворачиваясь со спины на бок.        Сан ещё раз поправляет его одеяние под покрывалом и неспешно гладит щеку. Скоро его пост здесь сменит лунный свет.        Чувствуя подступающую к языку горечь разлуки, Уён тихо шепчет, согревая дыханием пальцы Сана:       — И даже если реки уведут наши следы, под землёй наши корни пьют из одного источника…       — Ты запомнил… — не в силах скрыть порыва радости, он целует уголок его губ.       — Лишь последние строки. Остальное тебе придётся прочитать мне ещё раз.        — Сколько пожелаешь.