Объятия

Новосибирск сидел, чуть сгорбившись, над столом с запущенными в волосы руками. Ноутбук рядом с ним гудел, а звук раздражал. В голове кроме него ничего не было. Все мысли ушли и в голову больше не приходят. Остались только неприятное чувство опустощения и безразличия, и тяжесть в теле. Сибирякову и до этого было без разницы на многие вещи, но это ощущалось не так. Тогда было простое игнорирование объекта раздражения, пока в голове строились хоть какие-то мысли в попытках сдерживать себя. Сейчас же, смотря на все тот же объект, хочется просто выключить у него звук и не слушать. Вернуться в тот рабочий поток, заняться своими делами, продолжать выполнять свою работу, только бы никто не отвлекал. Коля считает, что делает недостаточно. Если сократить время на отдых, то можно вписать в график ещё несколько дел. Вот обедом можно пренебречь, он все равно хорошо завтракает, и запаса энергии должно хватить до четырёх часов вечера. За эти двадцать минут можно написать ещё несколько страниц с отчетом, а потом спокойно ехать в Академгородок, не боясь чего-то не успеть. Он убирает руки и делает глубокий вдох. Пальцы вновь стучат по клавиатуре, и в голову теперь отдает ещё и звук клавиш. Голова почему-то начинает кружиться. Недостаток кислорода? Окно ведь давно открыто. Время половина шестого и по планам на день нужно написать ещё анализ по двум научным работам. Сибиряков снова не успевает. Почему у него всегда всё идёт так плохо? Нет, нельзя поддаваться эмоциям. Он тогда потратит ещё больше драгоценного времени. На часах семь. Сибиряков снял очки и положил их рядом с клавиатурой. Глаза начали терять фокус, а значит, нужно сделать разминку. Затем ещё час работы и домой. Вверх, вниз. Вправо, влево. Круговые движения. Теперь в обратную сторону. Поморгать. Зажмуриться. От одного края до другого. Коля надевает очки обратно и теперь видит ошибку. Он пытается её исправить, но ноутбук просто выключается. Перегрелся. Коля тоже начинает медленно закипать, а в груди бешено бьётся сердце. Ладони прикрывают глаза под очками, отчего те лезут наверх и цепляются за волосы пока ещё не почувствовавшего это Сибирякова. В дверь кто-то негромко стучит и, не получая никакой ответной реакции, заходит. Николай пытается придать себе приличный вид, но очки сильнее запутаваются в коротких волосах. Тело пронизывает дрожь от попыток унять все, что копится внутри. – Знал, что ты все ещё здесь, – звучит голос Ангарского. Сибиряков в это время пытается аккуратно освободить очки, пока руки немного трясет, но часть волос все равно остаётся между дужек. Вот черт. Дугар пристраивается в кресло напротив. Коля вздыхает и, наконец, смотрит на нежданного гостя. – Собрание только завтра. Почему ты приехал так рано? – Ты не рад? – Дугар всматривается в лицо на против и видит лишь напряжённые брови и заебанный взгляд. – Мне без разницы, – Коля губы поджимает, отводит взгляд от Ангарского и пытается вновь включить компьютер. Тот ещё горячий. С лица Дугара сползает прежняя радость. Хочется сказать Сибирякову хоть что-то, чтобы выразить свое негодование по поводу его слов и такого холодного поведения, но не решается. Лишь следит за чужими действиями. Сибиряков же хочет провалиться сквозь землю. Ему кажется, что сказал он это все зря и лучше бы рта не открывал совсем. Лучше бы он вообще эти отношения не начинал. Взгляд поднялся на лицо собеседника. Дугар буквально пилил его взглядом. Если бы его руки покоились на груди, а сам он был в служебной форме, а не в толстовке с джинсами, то Коля бы нервно сглотнул от страха перед законом. А пока его успокаивает мысль, что это его территория и он тут главный. Дугар поддался вперёд, опираясь руками о стол. Напряжение между ними росло, и никто не желал сказать хоть слово. Компьютер начал гудеть, и Коля тут же взял мышку в руки, избегая любого контакта с Ангарским и нажимая на все окна, пока стрелка мышки даже не хочет реагировать на клик. – Дай ему загрузится. Куда ты так торопишься? – У меня нет времени на его загрузку. Он и так слетел в важный момент, а весь мой документ испортился. Два часа в никуда. В лице Сибирякова видно напряжение, и почему-то Дугару кажется, что тот скоро заплачет. Он не выдерживает и выпаливает: – Что случилось? – Я же только что сказал. Он.. – Я не об этом, – перебивает Дугар,– Что происходит с тобой? – Просто устал, – тихо. – Так отдохни. – Ты не понимаешь, Дугар, – он готов повысить голос, но пока просто трёт переносицу, – Я не могу вот так просто уйти и не выполнить график. Ангарский хмурится: – Знаешь что, Коль, – он встаёт со своего места и подходит к Сибирякову, поворачивает его к себе, получая испуганный взгляд, и ставит руки на ручки кресла, – Не понимаешь здесь ты. Николай смотрит снизу вверх недовольным взглядом. Открывает рот, чтобы произнести, но его тут же затыкают. – Не говори того, о чем потом пожалеешь, – и эти слова отрезвляют. Они молчат. Секунду, вторую. Кажется, прошла минута? Коля давно отвел взгляд от пронизывающего янтарного. В теле дрожь, а он почти готов разрыдаться, но прикусывает себе нижнюю губы, чтобы ловить хоть какую-то связь с реальностью. В голове не одной хорошей мысли, и от этого только хуже. – Прости, что нагрубил, когда ты вошёл. Я просто, – и в голове крутится все вместе и ничего конкретного. Так бывает каждый раз, когда он пытается выразить свои чувства в словах. Коля тяжело вздыхает, все ещё избегая зрительного контакта. Дугар, наконец, выпрямляется, но не отходит. Коля даже не хочет видеть, что сейчас за эмоции на его лице, – Просто устал. И это сказать проще, чем пытаться описать все, что происходит внутри. Сибиряков делает глубокий вдох. Рука тянется к мышке, и её тут же останавливают, перехватывают и кладут на ручку кресла. – Дугар, пожалуйста, дай закончить. Он наконец смотрит в его глаза больше с раздражением, хоть и отблеск усталости и страха прослеживается. – Ты уже закончил. Напомни, когда заканчивается твой рабочий день? – Дугар взгляд прищуривает и скрещивает руки, скользнув вглядом на часы, где показано без семи минут восемь. – Не раньше семи. – В шесть, – поправляет. Он помнит и то рабочий день начинается в девять, но почему кажется, что даже тут Сибиряков пришел раньше. И уйдет позже, что за ирония. – Я не хочу продолжать этот бессмысленный диалог. – Пожалуйста, остановись. Тебе нужно отдохнуть. – Мне нужно закончить. – Матвей жалуется. Мне. На тебя, – произносит каждое слово, чтобы до Сибирякова дошло насколько абсурдно это звучит. – Какое мне до этого дело? Ответь ему, что ты не несешь ответственности за меня, как и он. Я сам в праве решать, когда мне отдыхать. Дугар отходит от Сибирякова. В голове кружится много слов, которые он может озвучить сейчас, но тогда они поругаются окончательно. Ему бы самому снять сейчас напряжение в теле, которое Сибиряков вызвал за всего лишь десять минут разговора, желательно, ударив что-нибудь или разорвав. Но он лишь отходит к окну, бросив лишь: – Как скажешь. Он остаётся краем глаза наблюдать за действиями Коли, который, как бомба медленного действия: готов взорваться в самый эпичный момент. Так оно и случилось. Не до конца остывший компьютер вновь выключается. Коля замирает. Ему кажется, что все, он больше никогда не сможет вернуться в свой график. А Ангарский подходит, аккуратно касается его плеч, рука соскальзывает на спину, а Сибиряков сдаётся. В следующее мгновение он сам тянется к Дугару, утыкается лбом в чужой живот, пока его спину поглаживают. Становится совсем невозможно. Он буквально хватается за спину Ангарского, сжимая в руках его толстовку, пряча лицо и сжимая зубы почти до скрипа. Нос неприятно зудит, но слезы так и не подступают. Дугар бережно гладит Колю по волосам, ждёт пока он сам отстранится, подберёт нужные слова и наконец-то произнесет: – Мне кажется, что я делаю недостаточно. Мало стараюсь. Недостаточно эффективен. Слишком долго сижу за одним делом. Никуда не двигаюсь. – А что конкретно ты делаешь не так? Дугар смотрит, но не прекращает иногда проводить рукой по спине, как и не отпускают его толстовку. – Буквально все? В моих работах постоянно есть глупые ошибки. Это плохо. – Все ошибаются - это нормально. – Мне нельзя ошибаться! Я должен быть лучшим! – Сибиряков почти срывается на крик. – Уж прости, но с роботом у меня нет желания встречаться. – Дугар нахмурил брови и почти отстраняется. Ситуация начинает снова выводить из себя. – Ты меня не понимаешь, никто не понимает! – Новосибирск резко встает и бьёт кулаком об стену, но слишком тихо - таким ударом даже таракана не убить. И вскоре скатывается вниз по этой же стене, съеживаясь, как ёжик, и прячет голову в коленях. Дугар его не трогает. Коля слышит только стук собственного пульса. В голове проматывается много мыслей. Как он устал от всего. Устал от постоянных дедлайнов, неудовлетворенностью своей работой. Устал от борьбы с собой. И от себя он тоже устал. Он всего лишь хочет, наконец, выдохнуть, насладиться жизнью и чувствовать себя в безопасности. Чувствовать, что ему сочувствуют и понимают, что его любят. Но что из себя представляет в таком случае любовь? Ведь Дугар говорит, что он Колю любит. Но если Коля этого не чувствует, значит, либо Дугар его не любит, либо не любовь ему нужна. В глубине сознания проскальзывает, словно ядовитая змея, мысль что хочется, чтобы все проблемы просто кто-то взял на себя решил, сказал "Новосибирск, отдохни, я все сделаю сам". И он сделает. Без ошибок. Но это настолько глупо звучит, что Сибиряков сам нервно смеётся со своих рассуждений. Никто, как бы сильно не любил, не будет за тебя решать проблемы и уж тем более делать их лучше чем ты. Детские мечты. А так хотелось. И проблемы никому чужие не нужны – своих хватает. На самом деле Сибирь сурова. Все спрашивают: "как твои дела", а ты должен быть холодным и твердым, как сталь и говорить что у тебя "все хорошо", как бы больно тебе не было в этот момент. Никто не будет слушать твои проблемы, а помогать и подавно. О чем речь? Положиться можно только на себя и свои силы, а значит и беречь, и любить нужно только себя. Так и в чем смысл этого всего? Сибиряков съеживается, будто от холода. Он не знает, сколько он сидел и почему он не чувствует даже чужого присутствия. Но после долгого самоанализа он, наконец, успокаивается. Успокаивается до того момента, пока не видит Ангарского в кресле у окна, сидящего в закрытой позе. Может, и правда не любит? Не заслужил даже этого? У Сибирякова вновь глаза на мокром месте, а голос выдаёт что-то тихое, от чего Иркутск сразу поднимается и осторожно направляется к Сибирякову. Дугар садится рядом, и Коля сразу кладёт свою голову ему на плечо, а в ответ его почти невесемо целуют в висок. Тёплые сильные руки спустились за спину, сразу же притянув к себе. Коля губы поджал и глаза зажмурил. Под нижними мокрыми ресницами покоились две капельки слез. Он лишь сильнее утыкается в плечо. – Ну, тише. Все хорошо. Ты просто устал, – шепчет Дугар на ухо и поглаживает спину. Коля от этого только хнычет, и сильнее прижимается к Дугару. Хочется быть маленьким, как микроб. Зарыться к Ангарскому под кожу, чтобы не чувствовать боли. Он защитит. Вот только ничего из этого не является возможным. Привязался. А раньше ведь обходился без чужих прикосновений. Не нужно было обнимать кого-то, чтобы чувствовать себя лучше. Дугар оставляет поцелуй на макушке, а Коле кажется, что он уже не существует. Изменил свое агрегатое состояние из ледяной глыбы в лужу, и от этого от себя только противнее становится. Он тут же пытается выйти из объятий. Дугар ослабляет хватку. – Я жалко выгляжу, – избегает взгляда, – Не хочу, чтобы ты меня видел таким. – В моих глазах ты вовсе не жалкий. Дугар не держит. Но и Коля не отстраняется, продолжает сидеть близко. Но затем делает попытку встать. – Постой. И он остаётся. Продолжает сдерживать слезы и не смотреть на Дугара. Его щеки берут в тёплые руки. Пальцы растерли влагу под глазами. У Коли ресницы мокрые, а глаза синие-синие и местами видно красные капилляры. Он чуть морщит брови. – Все хорошо, видишь? Нет, Коля не видит. Он чувствует, что все плохо, поэтому и качает головой, но больше не плачет. Слезы закончились. Их и не так много было в запасе на самом деле. – Ты все же такой ребёнок, Коль, – тихо говорит Дугар, укладывая его голову на свое плечо. – Ты не замечаешь своих достижений. Это, мягко говоря, хуево. – Я вижу их, но они все маленькие и... Его перебивают. – Да не глупи же. Все ты достаточно делаешь. – Но.. – Жопу рвешь и теперь плачешь, что в тебя засунули слишком много, а сам просишь добавить ещё. Коля усмехается и поднимается с чужого плеча. – Это звучит абсурдно. – Именно так это выглядит со стороны. – Я пытаюсь впихнуть в себя невпихуемое? – Ты не чувствуешь свой предел. От этого и так тяжело вот здесь, – тыкает пальцем в его грудь. – Берёшь на себя слишком много. У тебя нет столько времени не потому, что ты делаешь недостаточно и занимаешься не тем, а потому что в сутках нет столько часов. – Может, следующий проект будет создание телепорта для экономии времени? Нужно изучить, как можно переместить объекты без, – его берут одной рукой за щеки соединяя их вместе – ращефления на малехулы. – Ты меня вообще слушаешь? – бровь вскидывает и отпускает чужие щеки, как только сжатые меж щек губы перестают двигаться, а их обладатель лишь хлопает глазками.– Не берись ты за все сразу. На это он получает кивок и поникший взгляд. – Не дуйся, ну. – Коля на это тяжело вздыхает и отводит взгляд, а Дугар вновь кладёт его голову себе на плечо. – Все у тебя под контролем. Просто ты слишком много думаешь о будущем, а не о настоящем. У тебя ещё ни один дедлайн не прогорел. –Договаривает он спустя несколько секунд молчания.– Будешь чай? – спрашивает спустя пару минут поглаживаний по спине. Коля от такого предложения чуть ли не подрывается, но Ангарский останавливает. – Я хотел закончить проект в ближайшие три часа. И так потратил много времени, поддавшись эмоциям. – Тебе нужно отдохнуть. Закончишь уже завтра, – у Иркутска ощущение, будто его сейчас вообще не слушали. – График сбивается. – Переноси. Дугар берет руку младшего, переплетая мизинцы, и ведёт в сторону кухни, в дальнем конце кабинета. – У меня горят дедлайны. – Ты делаешь проекты за несколько недель до сдачи. У тебя никогда ничего не горит, – повторяет ещё раз. Он усаживает все ещё сопротивлявшегося Сибирякова на стул, надавливая на плечи, тот уже меньше хотел сбежать. Включает чайник и открывает ящик с кучей баночек, пакетиков чая и завалявшейся пачки печенья. Сибиряков следит за действиями Ангарского, а мысленно где-то не тут. Дугар зачерпывает маленькой ложечкой рассыпной чай и кладёт в белые пакетики, кидает их в разные кружки, достаёт банку мёда, подчерпывает и закидывает только в свою – знает, что Сибиряков любит без всего. Его действия медленные или у Коли уже все в замедленной съёмке. Он, наконец, садится напротив и ждёт, когда закипит чайник. – Ты прав, – тихо. – Что, прости? – Иркутск поворачивает голову. – Ты прав, Дугар, – более громче. На душе так мерзко. Осознание собственной ошибки. Даже тут он ошибся, а ему категорически нельзя ошибаться. Где одна ошибка, там будет ещё несколько. Ангарский сидит, не моргая. Этот день стоит пометить в календаре как минимум потому, что Коля впервые плакал при нем, если вообще когда-то плакал до этого, во вторых, он впервые признал свою неправоту. – Это нормально - не видеть себя со стороны, – он достаёт печенье из пачки и кладёт между ними. Сибиряков сидит, словно на его плечи постоянно кто-то давит и забирает всю радость во взгляде. Звук вскипевшего чайника заставляет Дугара опомнится. Он разливает кипяток по кружкам и ставит их рядом с их местами. Коля молчит, а Ангарский обходит стол, подходит со спины и кладёт свою ладонь на его, лежащую на столе, а второй рукой тянется к кружке Коли и поворачивает её рисунком к нему. На чёрной кружке на глазах проявляется надпись "я ♥︎ Новосибирск" белыми буквами на фоне Бугринского моста с красным сердцем. Коля уголками губ улыбается, тянется к кружке Дугара, где так же проявляется "я ♥︎ Иркутск". Ангарский тоже улыбается. Берет кружку, дует и отпивает из неё немного горячего чая. Тепло из горла стекает вниз и греет. – Как допьем, пойдём домой, – полностью успокоившись, произносит Коля, прежде чем потянуться за печеньем. На лице от прежних эмоций видно только красные глаза. – Встретишь меня, как положено? – спрашивает Дугар с намеком и отпивает чай, а Коля чуть не давится печеньем и краснеет не известно по какой из причин: печенье или скрытый намек в словах Ангарского. Дугара от этого тянет на лёгкий смех. Коля недовольно хмурит брови, пытаясь запить печенье все ещё горячим чаем. Пока Ангарский с улыбкой на лице тянется за холодной водой, чтобы разбавить, за их спинами вновь выключается компьютер с открытым файлом, который уже никого не волнует.