praying in the parking lot

в ту ночь ему не дали уснуть одному, как и не дали выбора вовсе не засыпать. под вечер мидей затеял драку, и в какой-то момент повалил фаенона на пол, оказавшись сверху – но ему не хватило чего-то в жилах, чтоб приложить достаточно усилий и причинить настоящую боль – следовало задушить фаенона хотя бы до потери сознания, и он знал это – и он этим знанием не воспользовался. зато фаенон воспользовался – хоть боли мидей даже не почувствовал – чужие грубые пальцы коснулись какой-то точки на его шее, и мидей с позором и грохотом упал оземь, приземлившись фаенону в руки, и не запомнил, как эти руки его кротко гладили по спине, и тащили по лестнице вверх, и приковали к кровати за ногу.  в ту ночь фаенон прижимался к его спине достаточно близко, чтобы грудью ощущать его тихое дыхание, и носом въедался в копну окровавленно-рыжих густых волос, упиваясь запахом спокойствия из совсем далекой части прошлого. и он думал, может, стоит сделать это сейчас? взять закруглённый нож и покончить с этим, выполнив негласное обещание между собой и небом, больше не оттягивать – он ведь отрезал путь к тому маленькому внезапному кусочку радостного воссоединения, к ночи в баре, и вечерам на заправке перед окончанием смены, въедливому шуточному ехидству мидея, собственным ответам невпопад, собственной мягкой улыбке на губах, которую впервые за столько лет не приходилось выдавливать из себя, рисовать гуашью… и нет причины себя жалеть. этот выбор был сделан за него, до него – но тяжесть запятнанной жизни и чужих отнятых лежит на его плечах. у него никогда не было права жалеть и прятаться – из палачей вырезают такие навыки при рождении, с перерезом пуповины. это только фаенон такой особенный – ему было позволено слишком многое за это золотое руно, которое он должен снять с наследного царевича.  мидей так тепло дышит под барбитурой, тепло и редко – слишком медленно выходящий воздух успевает закалиться в его лёгких. с ножом в руке, фаенон целует его лицо и так хочет сожалеть и не испытывать облегчение – но он никогда не чувствовал себя легче, чем в момент, когда лезвие разрезает чужую кожу как масло. она отделяется от плоти как кондитерская мастика – у опытного свежевальщика не может быть по-другому. снять испачканный вредной мазнёй холст с подрамника – вот, что всё это значит, потому что из всех людей – из всех двоих людей в этой комнате – мидей заслужил самостоятельно вырисовать собственную судьбу. на его коже не будет следов проклятья, древних символов, о которых он ничего не знает и знать не должен. он истекает кровью – и в каждом ручейке крови мидея фаенон находит чистый источник, видит, как вся эта зараза, вся эта грязная, ничтожная, никчемная история покидает плоть мидея навсегда. фаенон штопает его рану. он перевязывает его и позволяет себе прикоснутся губами к нему через сетчатую ткань марли. фаенон оперирует себя наживо, перерезая тонким ножом соединительную ткань, примеряя подходящий размер, пока голова идёт кругом и мир расплывается пятнами. деревянчатый трухлявый пол сплошь в крови вокруг него, как и часть кровати, где лежит мидей. два пакета со льдом в допотопном котле сохраняют проклятый квадрат кожи живым и свежим, пока фаенон не разберется с собственным. зажатая в зубах игла помогает держать рот на замке. когда фаенон смотрит на татуировку – та словно блекнет, более неспособная питаться кровью принца, как вытянутый из тела паразит. может, она даже почернеет, когда фаенон напоит её своей кровью.  и он проверяет это. кусок его собственной кожи теперь – половая тряпка, годящаяся на выброс. шок проходится по каждой клетке его тела и взрывается в каждой капле его крови, как шипучая карамель, опаляет затылок огнём, застилает зрение белым. у него много шрамов, много опыта получения несносной боли с младых ногтей и молочных зубов, и даже пустых мягких дёсен. ему кажется, срезанная кожа мидея будто сама впивается в уготовленное для неё место, как часть мозаичного кода в гробнице, полной загадок. но только кажется. он бы многое отдал, лишь бы кожа прилипла к мышцам сама собой, лишь бы бог наконец-то дал ему высший знак, что он делает всё правильно, высшая сила поговорила бы с фаеноном светом через окно или чудом спайки частями тел с мидеем. но фаенон сам нашивает на себе это проклятье, сам берёт предрешенный грех, созданный голодными для невинного.  потому что он его любит. он любит его и будет с ним до своей последней секунды, будет с ним, пока собственное тело не начнет разлагаться. и он может сейчас срезать окровавленным ножом окровавленно-рыжие волосы и съесть их – и мидей останется с ним, даже когда фаенон сгниет до самого остова – его водянистый желудочный сок не поплавит это золото.  но, наверное, он этого не сделает. он этого явно не заслужил.  всё, касающееся себя, фаенон осознанно сделал безалаберно. через несколько часов начнется некроз – неаккуратность стала секундной стрелкой на таймере до самоубийства. до цареубийства теперь, если быть точнее? главная цель его жизни – убить человека с этой татуировкой. он многих убил, чтоб отстрочить до этого дня. думать об этом совсем не весело – он же не психопат. если у него есть способность испытывать разрывание грудной клетки на тысячу составных частей из раздробленных рёбер и упругих кусков мышц, когда он смотрит на мидея – он же не психопат.  его глаза замылись, и когда он окажется в аду – все растерзанные им души будут пытать его столетиями. конечно, он будет молить о прощении. но он никогда не вернёт их жизни, потому что он вернул её мидею. бесчисленное и бессмысленное количество раз он попросит себя простить. всю свою жизнь он готовился к событию, которое могло не произойти.  случившееся, сделанное его руками – святой праздник, святая радость и святой стыд. простите меня навечно.  *** этот вечный гул. черные волны, лижущие повсюду, даже подкожно, разумная насилующая нефть. горячий латекс липких, душных кошмаров – в них он не умирает, в них он никогда не рождается. он никогда не мыслит. давным-давно, он резко открыл глаза и родился уже с вытянутыми конечностями, с горчащим запахом пота, с майкой на вырост на тощих ключицах. он увидел, как мальчик с белыми волосами сидит на своей постели, и прямо направленный взгляд неморгающих глаз его разбудил. они друзья.  у друзей существуют игры. когда ты берёшь, и делаешь из железной банки нож – нож для писем, правда, это лишь нож для писем, которые им никто писал и в будущем не напишет. это нормально – все мальчики любят оружие и мечтают о нём с пелёнок. в этом нет ничего такого – однажды мидея учат, что значит «убей меня». мидея учили, что значит «убей меня» ещё до того, как нашелся способ снять нефтяную вуаль с его глаз и памяти.  «или я буду обязан тебя убить». но его никогда не учили, что это значит. он не понимает до сих пор.  неласковое сиротское солнце на безоблачном небе – по-недоброму бьет в глаза. мидей задыхается в черной нефти, чтобы понять, проснувшись – это всё вонь нагретых кресел машины. рука истошно болит – мидей слышит вопли нервов. тупо, тянуще, отвратительно, похоже на тошноту – часами, вверх-вниз, вверх-вниз, у боящегося рвоты. никогда не доходит до острой рези, до сблёва активацией резкой боли. его рука тяжелее обычного – марля и ссохшаяся кровь зацементировали кожу. он мало что понимает.  выросший мальчик с белыми волосами сидит на водительском и смотрит лишь на дорогу. мимо проезжают только грузовики – и заставляют полосу асфальта посреди истлевше-зеленоватого «ничего» заходиться землетрясением.  они друзья.  фаенон пытался подарить ему нечто, что невозможно было принять в качестве подарка для друзей. семейную реликвию? но это же фаенон, и он всегда был взбалмошным. может, это и нормально для него – и мидей попытался привести его в чувство, точно. мидей не помнит, но знает, что вёл бы себя разумно, и фаенон – он бы обиделся как ребёнок, и вышел бы из себя, и… когда мидей поворачивает голову, то понимает, что кожу на шее щиплет. там спёкшаяся нить длинной царапины.  фаенон оглядывается на шорох, созданный проснувшимся пассажиром, но почти сразу переводит взгляд обратно на пустую трассу. его голос как гул сирены перед натиском торнадо.  – раз ты проснулся, то запоминай. под сидением рюкзак с твоими вещами. я высажу тебя на первой заправке, которая попадётся нам на пути. там ты можешь позвонить кому хочешь, или вызвать такси. деньги тоже в рюкзаке, пользуйся ими, как пожелаешь. кстати, прости, но твоего телефона больше нет. однако, денег хватит, чтобы купить… – что ты вообще несёшь. – гул, гул, всё забивает уши. мидей щурится на него и требует хотя бы самого малого. – посмотри на меня и скажи, что ты вообще сейчас несёшь.  фаенон затыкается, мнется, мучает нижнюю губу, зажав между зубами, грызет её, как собака грызет наконечник кости. поднимает плечо, будто сбрасывает нечто тяжелое, резко опускает его вниз – это судорога. нервный тик перед нервной улыбкой.  – пытаюсь разбавить неловкую тишину? – смешок.  он включает радио.  песню прерывает срочный выпуск новостей – в очередном водоёме найдено очередное тело. фаенон цыкает и трясет головой, понижая звук.  – ох, и подобные новости не очень разряжают обстановку. может, тогда просто помолчим? ехать недолго осталось.  мидей неверяще на него смотрит, когда ему предлагают откинуться на спинку сидения и расслабиться – словно возомнили себя стюардом на борту.  мидей начинает злиться. его рука болит, солнце слепит, фаенон ведёт себя как угашенный, и ничего ни капельки не проясняет ситуацию – мидей ненавидит чувствовать себя придурком. он шипит. – а можно, перед тем, как замолчать и расслабиться, и откинуться, обьяснить, что произошло с моей рукой и что произошло в принципе? – о, ты не помнишь? мы слегка подрались. переборщили по глупости. вот, смотри, – фаенон поднимает одну свою руку, до этого нервно вцепившуюся в руль. рукав тонкого свободного свитера задирается, обнажая перевязку. – ты тоже оставил мне подарочек. и, должно быть, я не хило так приложил тебя головой, раз ты ничего не помнишь. вызови скорую на заправке.  резь, вдох счёт. счёт снова не справляется. гонять цифры по зубам не помогает в сложившейся ситуации, и мидей вспоминает похороненный в себе гнев – желание его рук разорвать фаенона становится сильнее, чем боль, практически парализирующая предплечье.  – ты заебал со своей заправкой, скажи уже нормально, что происходит, я скоро вынесу тебе мозг, ты… он дёргается. воспоминания наполняют его голову резко и без разрешения, выборочные – блеск золота, ножи из консервных банок. просьба убить себя. годы назад, дни назад, или часы назад? он понимает переполненность своей свежерастянутой памяти раньше, чем осознает давление на свои губы. фаенон его целует открытым ртом и давит своим телом на его тело так, будто единственная его цель – выдавить мидея из машины в нескольких километрах от цивилизации.  «ты что делаешь?» в сознании, не выходит наружу. слюна фаенона на вкус как какое-то забытое лекарство, оставляющее горький привкус – что-то знакомое по тому времени, когда мидею выписывали препараты для контроля гнева. солнце печет голову. губы фаенона двигаются так, как двигаются челюсти животного во время еды. мидей двигает бёдрами как животное во время полового созревания и льнет ближе, потому что знает, что целью фаенона было его испугать, но этот поступок – наименьшее, что теперь пугает мидея в мире.  между ними лишь коробка передач, и фаенон притормаживает на обочине. проезжающий мимо бензовоз трясет землю так, будто она прямо сейчас разверзнется под ними.  – прости меня. о мой бог, прости меня  мидей накидывает руки ему на плечи и не дает отстраниться. привкус медицины во рту фаенона более горький, чем слезы на его лице, но даже если его сейчас вывернет желчной смесью таблеток мидею на лицо, мидей никуда не денется. он пьет его слюну и пьет его слёзы, и фаенон дышит при этом так, будто это первый раз в его жизни, когда ему дали сделать вдох, его лёгкие полны воздуха, голосовые связки – нелепых всхлипов.   – мне жаль, мне так жаль, простите меня. мидею хочется сказать «тише» прямо в поцелуй, открытый, как ножевое. он не знает что происходит, не помнит что происходит, не понимает что происходит – но ему не нужно ничего из этого, чтобы почувствовать, чего сейчас хочет и в чем нуждается фаенон. разделённое телесное тепло, руки на плечах и дыхание рот в рот. мидей не по наслышке знает вещи о похоти, но это не она. голубые щенячьи миски глаз фаенона до краев заполнены любовью, и когда мидей косится на себя в зеркальце на приборной, то понимает, что золотые блюдечки его собственных зрачков тоже уложены её гроздями.  и очень давно, и сейчас, фаенон – заблудившийся выброшенный щенок. мидей бы забрал бы его, согрел бы его, если бы тот не исчезал каждый раз, растворяясь в страшной неизвестности, не пугал его, и не плакал такими чистыми слезами, которые могут быть спровоцированы лишь страхом – страхом за другого.  «всё хорошо» и мидей прижимает его к груди, отрываясь от поцелуя, чтобы на мгновение дать слабину, сжать зубы – его рука болит, крепко обнимающая фаенона за спину. но всё хорошо, потому что влага чужих слёз течёт ему на шею, и фаенон слизывает её, будто извиняясь и стараясь очистить.  и что-то глушит их.  щека мидея резко начинает гореть, будто от пощёчины. он прикасается к этому жару, и тогда раздробленная голова фаенона безвольно свисает с самого края его плеча. на пальцах остается красное и густое.  ох это черная вязкая нефть, это ничего. он вдохнет полной грудью, когда проснётся. он будет дышать солнцем одуванчикового света на ферме, или ветром через легкие занавески в своей комнате, или запахом кошмарно переведённых анаксой продуктов на поздний завтрак.  но сейчас он здесь – когда мидей поворачивает свою словно скрипящую на шарнирах голову – анакса прямо здесь, за спиной, и его машина стоит за их машиной – хищник, притаившийся в звуках грохота грузовых машин. он здесь – замерший за их спинами. застывшая вытянутая рука, сжимающая собственный револьвер, словно окаменела.  сердце падает в желудок и поднимается обратно в грудную клетку, а затем – застряет в горле, когда фаенон, всё ещё живой даже с третью снесённого черепа фаенон, впивается ладонями в его футболку и дёргается, словно стараясь влиться в мидея телом, спасти себя в последнюю секунду, как паразит, жизненными силами своего хозяина.  но он лишь дрожит и шевелит губами. и говорит «спасибо».