love lies

      Мягкий хлопок входной двери отрезал Тэхена и Чонгука от внешнего мира. Дом, снятый менеджерами на одну ночь, встретил их прохладой: свежий воздух скользнул по коже, будто давая выдохнуть после целого дня под солнцем. Даже ночью за окном стояла густая, липкая духота, а здесь было удивительно тихо и свежо. Этот весенний день выдался на удивление теплым.       Тэхен нащупал выключатель. Пространство озарил мягкий, теплый свет. Чонгук снял кроссовки, медленно оглядываясь. Интерьер был не просто уютным, он выглядел обжитым, будто кто-то действительно здесь жил. Стильно, но без вычурности. Много теплого дерева: полы, мебель, рамы на стенах. Мягкие ковры с узорами. Книги на полках, статуэтки из камня и дерева, стопка виниловых пластинок. И цветы. Очень много цветов. Высокие пальмы в глиняных горшках, плющи, что сползали вниз с полок, и странного вида кактусы. На белоснежном диване элегантно накинут плед. Все выглядело слишком хорошо для случайной ночевки.       Они провели этот редкий выходной вместе и здесь должны были остаться всего на несколько часов. Дом был просто временным убежищем, подарком на одну ночь. Утром же их будет ждать очередное расставание. Чонгук вернется в свою часть, Тэхен — в свою. Осталось всего пару месяцев службы, и все постепенно встанет на свои места.       Тэхен прошел из прихожей сразу вглубь дома, уверенно и по-хозяйски скинул рюкзак с плеча на диван, а затем свернул к кухонной зоне. Нашел две банки газировки в холодильнике, где-то на полке откопал стаканы и разлил шипящую жидкость. Все это без суеты, почти машинально. Потом вернулся к дивану и с тихим выдохом откинулся на подушки.       Чонгук все еще не сдвинулся с места, полускрытый в тени у входа. Оперевшись плечом о стену, он будто бы давал себе пару лишних секунд, прежде чем сделать шаг вперед. Этот день был длинным. И еще не закончился, по крайней мере для них. Пускай и часы показывали час ночи.       С этого ракурса ему была видна лишь короткостриженая макушка. Тэхен не смотрел в его сторону, просто потягивал газировку, уставившись куда-то в темноту массивных окон. Из-за включенного света задний двор было не разобрать, там лишь отражался интерьер и сам Тэхен.       Вдруг он откинул голову назад, уронив ее на спинку дивана. Тэхен все равно не мог видеть Чонгука с этого угла, но точно знал, где тот стоит.       — Чего ты там застрял?       Чонгук оттолкнулся от стены и молча пошел взять второй стакан.       Днем все казалось простым. Они ездили за город, гуляли по парку, делали много фото, шутили и просто наслаждались друг другом, пытаясь использовать время по максимуму. Но только сейчас, оставшись наедине в тишине чужого дома, Чонгук по-настоящему ощутил, каково это — быть рядом с Тэхеном. Именно быть с ним. Этот день походил на легкое, дружеское воссоединение. И Чонгук этим наслаждался, правда. Но сейчас, когда чужой дом окутал их тишиной и прохладой, что-то внутри Чонгука сместилось. Вдруг стало остро ясно: вот он, человек, которого он любит. Настоящий, родной. И это ощущение оказалось таким сильным, что перехватило дыхание.       Но вместе с этим чувством вернулись и все те съедающие душу мысли, которыми он задыхался, пока находился на расстоянии от Тэхена. Когда они наконец-то встречались, эти мысли стихали, волнения отходили на задний план. Но чем больше проходило времени, тем громче становилась внутренняя тревога. Чонгук же продолжал держать это в себе. Он боялся. Боялся отпугнуть этим Тэхена либо же узнать, что его догадки подтвердились, а потому озвучить их до сих пор не осмелился. И с каждым разом скрывать это становилось все тяжелее.       Чонгук сделал пару глотков и отставил газировку обратно.       — Спать не собираешься?       — Пока нет, — протянул Тэхен, разглядывая содержимое стакана, — А ты?       Наверное, они оба желали продлить эту встречу. Чонгуку хотелось в это верить.       — Тоже. Включить что-нибудь? Тут есть колонка.       — Да, давай.       Через пару минут комнату наполнили мягкие, игривые звуки мелодии. Та самая песня, под которую они когда-то провели бессонную ночь в гостиничном номере во время тура. Она играла снова и снова, пока за окном сменялась тьма на рассвет, а они, несмотря на изнурительную усталость, не могли оторваться друг от друга. В тот вечер они провели очередной оглушительно громкий концерт, еще одно море фанатских голосов, но именно ночь стала главной: спокойной, тихой, будто только для них. Их тела дрожали от перенапряжения, но души вдруг совпали, соединились в этом странном желании остановить время.       Чонгук в шутку сделал пару небрежных движений, показывая, что помнит, как они танцевали тогда. Пошевелил плечами, покачал бедрами под ритм, чуть прикусил губу, глядя на Тэхена, и вся эта миниатюра получилась до абсурда дурашливой.       Тэхен повернулся к нему боком, опершись локтем о спинку дивана. Его губы растянулись в довольной, почти нежной улыбке — не той, что для камер, а той, что появляется, когда смотришь на кого-то и думаешь: «Вот же ты идиот… мой идиот».       Чонгук рассмеялся и сел к нему на диван. На самый край, неприлично далеко. Несмотря на все их замечательные моменты, он чаще стал ловить себя на том, что дистанция между ними ощущалась все четче. И дело даже не в расстоянии. Не в графиках, не в ночах, проведенных поодиночке. Хотя началось все с этого.       — Сядь ближе, — мягко улыбнулся Тэхен.       — Можно?       — А почему нельзя?       Улыбка Тэхена в момент исчезла. Лицо стало серьезным, почти тревожным. Таким он бывал, когда действительно волновался или злился.       Чонгука сразу задушила злость на себя. Не смог, не удержался. Испортил момент. Но единственный способ все исправить — сделать вид, что Тэхену просто показалось. Не надо им ругаться сегодня. Завтра они снова расстанутся, и Чонгук будет ненавидеть себя, если они разойдутся на плохой ноте. Тем более если разойдутся навсегда.       И он улыбнулся той самой довольной улыбкой, которая позволяла скрыть все. Боль, страх, и себя. И, пододвинувшись ближе, аккуратно улегся Тэхену на колени. Потому что если Чонгук поднимет глаза, если позволит себе встретиться с Тэхеном взглядом, тот сразу все поймет. Слишком хорошо его знал. А Чонгук не готов, еще нет.       — Какой-то ты сегодня тихий, — подметил Тэхен.       Поставив опустевший стакан на пол, он начал аккуратно поглаживать голову Чонгука. Пальцы в волосы еще не запустишь, слишком короткие.       — Просто устал, — Чонгук постарался придать голосу непринужденности.       И опасность миновала. Тэхен клюнул на эту показную расслабленность или, может, сам захотел поверить, что все хорошо. Но он больше не пытался читать Чонгука между строк, не искал напряжения в голосе или движениях. Просто сидел рядом, гладил его мягко по спине, иногда переходя на плечо, а оттуда дальше по руке. Там, где мышцы еще были напряжены, он задерживал пальцы чуть дольше.       Музыка текла фоном. Песня сменяла одну за другой, но они этого даже не замечали, настолько растворились в том, что происходило между ними. В этом уютном доме, где даже стены, казалось, слушали, они говорили обо всем и ни о чем. Сначала про еду: спорили, какой ресторан лучше, куда можно было бы сходить еще. Потом обсуждали фильмы, которые так и не посмотрели вместе. Отпуск, который мог бы быть, если бы… И каждый раз, когда фраза почти доходила до «если бы», они ловко перескакивали на другую тему. Смеялись. По-настоящему. И каждый такой смех будто счищал слой ржавчины с чего-то когда-то очень близкого.       Постепенно Чонгук все же перевернулся на спину и говорил теперь с Тэхеном, только глядя тому в глаза. Атмосфера располагала. Тэхен же время от времени переводил взгляд на Чонгука и каждый раз замечал, как тот чуть склоняет голову к его ладони, будто хочет запомнить это прикосновение. Как глаза Чонгука стали мягче. Мир, наконец, перестал быть угрозой.       Но когда заиграла следующая песня, что-то словно щелкнуло. Незаметное до этого притяжение между ними вдруг материализовалось не в прикосновениях, не в словах, а во взгляде. Они поймали друг друга буквально на ноте. Чонгук сразу поднялся, будто тело опередило разум, и, без единого слова, без кивка или вопроса, они оба начали подпевать.       Голоса не были громкими, каждое слово пелось почти шепотом. Это казалось громче любого признания. Их губы двигались в ритме, тела слегка покачивались в такт, теперь они сидели боком, повернутые друг к другу. Ближе, чем раньше, касаясь друг друга взглядом.       Они допели и мягко рассмеялись. Такие моменты спасали Чонгука, давали ему временное, но все еще ложное ощущение, что у них все по-прежнему.       Тэхен покрутился, чтобы размять спину, и, потянувшись к концу дивана, где оставил рюкзак, достал телефон.       — Начало третьего, — вздохнул он, — Нам рано вставать…       — Можешь идти, я еще посижу.       — Я тоже не хочу ложиться. — Тэхен удобней устроился среди подушек. — Расскажи мне тогда, как там у тебя дела. Ты время, проведенное на службе, редко упоминаешь. Что, — по-доброму усмехнулся он, — Все еще туалеты драишь?       — А тебе больше поговорить не о чем? — сразу ощетинился Чонгук.       Не смог удержаться, ведь эта тема была болезненной, и он надеялся, что хотя бы в выходной удастся ее избежать. И смена настроения вовсе не была связана с его успехами, на них ему было плевать. Его волновал лишь Тэхен и их взаимоотношения, которые во время службы постепенно, со временем, будто кардинально изменились. Чонгук все это время носил в себе противные, давящие чувства. Напряжение накапливалось в теле слоями, пока очередной триггер не сорвал замок.       Он вскочил с дивана и, устало сцепив пальцы на затылке, отвернулся. Теперь он стоял спиной к Тэхену, вглядываясь в темное окно, как недавно делал тот. Но, как назло, видел только их отражение. Он ясно различал, как Тэхен хмурил брови и не сводил с него пристального взгляда.       — Чонгук, в чем дело? — голос Тэхена звенел натянутой струной. — Если ты думал, я не замечаю твоего состояния, подумай еще раз.       Чонгук обернулся и опустил руки. На его лице мелькнуло показательное удивление.       — Правда, что ли? — его глаза недовольно сузились. — А по-моему, ты все это время только и делал, что не замечал того, что происходит между нами.       — Кажется, дело не только в этом. У тебя проблемы? Тебе не нравится там?       — Тебе, я смотрю, нравится очень, — усмехнулся Чонгук, но в этой усмешке было больше горечи, чем иронии.       — Я не понимаю, почему ты злишься.       — Потому что то, что нравится тебе, не обязательно должно подходить мне, — он запнулся, сжал челюсть, но все равно продолжил, уже не сдерживаясь, — Судя по фото, ты больше отдыхаешь, чем занимаешься делом. И постоянно со своими новыми «друзьями».       Чонгук сам понимал, что перегибает. Он знал, что Тэхен работает, пашет, выкладывается на полную. Он ни на секунду не сомневался в нем, но язык, словно отравленный, все говорил за него. Это был не упрек, а раненая тоска, которую он не сумел выразить иначе.       — Так вот в чем дело. Ты ревнуешь? К ним? Серьезно? — голос Тэхена прозвучал почти насмешливо, но в нем уже проскальзывала тревожная острота.       Чонгук обреченно покачал головой. Он опустил взгляд, глаза забегали по комнате: шкаф, тень от лампы, стопка книг, огромная пальма в массивном горшке. Только не Тэхен. Он не мог сейчас смотреть ему в лицо. В груди копилась тяжесть, как будто кто-то намотал туда проволоку. Он знал: этот разговор ничего не изменит. Тэхен уже не понимает, о чем речь. Не чувствует, не видит. А если и видит, то не придает значения.       — Давай просто пойдем спать, — вздохнул Чонгук.       — Как мне спать после того, как ты, очевидно, чем-то недоволен? — в голосе Тэхена теперь звучал нарастающий нажим, он резко поднялся и сделал шаг вперед. — Если начал, то будь добр, закончи. Высказал мне свое недовольство, и думаешь, я останусь безучастным?       Чонгук закрыл глаза. На короткий миг он будто надеялся: если перестанет видеть этот мир, он перестанет быть в нем. Он втянул в себя воздух, но тот оказался каким-то металлическим, как будто запах разгоряченной ссоры уже витал в воздухе.       — В этом нет смысла, — устало протянул он, снова покачав головой.       Чонгук стоял, словно приклеенный к полу, с опущенными плечами и жестами того, кто всеми силами хочет исчезнуть. Будто верил: если достаточно отчаянно всем телом показать «я не хочу», все растворится, стихнет.       — Ты уже начал, а значит, смысл есть.       Тэхен подошел ближе, шаг за шагом, пока не оказался прямо перед Чонгуком. Теперь их разделяло не больше метра. Воздух между ними был натянут, как струна. Стоило кому-то сделать резкое движение, и она бы лопнула. Чонгук медленно поднял глаза, и их взгляды столкнулись. Он отчетливо видел, что Тэхен уже не отстанет. И дело было не в упрямстве, просто тот не умел жить в полутоновом напряжении. Он ненавидел подвешенные вопросы и разговоры, не доведенные до конца. Чонгук это отлично знал. Потому и вздохнул медленно, с какой-то обреченностью. Он не хотел говорить то, что сейчас собирался. Не потому, что это было ложью — напротив. В этом была доля правды. Но только не с той стороны, как понял Тэхен. Не в том ключе, не с той эмоцией, которую тот уже себе придумал. Просто было обидно, по-настоящему больно от того, что Тэхен чаще выбирал посидеть в шумной компании сослуживцев, чем написать или позвонить. Просто показать, что он все еще рядом.       — Да, я ревную, — выдавил Чонгук и тут же отвернулся.       Не хотел видеть, как именно Тэхен на это отреагирует. Не хотел ловить насмешку, иронию, облегчение. Любая реакция была бы сейчас невыносима.       — Предлагаешь мне игнорировать каждого, кто заговорит со мной? — спросил тот резко, обидчиво, как будто Чонгук потребовал от него перестать дышать.       — Ты прекрасно понял, о чем я, — тон Чонгука стал опустошенным от усталости. Это выматывает — объяснять кому-то очевидные вещи, когда ты хочешь, чтобы человек сам это понял. — Необязательно обниматься и фотографироваться с ними так, будто они твоя семья.       — Но мы служим вместе, — произнес Тэхен медленно, будто объясняя что-то примитивное, — Мы семья… в этом смысле.       — Я знаю. И мне плевать, — отрезал Чонгук.       И сразу почувствовал, как в груди что-то сжалось от этого «плевать». Потому что это была неправда. Он просто не знал, как еще можно выразить ту чертову обиду, которая копилась месяцами.       Повисло очередное молчание. Густое и липкое. Тэхен стоял молча, будто примерялся к тому, что только что услышал. Несколько долгих секунд он просто вглядывался в Чонгука. А потом выпрямился, взял себя в руки и заговорил осторожно:       — Поверь, у тебя нет повода для ревности. И мне кажется, ты сам это знаешь. Всегда знал. — его голос дрогнул на последнем слове, чуть-чуть, совсем незаметно. Но Чонгук это уловил.       Несколько минут они провели в напряжении, и только музыка лениво текла в пространстве между ними, где слова были лишними. Тэхен впервые заметил, как резко стало раздражать его теперь то, что еще недавно казалось фоновым уютом.       — You say I'm crazy… Cause you don't think I know what you've done… —       Он фыркнул. Отличный выбор песни. Спасибо, алгоритмы. Словно кто-то в этой комнате решил еще и добавить драматизма.       — Ты не был таким раньше, — наконец произнес Тэхен, — Не ревновал.       Голос звучал чуть тише обычного, как будто он не хотел произносить это вслух, но все равно не мог сдержать. Он не обращался к Чонгуку, просто говорил в пространство, будто проверяя, как эти слова отзовутся.       — В смысле… мы, конечно, не любим делить друг друга, — продолжил он, — Но только если это кто-то посторонний. К нашим друзьям мы, вроде как, обоюдно относимся нормально. И я тебе говорил про этих парней, присылал видео. Они хорошие, ты же видел.       Чонгук молча кивнул. Почти незаметно, чуть опустив голову, словно признавая это не перед ним, а перед собой. Да, он помнил. И да, ребята действительно были хорошие. Теплые, простые, несли в себе ту самую искренность, которой иногда не хватало в их собственных стенах. И Чонгуку они тоже понравились. Именно это и было хуже всего. Потому что, будь они мудаками, все было бы проще.       Он стыдливо кивнул еще раз, и провел рукой по лицу, будто хотел стереть с себя неловкость. В душе застрял упрямый осадок. И не от слов Тэхена, а от того, что приходилось врать. Проблема была не в ревности. Не совсем. Он понимал, что это звучало как обида собственника, как незрелая истерика. Но на деле все было гораздо тише и глубже. Тэхен просто перестал смотреть на него так, как раньше. С вниманием, с участием. С тем мягким внутренним огоньком, которым горели его глаза, когда он заходил в комнату и первым делом искал взглядом Чонгука.       Теперь все было по-другому. Казалось, Тэхен полностью отдал инициативу, он только отвечал, будто перешел на принимающую сторону. И это изводило Чонгука больше всего. Может, это и было легко — просто спросить, но лишь в теории. На деле, как только Чонгук все же собирался с мыслями, каждый раз сдавал назад. Потому что это очень страшно — услышать то, чего так боишься. Он оправдывал себя тем, что расстояние между ними делало его таким. Что он надумал себе эти проблемы, просто стал нервным. И если что-то все же не так, то стоило дождаться, когда армия закончится, и тогда все придет в норму.       И вот он уже стоял тут, с этим тупым комом в горле и мыслью: «А вдруг все уже закончилось, и просто никто не сказал об этом вслух?». И да, ему было стыдно. Стыдно, что он обманывал Тэхена, притворяясь, что дело только в ревности. Что не сказал прямо: «Мне больно, что ты меня забыл». И самое ужасное, он знал, что Тэхен это чувствовал. Не осознавал, не понимал логически, но чувствовал нутром.       — Я не знаю, что еще тебе сказать, — произнес Тэхен, и в голосе его появилась та щемящая грусть, от которой будто холодом обдало грудную клетку.       Он не пытался защищаться, не обвинял. Просто стоял с опущенными плечами, словно признал поражение в битве, которую сам даже не начинал.       — Я бы никогда тебе не изменил.       Слова эти прозвучали не как упрек, не как заявление, требующее веры. Они были фактами. Простыми, честными, почти беззащитными. И в этот момент Чонгук почувствовал, как внутри все болезненно сжалось. Он начинал чувствовать себя эгоистичной сволочью. И совершенно заслуженно. Он столько думал о себе, о своей обиде, о чувствах, о том, что теряет внимание, что совсем забыл, с кем имеет дело. Это ведь был Тэхен. Его Тэхен. Тот, кто умел любить так отчаянно, глубоко, верно, что иногда казался каким-то аномальным, не из этой реальности.       Чонгук подошел ближе, медленно, будто приближался к берегу после шторма. Потянулся сначала нерешительно, а потом уверенно, почти с отчаянием, и обвил Тэхена за талию, просунув руки под его и притянув к себе. Обнял крепко, всем телом, будто хотел срастись, забрать его обиду себе, раствориться в нем. Тэхен же не колебался ни секунды. Его ладони тут же обхватили шею Чонгука, а пальцы уткнулись в затылок, мягко, успокаивающе.       — Я знаю, — глухо выдохнул Чонгук, зарываясь лицом в шею Тэхена, где все пахло домом: теплым, родным, спасительным. Голос его дрогнул, — Прости.       Секунды тянулись медленно. И в этом молчании было куда больше смысла, чем в любом разговоре до этого. Они простояли так несколько минут, не двигаясь, просто держась друг за друга, будто именно так можно было стереть все острые слова, всю усталость, все сомнения.       Потом Тэхен чуть отстранился. Его ладони все еще лежали на плечах Чонгука, теплые и уверенные, как якорь. Он подождал, пока тот поднимет голову, и, поймав взгляд, снова стал тем самым Тэхеном, который всегда знал, как разрядить даже самое тяжелое напряжение.       — Ты правда думал, я найду кого-то лучше тебя? — спросил он с игривым прищуром, театрально изогнув брови.       Чонгук выдохнул со смешком. Он сразу расслабился, смущенно нахмурил нос, и уже хотел отвернуться, как делал это по привычке всякий раз, когда становилось слишком много чувств. Но Тэхен не дал ему этого сделать. Его ладони скользнули вверх, обвили лицо Чонгука, мягко прижались к щекам, теплые, решительные. Большие пальцы коснулись скул, остановили движение, поймали взгляд.       Чонгук застыл. В его глазах еще плескалась тень вины, но она постепенно рассыпалась под нежностью, которую он видел перед собой. Ведь в Тэхене не осталось ни обиды, ни упрека. Только спокойная, бесконечно терпеливая любовь.       Чонгук не выдержал. Он потянулся вперед медленно, будто боялся спугнуть, нарушить тонкую грань мира, которую они сейчас вдвоем удерживали. Его губы коснулись губ Тэхена осторожно, извиняясь, спрашивая разрешения. Но Тэхен встретил поцелуй без тени сомнений. Он будто ждал этого, его руки скользнули обратно к шее, притягивая ближе, глубже. Чонгук, не разрывая поцелуя, оттеснил Тэхена подальше от дивана. Его ладони уверенно скользнули по талии, и с мягкой настойчивостью он заставил того лечь на пушистый ковер. Мягкий ворс приятно холодил через тонкую ткань футболки, контрастируя с жаром тел, который только нарастал.       В колонках сменился трек. Ритм стал быстрее и насыщеннее. Тяжелые, вибрирующие басы разливались по комнате, ложились между поцелуями, диктовали темп. И Чонгук, будто подчиняясь музыке, начал целовать иначе: глубже, безудержнее. В каждом движении теперь было не просто желание, а уверенность: он знал, что может этим поцелуем донести гораздо больше, чем словами.       Тэхен выгнулся под ним, не отрывая рук от его плеч. Он чувствовал, как под ладонями двигаются мышцы, как напряжение уходит с каждым касанием. Губы Чонгука скользнули к шее, оставляя на коже легкие, обжигающие следы. Он не спешил. Исследовал. Утверждался в праве на этот момент.       Чуть приподнявшись на локтях, Чонгук посмотрел вниз и, встретившись с Тэхеном взглядом, впервые за весь вечер улыбнулся не виновато, а по-настоящему, с нежностью и теплым облегчением. Его голос прозвучал почти шепотом, на фоне музыки:       — Я люблю тебя. Даже если веду себя как полный придурок.       Тэхен рассмеялся тихо, обвивая его за шею, и прошептал в губы:       — Ну, теперь ты хотя бы признал это.       Для Чонгука мир словно уменьшился до размеров одной комнаты. Он ощущал лишь мягкость ворса под своими ладонями, тепло дыхания, которое щекотало кожу, и губы, отвечающие на поцелуи так, будто это самое важное. Ничего, кроме Тэхена, сейчас не существовало. Никаких разговоров, никаких посторонних, никаких причин для обид. Почему он вообще начал эту ссору? Кто-то помнит? Потому что он — нет.       Чонгук опять отстранился, прижимаясь лбом к виску Тэхена.       — Прости, — снова выдохнул он, уже тише, — Я просто… иногда боюсь, что ты уйдешь. Что однажды проснешься и поймешь, что я тебе не нужен.       Тэхен тихо усмехнулся и провел пальцами по его затылку.       — Ну ты и фантазер, — пробормотал он. — Не собирался я никуда. Разве что за еще одной газировкой. Ты меня отпустишь?       — Никогда, — буркнул Чонгук и тут же уткнулся лицом в его шею, как кот, которому только что простили разбитую чашку.       Они лежали переплетенные на этом ковре, под теплым светом лампы, под музыку, которая уже давно стала просто фоном, и было чувство, будто время остановилось. Ни проблем, ни недопониманий, ни скорого расставания.       Чонгук начал медленно изучать глазами Тэхена. А после уже рукой поглаживать мышцы под футболкой. Его пальцы осторожно скользили по коже, будто заново знакомились с телом, которое он так хорошо знал, но которое изменилось: стало крепче, рельефнее. Мышцы под ладонью отзывались теплом, плотностью, и в каждом движении ощущалась смесь узнавания и новизны. Тэхен лежал молча, позволяя себе просто чувствовать. Под пальцами Чонгука все будто оживало: кожа становилась чувствительнее, дыхание сбивалось. Тело Тэхена действительно стало другим. И для Чонгука было что-то в этом обидное, словно он пропустил слишком многое. Не видел, как тот менялся. Затем он перешел к руке, немного задержался там, большим пальцем нащупывая напряженные линии мышц. Тэхен не сводил с него глаз, лениво и удовлетворенно улыбаясь. Чонгук остановился на плече, приподнял его и, не удержавшись, наклонился, чтобы прикусить. Не больно, но достаточно ощутимо, чтобы Тэхен резко вскинул голову и залился смехом.       — Как на вкус? — с широкой улыбкой спросил он, глядя на него снизу вверх.       — Очень даже ничего, — спокойно, с серьезной миной ответил Чонгук, делая вид, что оценивает.       — Армия делает тебя жадным, — довольно протянул Тэхен. — Мне нравится. Может, тебе остаться там чуть дольше? Интересно, что тогда будет.       Настрой Чонгука начал стремительно гаснуть. Будто кто-то сверху вылил ведро ледяной воды. Очень отрезвляюще.       — Тебе не надоело об этом говорить? — он попытался сдержать тон, но получилось, мягко говоря, не очень.       — Это то, что сейчас происходит в нашей жизни, — непонятливо нахмурился Тэхен, — Почему я не могу об этом говорить?       Чонгук встал и, смотря сверху вниз, ядовито произнес:       — Может, это тебе стоит там остаться? Навсегда. Кажется, ты нашел свое призвание.       Тэхен мгновенно застыл.       — Я думал, мы закончили, — процедил он, медленно поднимаясь за Чонгуком.       — Это ты закончил, Тэхен. Ты даже… — Чонгук махнул рукой, будто отгоняя собственные слова, и пошел мимо, но Тэхен схватил его за руку, крепко, не позволяя уйти.       — И куда это ты собрался? — резко спросил он. — Снова убегаешь от проблем?       — Я иду спать. Как ты подметил, нам рано вставать. Не хочу, чтобы ты опоздал туда, куда так рвешься.       Из Чонгука сочилась желчь, почти физически ощущаемая. И он сам уже жалел, но тормоза отказали окончательно.       — Ты не выйдешь из этой комнаты, пока не объяснишь, что происходит. — Тэхен и не думал отпускать руку Чонгука, лишь притянул его ближе. — Перестань вести себя как ребенок и скажи, в чем твоя проблема.       — Моя? — Чонгук резко и больно вырвал руку из крепкой хватки Тэхена. — Это твоя в чем? — голос его сорвался, стал выше. — Может, лучше ты расскажешь, что изменилось, потому что, очевидно, теперь все по-другому.       Он прошел к колонке и резко нажал кнопку «выключить». Музыка отсеклась мгновенно, воцарилась тишина глухая, натянутая, почти звенящая. Теперь между ними было расстояние не просто в шаг, а в целую комнату. Прямо сейчас они стояли по разные стороны чего-то большего, чем просто ссора. И никто не знал, кто первый пойдет навстречу. И пойдет ли вообще.       Чонгук наблюдал за Тэхеном издали и не чувствовал ничего, кроме отчаяния. Казалось, в этом конфликте не осталось места для компромиссов. Он смотрел на него и не узнавал. Давно перестал видеть того Тэхена, который за день до начала службы лежал у него на коленях, пытаясь оттянуть неизбежное.       — У нас было много сложностей в отношениях, — тихо произнес Чонгук. — Но я никогда не видел тебя таким.       — Каким?       — Равнодушным.       Он ждал, что Тэхен начнет увиливать. Снова включит эту свою маску «я не понимаю, о чем ты». Но, к его удивлению, этого не произошло. Тэхен застыл, будто в одну секунду с него сорвали что-то внешнее, оборвали защитную оболочку. Он стоял перед Чонгуком, как человек, которого только что поймали за чем-то, что он сам боялся признать. Как будто его действительно раскрыли, и теперь уже не отвертеться.       Сложив руки на груди, Тэхен отвернулся. И совершенно спокойно, как ни в чем не бывало, бросил через плечо:       — По-твоему, то, что сейчас происходило на полу, похоже на равнодушие?       — Я не об этом. И ты меня понял, — отрезал Чонгук.       Он надеялся, Тэхен начнет разубеждать его. Скажет, что тому все показалось, а если и не показалось, то он все не так понял и дело не в нем. Чонгук ждал хоть капли протеста. Но Тэхен лишь молча кивнул, согласился. Ни одного слова в ответ, ни одного оправдания. И эта тишина начинала медленно убивать. Она заползала под кожу, ломала изнутри. Она была хуже любого крика, хуже обвинений.       Выходит, Чонгук все-таки не придумал себе это. Отношение Тэхена действительно изменилось. Армия его изменила, он это признал, и от этого все внутри опустилось. Нет ничего страшнее измены? Есть. Когда тебя перестают любить. Тихо и без предупреждения. Просто больше не любят.       — Знаешь, это омерзительно, — грубо бросил Чонгук, — Что ты так и не набрался смелости просто признаться. Честно сказать, что больше не хочешь быть со мной.       — Это правда то, как ты все видишь? — Тэхен обернулся, нахмурился, будто услышал что-то совсем чужое. В голосе не было злости, только непонимание.       — А как еще, по-твоему, мне это видеть? — Чонгук повысил голос. — Все настолько… однозначно. Ты будто уже все решил за нас обоих.       — Чонгук…       — Нет, Тэхен. Ты хотел услышать, чем я недоволен, это я и делаю.       Тот смотрел на Чонгука несколько секунд. Потом будто что-то в нем изменилось. Он опустил глаза и, с абсолютно ровным лицом, проговорил:       — Ну, если ты не хочешь, чтобы я говорил, лезть не стану.       Голос был мертвым. Не холодным даже — пустым. Как будто его больше вообще не интересовало, что будет дальше. Он вернулся к дивану, сел и расслабленно откинул голову на спинку. Только слегка повернул лицо в сторону Чонгука. Ни одного движения, только взгляд, от которого все внутри съеживалось. Равнодушный и, кажется, впервые чужой.       — Ты понятия не имеешь, через что я прошел, — осуждающе произнес Чонгук и резко направился к Тэхену.       Он начал мерить шагами пространство перед диваном, словно тело не знало, куда себя деть. А Тэхен все так же молча следил за ним взглядом.       — Даже не попытался представить, каково это — быть на моем месте. Ни разу, — Чонгук резко остановился, уставился в потолок, будто надеялся, что там есть ответ. — Что, кто-то появился? Ты нашел кого-то там? Скажи! Ты ведь говорил: нет. Нет же?!       Он резко повернулся, ловя глаза Тэхена, но получил лишь пустое, выжженное выражение. Ни боли, ни страха, ни злости. Просто тишина.       — Значит, дело в другом, — с нажимом продолжил Чонгук. — Знаешь, я все больше думаю, что ты просто все это время притворялся. И не только передо мной. Перед всеми нами. Что тебе нравится сцена, нравится быть в центре внимания, будто ты весь такой живой, настоящий. А теперь… теперь будто по-настоящему дышишь там, в твоей форме, в своей новой жизни.       Он склонился чуть ближе, голос стал ниже и опаснее.       — Только вот интересно, когда именно я перестал туда вписываться? Когда ты решил, что я лишний в твоей идеальной картинке?       Он сделал шаг назад, выпрямился, руки дрожали от напряжения.       — Или тебе просто понравилось ощущение, что ты никому больше ничего не должен? Ни сцене, ни мне.       И тишина, что последовала, звучала громче крика.       — А ведь, если так подумать, все началось почти сразу, — подавленно протянул Чонгук, и в голосе впервые за все время прозвучало не только раздражение, но и грусть. — Я начинаю вспоминать, как тебя все это затянуло. Быстро, да? — он усмехнулся криво, горько: произносить правду вслух было настолько омерзительно, что хотелось заткнуться, но он упрямо продолжил, — Сначала ты все дольше отвечал на мои сообщения. Затем: «давай в другой раз», «прости, не получится», «намечается выезд». А потом я просто начал наблюдать, как ты проводишь время со своими новыми «друзьями»: смеешься, дурачишься, сбрасываешь видео, где тебе весело, а мне — «позже созвонимся».       Чонгук шагнул ближе. Взгляд стал тяжелее.       — Хотя иногда ты все же выделял мне время, как сегодня. Чтобы не жаловался, да? — он зло усмехнулся. — А чего лицо такое недовольное, Тэхен? Не нравится, что слышишь? Ну так если бы ты не затягивал этот цирк, ничего бы и не было.       Пауза. Чонгук отвел взгляд, сжал челюсть. Потом досадливо прикусил губу привычным жестом, по инерции, там, где раньше была сережка. Но теперь там пусто, как и в душе.       — Продолжаешь молчать? — голос Чонгука сочился презрением. — Даже после всего ты все еще молчишь.       Он стоял, глядя прямо в Тэхена. И чем дольше смотрел в эти, как ему казалось, пустые глаза, тем сильнее сжималось что-то внутри. Чонгук выдержал еще несколько секунд, потом резко развернулся и направился в спальню. Шаги по паркету гулко отдавались в тишине, словно подчеркивая, что разговор окончен. Или, по крайней мере, он хотел, чтобы это было так.       Может, Тэхен злился? Злился, что все вышло из-под его контроля. Что не он поставил точку, а Чонгук. Но сколько бы он ни прокручивал это, суть оставалась одна: у каждого есть предел. И он только что до него дошел.       Единственная дверь в гостиной действительно, как и подумал Чонгук, вела в спальню. Закрывать ее он не стал, хотя рука едва не дернулась: так хотелось хлопнуть, резко и с размахом. Но он намеренно оставил дверь открытой настежь. Чонгук не собирался прятаться даже в обиде.       В комнате он сразу заметил еще одну дверь — в ванную, и, не раздумывая, пошел туда. Там тоже показательно закрываться не стал. Включил воду, звук душа заполнил пространство: мягкий, ровный, укачивающий. И только внутри все еще звенело. Потому что по коже текла не вода, а раздражение.       Тэхен повернулся в сторону шума. Он был слабый, но в тишине дома, в этом повисшем напряжении звук льющейся воды казался оглушительным.       Тэхен не чувствовал ничего, кроме опустошения. И это, наверное, к счастью. Нужно было с холодной головой придумать, как выбираться из того, что он накрутил. Чонгук, как обычно, завелся слишком быстро, и в таком состоянии переубеждать его бесполезно. Особенно, учитывая, что он копил в себе это так долго. Возможно, ему даже пошло на пользу выпустить весь тот вихрь эмоций. Тэхен сделал ему больно и понимал это прекрасно. И он заслужил выслушать все накопившееся, ведь это он виноват в том, что Чонгук испытал и продолжал испытывать до сих пор. Но Тэхен правда не рассчитывал, что его действия приведут к таким масштабным последствиям.       Тяжело вздохнув, он поднял с пола рюкзак, который сегодня у них был один на двоих, и направился в спальню. Чонгук, как и ожидалось в таком состоянии, совершенно забыл о своих вещах. Пришлось думать за него и выложить чистое белье на кровать.       Незакрытая дверь позволяла увидеть запотевшее стекло душевой кабины, по которому медленно стекали капли воды. Изнутри шел пар, размывая контуры, но даже сквозь эту пелену было видно: Чонгук стоял, опустив плечи, будто что-то внутри сжимало его. Напряжение в теле ощущалось даже сквозь стекло. До чего же больно было Тэхену видеть его таким сжавшимся, беззащитным, когда все, что он держал в себе, наконец прорвалось наружу. Хотелось подойти, обнять сзади, успокоить и сказать, что все будет хорошо.       Через силу Тэхен вернулся на кухню, открыл бутылку с водой, сделал несколько глотков. Холодная жидкость остро ударила в горло, и он почти с облегчением почувствовал, как тело начинает отпускать. Но звук душа все не стихал. Тэхен не мог перестать думать о том, как Чонгук сейчас стоял там один с обнаженной душой. Как, возможно, смывал с себя злость, страх и все то, что не смог выразить словами. Рука Тэхена крепче сжалась вокруг бутылки.       Пойти туда казалось самым естественным. И самым неправильным. Будто он не имел права даже появиться рядом, пока не найдет способ все исправить. Пока не скажет то, что должен был сказать уже давно. Поэтому Тэхен решил дождаться Чонгука, надеясь, что тот после душа выйдет куда спокойнее. Им нужно было нормально поговорить. Кажется, этой ночью решится, сломаются они или сольются воедино без возможности разъединения. Совсем не такого он ожидал от своего «умного плана», который должен был решить проблему, а не создать ее. Тэхен бы ни за что в жизни не причинил Чонгуку боль, по крайней мере, он всегда в это верил, держался за это убеждение. Как вообще можно ранить того, кого любил больше всего на свете, того, чье дыхание узнал бы в темноте, чью тишину умел читать лучше любых слов? И все же, несмотря на все эти чувства, он сделал именно это.       Погрузил Чонгука в тревожное, затянутое ожидание, в состояние подвешенной неопределенности, где любое слово могло стать последней каплей, а каждое молчание — началом конца. Он не просто отстранился, он поставил между ними стеклянную стену: прозрачную, незаметную со стороны, но болезненно реальную. И Чонгук, вероятно, чувствовал каждый отказ, каждое промедление, как предательство, которое медленно стирает надежду.       И самое горькое заключалось в том, что Тэхен прекрасно понимал: он сделал больно не только Чонгуку. Своим бездействием он ранил и самого себя. Тоже ждал, тоже молчал, тоже страдал. Эта боль была обоюдной, разделенной.       Тишина дома становилась липкой, от нее путались мысли. Чтобы не сойти с ума, Тэхен снова включил музыку, на этот раз тише. Он раздвинул тяжелые окна, впуская в дом ленивую, густую духоту ночи. Затем вышел на веранду и опустился в одно из мягких кресел. Теперь оставалось только ждать.       Снаружи было почти тихо, только легкий ветер шевелил листья деревьев, где-то слышалось пение ночных птиц, а музыка доносилась из дома глухим эхом. Тэхен сидел, положив локти на подлокотники, и смотрел в ночь. А в голове, как это обычно бывает у него в моменты одиночества, начали всплывать воспоминания. Четкие, будто произошедшие только вчера. Теплые и колючие одновременно.       Вот Чонгук смеется, запрокинув голову, с искренним детским смехом, когда они в первый раз катались на велосипедах в Европе. А вот после концерта, когда они оба были такие измученные, что даже не могли говорить, просто легли рядом молча, держась за руки. Сердце к сердцу, кожа к коже, этого было достаточно. И еще одно воспоминание, возможно, самое любимое: как Чонгук нервничал и до дрожи мило смущался, когда впервые признавался Тэхену, что тот ему нравится.       Были и ссоры, конечно. Бурные, резкие, злые. Но даже в этих не самых радостных моментах было что-то уникальное и характерное только для них. Страсть, боль, желание быть услышанным.       Тэхен закрыл глаза и откинулся назад.       Если мы сейчас все это бросим…       Он даже не мог закончить эту мысль. Словно мозг отказывался производить то, чего боялось сердце. Он был уверен, что больше не сможет найти кого-то хотя бы отдаленно похожего на Чонгука. Такого… живого. Неудобного. Непростого, но настоящего. Кто смотрел бы на него, как на мир. Кто ругался, потому что не мог не чувствовать. Тэхен знал, что с другим человеком все, возможно, могло бы быть спокойнее. Правильнее, как любят говорить. Но не лучше, не ближе.       Если это конец…       Он не знал, как с этим жить дальше.       Чонгук провел в ванной довольно много времени, стрелка часов уже неумолимо приближалась к четырем. С каждой минутой близился рассвет.       Из кухни послышался стук посуды, Тэхен сразу же обернулся. Чонгук стоял у стола, пытаясь вскрыть пластиковую упаковку клубники ножом. Еще не до конца высохшие волосы липли к вискам, а кожа дышала жаром после горячего душа, футболку Чонгук надевать не стал. Лицо сосредоточенное, напряженное. Движения дерганные и неуверенные. Будто воевал не с крышкой, а с чем-то внутри себя.       Тэхен медленно поднялся и подошел к нему. Осторожно протянул руки, чтобы помочь, но Чонгук молча отодвинулся. Не агрессивно, скорее, показательно: «Не трогай». Тэхен снова потянулся, быстрее, не давая шанса на очередной отказ. Почти вырвал у него эту злосчастную упаковку, вскрыл одним четким движением и вернул ее обратно на стол. Чонгук не пошевелился. Даже не посмотрел на клубнику. Просто стоял, вжимая пальцы в край столешницы и прожигал Тэхена взглядом.       — Присядь, пожалуйста. Нужно поговорить.       Чонгук не отреагировал, продолжая молча смотреть прямо на него. В этом взгляде не было ярости, обиды или интереса — скорее настороженность, сдержанная, как у раненого зверя, который пока не уверен, подпускать ли снова того, кто уже однажды сделал больно. Тяжело было идти на контакт, когда очевидно тебя не хотят видеть или даже слышать. Тэхен тяжело выдохнул, собравшись с мыслями, но вместо того, чтобы сказать то, ради чего вообще затеял разговор, вдруг упрямо выдал:       — Я понимаю твое состояние, но, уж извини, ты сам довел себя до такого.       Он не сразу осознал, как это прозвучало, но, когда понял, было уже поздно. Хотел заговорить иначе, мягче, с извинением, но в самый последний момент вмешалась гордость. И теперь слова висели в воздухе, вырванные, неуместные, но назад их уже не загонишь.       — Я хотел объясниться, но ты мне не дал. Я мог бы все рассказать еще до того, как ты начал сходить с ума, но ты меня остановил, и я просто дал тебе выговориться.       Кажется, они поменялись местами. Чонгук не ответил, даже не моргнул. Стоял, будто высеченный из камня, без единого признака того, что вообще услышал, что ему говорят. На его лице не дрогнул ни один мускул, и от этого становилось только хуже: создавалось ощущение, что ему абсолютно все равно. Не важно, что скажет Тэхен, что он чувствует, как он старается что-то починить, — все это потонуло в пустом, равнодушном молчании.       Появилось то самое забытое волнение, когда не знаешь, как человек отреагирует. Тэхен на несколько секунд вернулся на много лет назад, когда они с Чонгуком только начинали узнавать друг друга. Когда методом проб и ошибок учились общаться так, как нужно каждому из них. И Тэхен вспомнил те ощущения. Сейчас он, как тогда, прокручивал миллионы вариантов того, как и с какой стороны подступиться к Чонгуку.       И от его холодной стены в груди начинало нарастать раздражение. Не потому, что он не понимал Чонгука, а потому что слишком хорошо его теперь знал. И именно поэтому ожидал от него чего-то большего, хотя бы взгляда, жеста, намека. Хоть какой-то реакции, кроме этой ледяной неподвижности, которая была совершенно ему не свойственна. Тэхен мог прятать ненависть и боль за недовольством, Чонгук — нет. Он попросту не мог сдерживать свои эмоции. Поэтому такой его самоконтроль сейчас очень сильно ранил.       — Знаешь, это очень удобно — поставить себя в позицию жертвы, — протянул Тэхен, — Ты даже не попытался представить, каково было мне. Хотя мы оба оказались в одинаково дерьмовой ситуации, и, если уж на то пошло, нас туда поставили не по нашей воле.       В глазах Чонгука начало дрожать что-то между непониманием и тем, что может перерасти в боль.       — Я не говорю, что мне было хуже, — продолжил Тэхен, чуть тише, но не мягче, — Нам было одинаково херово. Просто я выбрал другой способ с этим справиться. Неправильный, да, я теперь это понимаю, — он грустно усмехнулся и отвел глаза, будто на миг провалился обратно в те мучительные дни, недели, месяцы. — Я правда думал, что делаю нам обоим легче. Что если буду игнорировать тебя, нам станет проще. — Тэхен поднял болезненный взгляд. — Чонгук… я там умирал. Это был первый раз в жизни, когда нас разлучили на такой срок. Я просто… вынудил себя отстраниться. Не потому что хотел, а потому что иначе сошел бы с ума.       Он не выдержал, резко отошел от Чонгука на несколько шагов и, запустив пальцы в короткие волосы, почти с силой их дернул, как будто пытался выбить из головы все лишнее, что мешало говорить прямо. Голос его стал резче, громче, как у человека, которого прижали к стене, и он больше не видит смысла молчать.       — Отсутствие тебя рядом было настолько невыносимым, что я… — он сглотнул, но не остановился, — Что я решил: если сократить наше общение, станет легче. И тебе, и мне. Чонгук ошалело уставился на Тэхена. Громко, почти истерично, рассмеялся. Его глаза широко распахнулись, он будто не верил, что расслышал правильно.       В течение нескольких долгих мгновений между ними не было ничего, кроме нежной музыки, которая лилась из динамиков. Эта мелодия, спокойная и почти безмятежная, лишь подчеркивала, насколько неуместным казалось молчание, окутавшее их.       — Ты идиот, — удивленно бросил Чонгук, не повышая голоса.       — Ну, знаешь, ты не лучше.       — Ты идиот, — повторил Чонгук, мягко выдохнув. В этот раз не с обвинением, а с какой-то болезненной усталостью, будто говорил это сам себе.       — Спасибо за уточнение. Но я, если что, с первого раза понял, — процедил Тэхен, чуть прищурившись, будто хотел разглядеть, что на самом деле творится у того внутри. Чонгук просто смотрел на него в ответ. Руки дрожали едва заметно, то ли от злости, то ли от сдержанности. Губы плотно сжаты, а в глазах — та самая едкость, от которой хочется отвернуться, чтобы не видеть разочарование, недоверие и боль.       И все же это было лучше того напускного равнодушия. Уж лучше пусть Чонгук ругается, чем не испытывает эмоций вовсе. Тэхен сейчас был согласен хотя бы на это. Возможно, хоть и неосознанно, но именно поэтому он и выбрал атакующую позицию, чтобы получить от Чонгука хоть какую-то реакцию.       — Серьезно, Тэхен? Назвал меня ребенком, когда сам занимался этой херней?       Чонгук сделал глубокий и тяжелый вздох, зажмурив глаза и нахмурив брови, будто пытался уйти от перегруза, от слов, от себя самого. Но в следующую секунду взорвался. Контейнер ударился о пол с глухим звуком, крышка отлетела в сторону, клубника, как в замедленной съемке, разлетелась по кухне.       — Мы сожрали столько дерьма, а ты так легко поставил под угрозу все, чего мы добились! — голос Чонгука дрожал, но уже не от обиды, а от ярости. — Все, чего добился я! Чего мне стоило, блядь, все это начать! Это был ад, и ты знаешь! И все равно так поступил!       Тэхен приподнял бровь, на губах появилась злая, почти презрительная ухмылка.       — Тебе стоило?.. — медленно, с горечью и издевкой, повторил он. — Правда? — он вскинул голову, лицо стало каменным. — А может, это тебя, как щенка, таскали по совещаниям? Может, ты стоял один в кабинете, выслушивая, как разрушаешь не только свою жизнь, но и весь имидж группы? Это тебе угрожали, что выкинут из кампании к чертям, если не одумаешься? Тебе, Чонгук, намекали, что ты разочарование для агентства? Что ты «эмоциональный риск»? Может, тебя прессовали так, что ты не мог спать неделями, пока наш лидер внезапно не стал их голосом и не пытался переубедить тебя не быть со мной?       В Тэхене вмиг начала прорастать старая боль: тихая, упрямая, та самая, от которой он долго отворачивался, делая вид, что она ушла, хотя она всего лишь затаилась, — память о бессонных ночах, о затяжной головной боли, от которой не спасали таблетки, об отсутствии аппетита, когда еда казалась просто чем-то чужим. И все это из-за, казалось бы, какой-то глупости, каких-то недоотношений, которые нельзя было сохранить и уж тем более демонстрировать. И как же просто было бы тогда остановиться, сказать «ладно» начальству, уйти, сделать шаг назад, но он не смог. Не потому, что был упрямым, просто для него это было не просто увлечение, не просто история, которую можно стереть. Чонгук стал для него всем.       — Почему ты мне не рассказал? — мертвым, еле слышным голосом спросил Чонгук.       — Это бы что-то изменило? — Тэхен пожал плечами. — Незачем тебе было знать. Хоть кто-то из нас должен был тогда высыпаться…       Он хотел добавить что-то еще, но передумал.       — Почему они говорили только с тобой?       — Я был совершеннолетним. Ты — нет.       На лице Чонгука не было вспышки гнева, не было даже настоящего удивления, только глухая злость вперемешку с разочарованием, которое он даже не пытался скрыть. Он отвел взгляд, опустил голову, и покачал ею так, будто внутри что-то медленно, но необратимо рушилось. Словно пытался сложить из услышанного целую картину, понять, где именно его предали: тогда, когда все только начиналось, или прямо сейчас, когда правда прозвучала слишком поздно.       Выглядело так, словно слова Тэхена выбили из Чонгука весь гнев. И вместе с этой ясностью пришло странное, болезненное спокойствие. Будто бы он только сейчас осознал: все, через что они прошли, было не просто проблемой, а частью чего-то гораздо более тяжелого и настоящего.       — Что еще ты от меня скрыл? Если соврал об этом, значит, должно быть что-то еще, — тихо и ядовито процедил Чонгук.       — Ты это серьезно? Я скрыл это, чтобы ты не забивал себе голову! Но я никогда тебе не врал.       — Это вранье, Тэхен. Я всегда вижу, когда тебе плохо. А значит, ты врал тогда о своем состоянии. Возможно, врешь и сейчас.       Тэхен вдруг пошатнулся, будто эти слова ударили в грудь.       — Я пытался тебя защитить. Хоть как-то.       — Это был не твой выбор, — выплюнул Чонгук. — Ты не имел права решать, что я должен знать, а что нет. Не имел права тащить все на себе и потом делать вид, что такой бедный и несчастный герой-одиночка.       — Да пошел ты, — резко бросил Тэхен, — Я не просил жалости. Ты мог бы и подумать об этом тогда сам. Но ты был бестолковым ребенком, которого заботила только собственная задница! Все, что я тогда слышал от тебя, это жалобы. Ты не мог предположить, какого мне? Ведь я проходил через то же, что и ты! Но ты был занят собой и своими проблемами. — он скривился и передразнил интонацию Чонгука, — «Ой-ой, что же подумают друзья? А мама? А папа? Хен, об этом никто не должен знать!» — Тэхен сделал паузу, а потом уже с ледяным презрением продолжил, — Это было много лет назад. И знаешь что? Ни хера не изменилось, Чонгук. Ты устроился в комфорте и расслабился. Сейчас мы уже сами можем диктовать правила, но, готов поспорить, ты даже не захочешь попробовать.       Чонгук шагнул вперед, не обращая внимания на разбросанную по полу клубнику. Медленно, но с таким выражением лица, что Тэхен мог почувствовать жар от его тихой ярости.       — Ты правда так думаешь? Что мне отлично живется в этой тени? — его голос дрожал, тихий и натянутый. — Думаешь, мне было в кайф делать вид, что ты просто коллега? Упоминать твое имя в интервью так, будто ты для меня не больше, чем просто друг? Я понимаю, ты уже не тот стеснительный мальчик и готов постоять за себя. Но и я, вообще-то, тоже изменился. Я не тот, кем был раньше. Просто есть вещи, которые от нас не зависят. И ты это знаешь. Прекрасно знаешь. Так к чему вообще этот разговор, Тэхен? Хочешь доказать, что я слабый? Что ты один все тащил? Молодец, ты победил. Что дальше?       Тэхен отвернулся, потому что понимал: Чонгук прав. Сейчас эта тема была не к месту, просто вырвалось то, что давно болело. Он знал, они пока что оба ничего с этим поделать не могут, и Тэхен его не винил. Наверное, он просто ухватился за этот момент, чтобы не говорить о своем признании. Как он эгоистично пытался игнорировать своего любимого человека все эти месяцы. Тэхену просто было стыдно.       — Я хотел сказать, — неуверенно начал Тэхен, — Что ты не один через это прошел. Я тоже поставил на кон все. И сделал бы это еще раз.       — Но все равно поставил под угрозу наши отношения. Ты не хотел как лучше, — грустно улыбнулся Чонгук, — Ты сделал это только для себя. Каким образом отдаление вообще может помочь справиться с этим?       Чонгук скривился от непонимания, казалось, эта ситуация виделась ему до безумия абсурдной. Возможно, он даже не до конца верил Тэхену, что причина в его отдалении всего лишь потому, что тот не смог справиться с болью.       — Как ты уже сказал: «То, что нравится тебе, не значит, что подходит и мне». Тебе, может, и нужно было постоянное общение, — тихо выдохнул Тэхен, не глядя на него, — Но мне от этого становилось только хуже. Знаю, я не подумал, что у тебя может быть иначе… Но каждый наш звонок, каждая редкая встреча не облегчали, а только дразнили. Напоминали, чего у меня нет. Чего не будет еще долго. — он провел рукой по шее, будто пытался стереть усталость. — И я не «развлекался», как ты там выразился… Я хватался за любые дела, забивал свое время до секунды, лишь бы не оставаться наедине с собой. Потому что, когда становилось слишком тихо, я начинал думать о тебе. И вот тогда становилось по-настоящему невыносимо.       После всего сказанного внутри у Тэхена начал подниматься странный, вязкий клубок эмоций, с которым он не знал, что делать. Он только что выговорился, признался, вытащил наружу то, что так долго держал в себе, и вроде бы должно было стать легче, но вместо облегчения появилось какое-то неуютное ощущение, будто между ними что-то все равно осталось. Что-то недосказанное или, наоборот, сказанное слишком поздно. Его словно потянуло назад, прочь из этого разговора, подальше от взгляда Чонгука, от его молчания. Он обреченно отошел, увеличив между ними дистанцию, как будто воздух стал слишком густым и ему нужно отойти, чтобы подышать.       Несколько шагов, и он оказался в центре комнаты, растерянно оглядел пространство, а потом в итоге сел на спинку дивана, положив руки себе на колени, не зная, что делать дальше: говорить еще или просто замолчать.       — Я правильно понимаю… — осторожно, почти неслышно начал Чонгук, делая паузу между каждым словом, будто боялся, что любой лишний звук все испортит. Он стоял на том же месте, не приближаясь, — …что ты на самом деле не хотел со мной расставаться?       Тэхен на это лишь закатил глаза. Он тяжело выдохнул и запрокинул голову назад, всем своим видом давая понять, насколько глупым ему показался этот вопрос.       — Очевидно, что нет. Никогда.       Несколько долгих неловких мгновений они смотрели друг на друга с разных концов комнаты. Сменилась очередная песня, а они все еще неподвижно разглядывали друг друга, будто впервые остались наедине и теперь не знают, что делать.       — Подойди сюда, — Тэхен постарался сказать это уверенным тоном, хотя внутри все дрожало от нервозности. Он безумно боялся услышать отказ.       Чонгук не ответил, так и стоял, замерев. Казалось, он сам не знал, что ему делать: остаться там, где безопасно, или пойти туда, где все еще слишком больно. Но тело выбрало за него. Почти незаметно, без резкости, он сделал первый шаг. Потом еще. И еще. Не замечая, что наступает босыми ногами на клубнику. Как будто не мог не идти. Будто кто-то тянул его к самому родному, самому сложному, самому любимому.       Он остановился напротив Тэхена. Чонгук выглядел настолько потерянным, таким, как никогда прежде. Все эти месяцы он жил в уверенности, точной, жесткой, почти неоспоримой, что Тэхену он больше не нужен. Просто старался себя переубедить, скрыться в самообмане. А теперь вдруг оказалось, что он ошибался. Что все было не так. Что его все еще… любят. Правда же?       Какое-то время они просто смотрели друг на друга. Не касаясь, но чувствуя друг друга. Пульс Чонгука впервые за эту ночь приходил в норму, его грудь медленно вздымалась и опадала, а Тэхена, казалось, успокаивал лишь вид, развернувшийся перед ним. Чонгук ощущал, как внутри, там, где все это время зияла темная, засасывающая пустота, стало тише. Будто она начала затягиваться. Медленно, осторожно. Словно что-то внутри него, давно покалеченное, снова начинало исцеляться.       Он чувствовал, как тяжесть, которую носил в себе месяцами, растворяется. Не полностью, нет, боль все еще была где-то рядом. Но больше не давила, не была непроходимой стеной. Ее пробил взгляд Тэхена. Его спокойное дыхание и любящие глаза. Тэхен больше не выглядел тем человеком, кто хочет убежать. В нем появилась тихая уверенность. Настоящая, взрослая. Он излучал покой. Чонгук не видел этого уже очень давно. И в этом молчании, где не звучала ни одна фраза, ни один вопрос, между ними происходило самое важное. Будто просто глядя друг на друга, они восстанавливали то, что было сломано. Возвращали друг другу дыхание, тепло, опору. Все, что отнимали страх, гордость и чужие мнения.       Тэхен медленно поднял руку. Касание было мягким, почти невесомым, когда он провел пальцами по щеке Чонгука, по скуле, по линии челюсти. Словно хотел ощутить, убедиться, что он настоящий, что не снится. Он и смотрел сейчас по-другому. Словно впервые за долгое время разрешил себе любить. Он так долго отказывал себе в этом, сдерживал себя. И когда подушечки пальцев коснулись кожи обнаженной груди медленно и бережно, Чонгук не отстранился. Он просто прикрыл глаза и дышал глубоко, как будто только сейчас мог делать это без лишней тяжести. Тэхен встал, чтобы приблизиться. Его пальцы скользнули к затылку Чонгука, он осторожно притянул его ближе, позволяя лбам соприкоснуться. Их дыхание смешалось.       — Можно?.. — шепнул Тэхен, так тихо, что Чонгук едва его расслышал.       Он едва кивнул, но этого хватило. Поцелуй не был резким или голодным, наоборот, осторожным, как будто они оба боялись потревожить что-то хрупкое. Мягкое, теплое столкновение с легким дрожанием губ, которое выдавало все. В этом поцелуе было прощение за боль, за упущенные слова, за злость, за молчание. В нем было обещание, что дальше они будут беречь то, что с таким трудом было создано, разрушено, а потом заново восстановлено. И что, как бы ни было тяжело, теперь они вместе.       Тэхен чуть сжал пальцы на затылке Чонгука, углубляя поцелуй так, будто хотел вложить в него все то, что копилось месяцами. Чонгук ответил не менее искренне, чуть дрожа пальцами на талии Тэхена, сжимая ткань его футболки, будто боялся отпустить даже на секунду.       В этом поцелуе чувствовалось все. И то, как больно им было. И то, как сильно они скучали. И то, как отчаянно цеплялись за возможность не потерять друг друга окончательно. В этом прикосновении было столько любви, что от нее защемляло где-то глубоко внутри. Как будто все, что они когда-либо боялись сказать, наконец вырвалось наружу тихо, но предельно ясно.       Спустя долгие мгновения Тэхен мягко отодвинул Чонгука от себя и медленно опустился перед ним на колени. Его движения были осторожными, будто он боялся сделать что-то лишнее, как будто любое неверное движение могло разрушить хрупкое перемирие. Руки его дрожали, он поднял взгляд и встретился с глазами Чонгука.       — Прости меня… — прошептал Тэхен едва слышно.       Вся его гордость, весь накопленный гнев и боль растворились в этом одном признании. Он был уязвим, открылся настолько, как никогда раньше, выставил напоказ самое сокровенное — страх потерять того, кто стал для него всем.       Чонгук застыл, не отводя глаз, словно пытаясь прочесть каждую частичку души, скрытую за этим тихим извинением. Его собственное сердце, ранее успевшее покрыться броней жестокости и обиды, вдруг дрогнуло. От этой неожиданной слабости перед ним дыхание замерло. Взгляд Чонгука изменился, потеплел, губы непроизвольно дрогнули. Как можно было не простить? Как можно было не почувствовать эту искренность и боль? Невозможно. Поэтому он опустился и сел напротив Тэхена так близко, насколько возможно, соприкасаясь коленями.       — Ты тоже меня прости, — прошептал Чонгук.       Тэхен болезненно зажмурился, покачал головой, будто не верил, что это действительно происходит и, не открывая глаз, потянулся вперед, притягивая Чонгука к себе. Их губы снова встретились в поцелуе: теперь не прощальном, не спасительном, а живом, полном желания остаться вместе. Он стал другим. Уже не отчаянным, не пропитанным извинениями, а чем-то теплым, настоящим, глубоким. С той самой жадностью, когда хочется наверстать все разом.       Теперь уже Тэхен настойчиво подтолкнул Чонгука к тому, чтобы лечь на пол. Он прижался к нему ближе, нависая сверху. Чувствуя, как через тонкую ткань проступает тепло обнаженной груди Чонгука. Сначала просто ощущал, как тот дышит, как двигается, как отзывается телом. А потом будто утонул в этих ощущениях, в прикосновениях, которые были и мягкими, и настойчивыми.       Руки Чонгука уверенно сжали его талию, пальцы забрались под край футболки, сминая ее в ладонях, скользя по коже. Касания Чонгука были смелыми, но не спешными, будто он хотел изучить каждый миллиметр, заново знакомясь с тем, что знал и так наизусть. Чонгук чувствовал, как исчезает все лишнее: страх, сдержанность, мысль о том, что, возможно, Тэхену это уже не нужно… Теперь можно было не останавливаться, не отдергивать руку в последний момент, не делать вид, что ему достаточно малого. Он мог трогать Тэхена так, как хотел. Так, как не позволял себе эти месяцы. Пальцы скользнули выше, по спине, обвели лопатки, на мгновение задержались на изгибе талии, затем опустились ниже, к линии бедер. Он прижал его ближе, ладонями будто вдавливая в себя.       Тэхен ответил, легко прижавшись к нему, позволяя управлять собой. Все происходящее было не про спешку и не про страсть, а про разрешение. Про то, что теперь можно. Что теперь они вместе, и все, что между ними, — настоящее и без секретов. Тэхен чуть оторвался от его губ, глядя ему в глаза, дыхание сбилось, щеки налились теплым румянцем. Он провел ладонью по его щеке, большим пальцем задержавшись у скулы.       — Кажется, мы ведем себя не так, как должны. Мы ведь друзья. И коллеги, — хрипло выдохнул он.       Чонгук тихо усмехнулся, не отпуская его талию.       — Действительно. Надо бы остановиться. Но я младше, поэтому ты давай первый.       Они оба засмеялись и снова соприкоснулись губами. Остатки напряжения развеялись, оставив после себя домашнее спокойствие.       Уже начинало светать. Диван отбрасывал на них мягкую тень, но все вокруг заливалось светом нового дня. Солнце вставало именно с той стороны, где находилась их комната. Первые лучи пробивались через ветви деревьев, скользили по полу, касались стен, и казалось, будто весь мир ожил. Ночь, которую они провели без сна, стала самой нужной. Она помогла выжить, исцелиться и снова стать единым целым.       Тэхен провел кончиком носа по щеке Чонгука, потом уткнулся в его шею и едва слышно, с теплом сказал:       — Наверное, в следующий раз мы уже увидимся дома.       Чонгук чуть приподнялся, дотянулся до уха Тэхена и шепнул:       — В день твоего возвращения я пошлю тебе букет.       И прежде чем Тэхен успел отреагировать, он легко прикусил его мочку. Тэхен резко втянул воздух, дернул плечом и прошептал с полуулыбкой:       — Только не ромашки, Чонгук. И не в упаковке с сердечками.       — Черт, ты испортил мой план, — прошептал тот в ответ, и их лбы снова соприкоснулись.       Они еще немного полежали в тишине, лениво переплетаясь дыханием, не торопясь возвращаться в реальность. Усталость начинала подбираться ближе, отсутствие сна давало о себе знать, но им не хотелось терять ни секунды: они цеплялись за каждое драгоценное мгновение, оставаясь вместе до самого конца.       В комнате все ярче становился утренний свет, но им не нужно было спешить: все, что действительно имело значение, уже произошло. Без обещаний, без клятв, без громких слов, но с тем, что важно больше всего: с пониманием, принятием и простым желанием быть рядом, когда наступит утро. Музыка теперь не тревожила, не царапала внутри, не пыталась что-то залатать. Она просто была, фоном, привычной частью тишины. В ней больше не было нужды, чтобы успокаивать или лечить. Теперь именно Тэхен и Чонгук задавали настроение.       Через несколько минут должен был прозвенеть сигнал будильника, означающий, что им скоро придется прощаться. Но никого из них это не тревожило. Больше нет. Теперь они могли легко пережить вынужденное расставание, потому что оба знали: когда все это закончится, они все равно будут в порядке. И вместе.       Молчание больше не давило, оно перестало тревожить или ожидать худшего. В нем появилось приятное спокойствие. Можно было просто лежать, не говоря ни слова, не думая о том, что будет потом. Но это спокойствие длилось недолго. Внезапно Чонгук столкнул с себя Тэхена, чем изрядно напугал того и заставил болезненно охнуть. Но уже вскоре его недоумение сменилось громким хохотом, после того как Чонгук подхватился на ноги и воскликнул:       — Хен! — испуганно крикнул он, смотря сверху вниз округлившимися глазами, — Мы не можем так оставить менеджерам дом! Нужно убрать клубнику!