Без потерь

      The angels up in the clouds are jealous,

knowin' we found something so out of the ordinary

Alex Warren

       Все больницы в большинстве своем одинаковы, как и врачебные обходы. Крашеные стены, блёклые потолки, запах дезинфектантов. Уставшие доктора и медсёстры. Это, наверное, второй раз, когда Паша просыпается и нормально себя осознаёт. Первый был ночью, он глаза не успел до конца открыть, как по одним только звукам многочисленных аппаратов понял, что находится в реанимации. Всё тело ниже груди ощущалось чужим, он явно был на сильных обезболивающих, поэтому закрыть глаза и спать дальше показалось Паше лучшим вариантом. А утром его уже разбудили: сначала, когда брали кровь на анализы, а потом уже во время обхода. Палата незнакомая, врачи — несколько реаниматологов и хирург, — тоже чужие.       — Вы знаете, где находитесь? — спрашивает один из докторов, на солидном бейдже у него выгравировано «заведующий отделением». Паша качает головой.       — Вы в Твери, в областной больнице. Помните, что произошло? Паша вспоминает, как только слышит «Тверь». Он ничего толком и увидеть-то не успел. Примчался на всех парах на чужой машине к дому этого трижды клятого бизнесмена Кургузова. Сначала удивился отсутствию охраны, а потом зашёл во двор и увидел трупы. Пробрался дальше, вдоль стены дома к уличной веранде, вышел ровно за спину Ревазу. Фома сказал «здорово, Паш», и сам Паша даже предположить не мог, что Реваз успеет развернуться и дважды выстрелить. Паша не сразу почувствовал боль, его словно два раза толкнули куда-то в грудь, но на ногах он больше стоять не смог, упал навзничь, ударившись затылком о землю. После этого стало больно. Последнее, что он помнит: у стоящего над ним Реваза вдруг появляется кровавая дыра вместо глаза, когда Фома стреляет ему в затылок. Реваз падает, выронив пистолет, а Паша отключается. Первая пуля сломала ему рёбра, а вторая — повредила лёгкое и прошла в считанных сантиметрах от сердца. Никто не говорит, как Паше повезло, но это подразумевается. С ним разговаривает тверской следователь, но рассказать Паше практически нечего. И нет, он понятия не имеет, где Фома. Следователь, разумеется, не выглядит довольным, но на удачу к Паше заходит врач — Паша тут же изображает самое, что ни на есть, страдальческое выражение лица, и следователя вежливо, но твердо просят проследовать на выход. В середине дня приезжает Таня, явно напуганная его внезапным исчезновением с отключенным телефоном. Паша представлять не хочет, каково ей было узнать, что его ранили. Уколы делают своё дело, да и он сам очень быстро устаёт, поэтому Таня сидит у него совсем недолго. Говорит, что остановилась в гостинице на соседней улице, целует Пашу в лоб и уходит. А следующим утром заявляется Максимов. Почему вообще он сам приехал в Тверь, не дожидаясь, пока Пашу переведут в одну из петербургских больниц, не совсем понятно, да и не важно: в палате он ведет себя гораздо сдержаннее, чем если бы это был допрос в стенах Большого дома на Литейном. На это еще и, безусловно, влияет вышколенный персонал реанимации, который не оставляет своих пациентов один на один с подобными посетителями — опыт имеется, как говорится. Максимов рассказывает — и даже показывает записи с камер видеонаблюдения: тех, которые были в доме Кургузова, и это не привычные Паше зернистые кадры, а качественные изображения. Смотреть на себя самого со стороны странно: вот он падает, на футболке расплываются алые пятна. Фома выносит Ревазу мозги одним выстрелом, подбегает к Паше. Запись обрезана, на следующем кадре Фома перевязывает его там, на земле возле бассейна, аж из двух автомобильных аптечек. И там же наскоро накладывает повязку на свою рану, прежде чем поднять бессознательного Пашу на руки, чтобы донести до машины.       — Если бы он просто вызвал тебе «Скорую» и оставил, мы бы с тобой сейчас не разговаривали, Паша. Ты уж извини за прямоту, — говорит Максимов, останавливая видео. Фома привез Пашу в областную больницу в Твери и снова на руках донес от машины до приемного отделения — всё это он сделал, будучи раненым сам, на что обратила внимание одна из медсестер, о чем и сообщила в полицию.       — В общем, он сдал тебя врачам и из больницы ушел прежде, чем его остановила охрана. Был объявлен перехват, его снова попытались задержать на М-11 перед съездом на одну из второстепенных дорог, — Максимов делает паузу, словно решая, стоит ли продолжать дальше. «За», видимо, перевешивает «против», и от следующих его слов Паша резко ощущает, как внутри все болезненно сжимается, и это не связано с его ранами. Потому что Максимов говорит:       — Один из сотрудников ДПС ранил твоего Фомина, но он скрылся на другой машине, которая его ждала, и водитель которой — мы пока не установили его личность, — обстрелял полицейских. Других данных о его настоящем местонахождении тоже нет. Перестрелка с полицейскими попала на камеры, но качество съемки гораздо хуже. Неясно, куда попали пули, однако Фома падает и не встаёт. Тот, кто его ждал — крепкий невысокий мужик в бронежилете и балаклаве, — короткими выстрелами из пистолета кладет обоих патрульных, оттаскивает Фому в машину — на асфальте остается широкий кровавый след, — и уезжает. Максимов тоже уезжает, а Паша буквально через сорок минут «радует» своего врача внезапно подскочившим давлением. Слишком много информации для него одного, слишком много событий и их возможных исходов. Врач ругается и обещает не пускать к Паше больше ни одного посетителя до тех пор, пока его не переведут из реанимации в обычное отделение. Не то чтобы Семёнов был против. Ночь проходит вязко, муторно, несмотря на все лекарства. Паша не может не думать о том, что съедало его мучительными долгими ночами после всех событий на даче. Что он когда-то отпустил Веню, изворотливого змееныша, из-за которого — как Паша был тогда уверен, — Фома и погиб. Он проговорился обо всем этом только однажды: Семенчуку, будучи безумно пьяным, воющим от тупой боли потери на собственной кухне. Что ему Сергей Борисович тогда сказал, как вправил мозги, Паша не помнил. От той ночи у него осталась буквально пара воспоминаний, но на следующий день, проспавшись и придя в себя, он вдруг понял, что вместо разъедающей вины и душащего горя ощущает скорбь. Да, глубокую, да, болезненную, временами подавляющую любую радостную эмоцию, но не тянущую ко дну, больше не вызывающую желание ощутить металл своего же пистолета у виска или во рту. Немногим позже Семенчук взялся учить его всему тому, что знал сам как Архитектор. Паша подозревал, что его пьяные откровения были как-то с этим связаны, но спросить так и не решился. А потом обстоятельства изменились, и на смену мыслям о том, что Фома погиб из-за него, пришли другие — что Паша его там бросил, на стылой земле возле дома на Выборгском. Словно в параллель, сам Фома рискнул всем, но спас Пашу, чудом ускользнув после этого. Или не ускользнув: сейчас он, как один известный несчастный кот, пребывает одновременно в двух состояниях. И самым тяжелым для Паши является осознание, что Фома не пострадал бы — кроме простреленной руки — если бы не стал спасать его, Семёнова. Уехал бы — и след простыл. Пашу переводят в Петербург, в их госпиталь МВД, как только он становится достаточно стабильным для долгой дороги. Здесь к нему приходит Бойко, которому Паша точь-в-точь повторяет то же, что рассказал тверскому следователю. Бойко точно так же недоволен, как и его коллега, потому что от Пашиных показаний толку нет. Ближе к вечеру появляется Толя с дежурными апельсинами и задает один-единственный вопрос, на который и сам Паша мечтает получить ответ:       — Фома жив? — и смотрит Толя так напряженно, словно это его жизнь зависит от Пашиных слов. Но Семёнов может только покачать головой.       — Я не знаю, Толь, честно не знаю. Паша просится домой под расписку, как только из него достают последний дренаж: врач от этого не в восторге, но Семёнова он лечит не впервые, поэтому выписывает, взяв обещание не геройствовать и напугав всеми возможными последствиями нарушения режима. На подвиги Пашу и не тянет, несмотря на то, что контролировать его некому: Саша весь день в институте, а Таня — на службе. Его еще в Твери посетила внезапная — здравая — мысль, что Фома спас его не для того, чтобы Паша по привычке попытался самоубиться, едва выйдя из больницы. Именно это он говорит Тане, когда та с явным недоверием проверяет, все ли таблетки приняты, и не вляпался ли Паша в неприятности за то время, пока был дома один. Таня выслушивает его с таким лицом, словно вместо Паши ей проповедует великую истину какое-то древнее божество. А потом обнимает, целует в макушку, явно радуясь, что Паша слушает хотя бы кого-то, пусть даже воображаемого Фому в своей голове. Свыкнуться с рутиной, пусть и временно, всё равно сложно: тихая квартира, еда и лекарства по расписанию, поездки к врачу, список упражнений по лечебной гимнастике, прижатый магнитом к двери холодильника. Воспоминания о том, что произошло в Твери, не возвращаются к нему в полной мере, только снятся отрывочными фрагментами: вспыхивающее безоблачное небо над головой; низкий потолок машины, а Паша лежит на задних сидениях, его куда-то везут, и каждый дефект дорожного полотна жгучей болью отдается в ранах; тепло чужого тела, странная невесомость — в этом сне у Паши закрыты глаза, но он знает, что его несут на руках. И что он не один — Фома был рядом каждую минуту до самой больницы. Только поэтому эти сны тревожат Пашу, но не пугают; несмотря на все события, с которыми они связаны — это не кошмары. Его навещает Андрей одним ранним-ранним утром: нервный и дерганый, вернее, еще более нервный, чем обычно. Паша даже знает, почему — видел в новостях: молодой парень с оружием вломился в кафе и взял всех в заложники. Андрей там был: изрядно пьяный, безоружный и играть в героя не стал. Освободил их СОБР, бойцы которого, не мудрствуя лукаво, вынесли дверь и скрутили идиота.       — А у него был холостой пистолет, ты представляешь? — Андрей это говорит раз в шестой, крутит рюмку в руках. — Я, помню, еще пожалел сначала, что ствол накануне в оружейку сдал, а потом обрадовался.        — Я бы выстрелил, Андрюх, — признаётся Паша. Мозг услужливо рисует ему все дальнейшие события: сидел бы он в том кафе вместе с Андреем, выпивший, и когда этот чудик с пистолетом бы появился, даже разбираться бы не стал, охолощенный тот или нет.       — И отъехал бы потом под Рязань табуретки строгать, — кивает Михайлов. — Ты не представляешь, как я был рад, что тебя там не оказалось. Андрей явно переживает о чем-то еще, Паша давно не видел его таким загруженным, но откровенничать тот явно не собирается. И все равно отделаться от неприятного предчувствия у Семёнова не выходит: он практически не сомневается, что Андрей придет просить о помощи, это вопрос времени. Пока что Михайлов старательно держит лицо и делится новостями: Фома, оказывается, переписал на Толю «Кабанов», и Ежов за столь непродолжительное владение кабаком уже успел отбиться от Брода, главаря одной из городских банд. Без смотрящего в Петербурге тяжко, кроме бандитов и коллеги-полицейские берегов не видят: Таня прекрасным днём предупреждает Пашу, что у них реализация, вернётся поздно, а вечером Паша узнает, что её едва не убили в сауне, где два великовозрастных идиота, Крабов с Громилиным, взяли заложников. Там же отметился Архитектор: возле винтовки, из которой сняли с пробега Крабова, лежала пресловутая буква «А». Только из-за этого Паша вспоминает, что у него есть непонятный ключ, отданный нотариусом как часть завещания Семенчука. Разбираться с этим гораздо интереснее, чем маяться от безделья, и как-то незаметно Паша обнаруживает себя в квартире на Петроградке вместе с Максимовым: найденный ими ноутбук демонстрирует хищно скалящийся череп и взрывается после неверно введенного пароля. Паша сидит на грязном полу и долго не может отдышаться, в груди всё тянет — он столкнул Максимова со стула и закрыл собой, спасая от взрыва. Переживать из-за очередной канувшей в Лету зацепке, ведущей к Архитектору, не особенно получается — Паша куда более разочарован тем фактом, что вернуться на службу быстро не получится, к нагрузкам он не готов, и может только наблюдать за всем со стороны: Тучков с Любимовым пытаются вытащить Шаровара из Финляндии в Петербург, чтобы тот дал показания на Арсеньева. Паша старается помочь, договаривается с Толей, чтобы Шаровар отсиделся в кабаке, но все усилия идут прахом, когда в «Трёх кабанов» заявляется спецназ. Их единственный свидетель погибает на месте; все остальные ранены: и Толя, и Лёня Кундряков. Паша навещает всех в той же больнице, куда сам ходит на бесконечные процедуры и реабилитационные занятия, после чего приходит к выводу, что ему само мироздание буквально говорит не дёргаться и сидеть на заднице ровно. Всё равно Паша хочет хотя бы что-то сделать правильно: они расписываются с Таней, и это первая Пашина свадьба, на которой нет Фомы. И нет никого вообще, даже Сани — тот вернулся в Лондон к деду с бабушкой; никто не знает. Новое кольцо ощущается странно, как и сама жизнь: вот он, Семёнов, восстанавливается полным ходом, ест-пьёт, женится, но знать не знает, что с Фомой — тот словно сквозь землю провалился. И сделать с этим Паша не может ровным счётом ничего. Когда его врач начинает делать прогнозы по поводу возможности приступить к работе, хотя бы бумажной на первое время, в собственной управе Пашу уже ждут перестановки: Окунько собственноручно обезвреживает двоих наркоманов, и Маркин переводит его на Невский, аж целым начальником УМВД, а тот забирает с собой Михайлова — начальником розыска, ровно на Пашино место. Понятно, что такая должность не должна пустовать, но возвращаться с понижением всё равно непросто — Паша, стиснув зубы, поздравляет Андрея с назначением, когда тот приезжает навестить, и живёт дальше: проходит ВВК, возвращается на службу в привычную беготню и нервотрёпку, и всё равно каждый день проводит, словно затаив дыхание и затаившись в ожидании. Приезжать в Кресты к очередным бандитам вдруг становится странно, ощущения похожи на дежа-вю, но более интенсивны, и, наверное, из-за этого Паша находит себе приключения: несколько заключенных пытаются сбежать, взяв в заложники персонал санчасти и следователя Лаврентьева. Паша не думает ни о чём, он даже пистолет еще не получил, зачёт по стрельбе только через неделю; командующий операцией Тучков шипит в спину «что ты творишь?», но Семёнов наконец-то отводит душу: заложники живы, ему — лишняя палка в отчётность и неожиданное недолгое внутреннее спокойствие. Он наконец-то при деле. Паша получает ствол через две недели — и возможность его применить буквально на следующий день после этого, бонусом идут очередные воспоминания: Андрей находит изуродованный труп, и почерк убийцы совпадает с Клыком — маньяком, которого Паша брал вместе с Кирюхой Назаровым много лет назад. Естественно, это не сам Клык, он-то гниёт в братской могиле, а его сын, в которого Паша разряжает всю обойму, даже не сожалея о том, что полночи придется отписываться. Отписать стоило завещание — об этом Паша думает, когда его на оживленной улице выдергивают из собственной машины непонятные люди в масках и грузят в фургон вместе с тремя другими несчастными. Шансы на выживание стремительно падают прямо пропорционально количеству километров, на которые они отъезжают от города, поэтому Паша предпринимает отчаянную попытку сбежать. Это оказывается не только бесполезно, но и весьма травматично: на какую-то базу в лесах Ленинградской области его привозят в итоге обдолбанным и с разбитыми в кровь лицом и головой. Командир непонятных товарищей в камуфляже представляется Пончем и коротко и ясно знакомит всех прибывших с правилами охоты, а потом Паша моргнуть не успевает, как уже бежит по лесу, проваливаясь местами по пояс в сугробы. В этих смертельных догонялках он выходит победителем, но не сбегает, несмотря на такую возможность — ему банально интересно, что будет дальше. Как будто бы грабить отделение местной полиции куда более экстремально, чем последние несколько месяцев Пашиной жизни. Но всё веселье заканчивается, когда появляется Лесник и добавляет головной боли. Окунько на вопрос Андрея, знакомы ли они, сквозь зубы цедит «в детстве боксом вместе занимались». Паша на этих словах чуть воздухом не давится, словно видя самого себя со стороны и гадая, как же так хитро переплетены нити реальности: он и Фома, Лесник и Окунько, полицейские и авторитеты, которых жизнь развела по разные стороны закона. Паша знает только одно: Окунько не сдаст Лесника и участвовать в его разработке будет крайне неохотно, хотя тот агрессивно рвется к власти и становится смотрящим. Но, в отличие от Фомы, который, несмотря на всех своих тараканов, никогда не был излишне жесток и беспредела не устраивал, поддерживая какой-никакой порядок, Лесник с монотонным упоением топит город в крови, авторитеты мрут, как мухи, один за другим. Паша с Андреем периодически ночуют в управе, потому что нет смысла ехать домой, земля вокруг горит — и оправдывается Пашино давнее предчувствие, Михайлова обвиняют в убийстве бывшего водителя Фомы. Что делать со всем этим — неясно, Паша словно сглазил сам себя, подумав, пока лечился, что ему скучно живется. Когда одним утром Таня зовет его под утренний выпуск новостей, и генерал Кондратьев говорит с экрана, что с Алексея Фомина сняты все обвинения, и в розыске он больше не находится, Паша бросает «я позвоню» и выбегает из квартиры, обуваясь на ходу. Не гнать не выходит, в паре мест он точно попадает под камеры, но на штрафы плевать, лишь бы не застрять нигде в утренних пробках. К «Трём кабанам» приезжает, порядочно себя накрутив в дороге, и колотит в дверь кабака, как ненормальный, прежде, чем замечает кнопку звонка. Ему всё ясно уже по взгляду открывшего ему Толи, но только зайдя в главный зал «Трёх кабанов», Паша понимает, что снова может дышать полной грудью. Фома сидит за барной стойкой на высоком стуле, подперев ладонью щеку, но на Пашино появление резко выпрямляется, взгляд у него светлеет.       — Здорово, Паш, — мягко говорит он, так явно осматривая Пашу с ног до головы, желая, видимо, воочию убедиться, что после ранений с ним все в порядке. Паша смотрит в ответ, жадно отмечая детали, которые не сразу заметит посторонний: Фома бледнее себя обычного и определенно не совсем здорóво похудевший, с отчетливо залёгшими тенями под глазами. Фома жестом отсылает бармена. Паша дожидается, пока за тем закроется дверь, делает три широких шага вперед и обнимает Фому, в последний момент сообразив сделать это аккуратно, не стискивая со всей силы в объятиях. Фома, кажется, не ожидает такого проявления эмоций, и первые несколько секунд всё его тело напряжено, но он всё-таки обнимает Пашу в ответ, постепенно расслабляясь в чужих руках, и даже устраивает подбородок на Пашином плече. Отпустить его теперь выше Пашиных сил, а сам Семёнов вообще-то никогда не любил долгие объятия, но только не сейчас. Прямо сейчас ему наплевать. Важно только то, что Фома здесь, прямо перед ним, живой. Разорвать объятия выходит не скоро, они оба медленно отстраняются друг от друга едва ли на пару десятков сантиметров. Молчать получается лучше, чем пытаться завести хоть какой-то разговор; они пересаживаются на диванчик в дальнем углу зала, соприкасаясь плечами и бедрами, и странной чередой событий и совпадений, благодаря которым все еще живы. И, как выясняется, оба не могут пить ничего крепче чая — Паша доедает очередной курс таблеток, о чём сразу говорит, а вот Фома отмалчивается, но Семёнов чуть больше полугода жил в абсолютном неведении, поэтому находит мужество спросить прямо:       — Что произошло в перестрелке на трассе? Фома пару мгновений смотрит куда-то сквозь него, переживая явно неприятные воспоминания, и вместо ответа снимает пиджак и расстегивает рубашку от середины до низу, отводит ее полы в разные стороны. Паша потрясенно замирает: у Фомы шрам через весь живот, даже спустя время выглядящий грубо и болезненно. Куда бы ни попали пули, они натворили таких бед, что потребовалась полостная операция.       — Лёх, — начинает Паша, но Фома жестом его останавливает, одеваясь обратно.       — Выглядит страшнее, чем есть на самом деле. Заживёт, — он не добавляет «не в первый раз», но Паша додумывает сам. Они оба живы, пусть с последствиями.       — И что ты будешь делать? Как собираешься жить? Лицо у Фомы становится жестким, он весь неуловимо подбирается.       — Ты не хочешь знать.       — Нет, я хочу знать всё, — упрямо гнёт своё Паша.       — В смысле? — Фома склоняет голову набок.       — Вообще всё, начиная со стрельбы на даче и заканчивая твоим возвращением. И пока не расскажешь, я отсюда не уйду. Паша кладет телефон на барную стойку и тянется снять куртку, но Фома ловит его за плечо.       — Нет, Паш. Знаешь, как говорится, многие знания — многие печали. Так вот это моя печаль. Паша знает этот взгляд. Фома всё уже для себя решил и с выбранного пути не свернет. Тут бы попробовать разговорить его, но повисшую тишину разрезает звонок Андрея: был налёт на ресторан Уфы. Паша очень некрасиво ссорится с Михайловым, потому что ехать никуда не хочет, но Андрей умеет быть убедительным. Паша с громким вздохом откладывает телефон, поймав неожиданно заинтересованный взгляд Фомы.       — Уфу ищете? — спрашивает он, и безэмоциональный голос не вяжется с тем, что Паша видит в его глазах — а там пляшут черти. Нехорошо…       — Ты знаешь, где он? — наудачу пробует поинтересоваться Паша, но Фома только усмехается и качает головой. Это не «нет», однако сотрудничать со следствием он явно не собирается. Паша очень сильно думает, но решает не лезть в бутылку. Толя провожает его к выходу, и возле самых дверей Паша поворачивается к Ежову — с единственным вопросом:       — Как он? Толя оглядывается по сторонам, явно решая, стоит ли говорить, но у Паши, видимо, совсем жалкое выражение лица.       — Нормально, насколько это возможно. Паша что-то мямлит про «похудел», но Толя понимает.       — Он совсем недавно начал нормально есть, — сдаёт он шефа. — Когда я еще служил, одного моего бойца так же подстрелили. Восстанавливаться после таких ранений непросто, нужно время. И терпение. Паша кожей чувствует, что у Фомы нет ни первого, ни второго, и совсем не по его вине. Вопросов все равно больше, чем ответов, и Семёнов так теряется в собственных мыслях, что на службу приезжает, скорее, по привычке, не сразу осознав, что припарковался возле управы. Рабочий день плавно переходит в рабочую ночь — и во вторые сутки без сна, они пытаются задержать Уфу и остановить Лесника, которого Окунько пытается совершенно гениально арестовать, использовав старый оперский трюк с засвеченным стволом. И все равно они не могут учесть «поправку на ветер» в лице Маши Завьяловой, которая в суде разносит обвинение в пух и прах — Лесник выходит на свободу. Паша через своих агентов получает информацию о местонахождении Уфы: загородный дом в Левашово, по документам, естественно, записан через длинную цепочку посредников, но это не имеет никакого значения, потому что на веранде возле входной двери Паша вместе с Андреем обнаруживает застреленного Уфу. Окунько в бешенстве. Паша чувствует, что их всех где-то обвели вокруг пальца, но пока не может выстроить логическую цепочку. Фома ждет его возле кафе и предлагает отмазать Андрея от тюрьмы в обмен на Пашину помощь с угнанными фургонами с валютой. Это оказывается пустышкой, денег там нет и не было. Паша забирает из Следственного комитета бледного и мелко дрожащего Андрея, который остаётся на свободе в статусе свидетеля, и старательно молчит на все его вопросы из разряда «как ты это сделал?». Пусть Михайлов верит в фею-крестную — имя которой Фома, и из-за него Пашу в ночи поднимают звонком: Лесник мёртв, а Фома схватил от него пулю в бронежилет. Самого Лесника застрелил Толя, которому хватило ума, услышав стрельбу, не вернуться в кабак, а дождаться, пока Лесник выскочит на улицу. Предугадать запасной план Лесника в виде Понча, который, несмотря на гибель заказчика, решит все-таки довести дело до конца, не мог ни один из них. Паша никогда еще так не ненавидел чужую принципиальность. Гибнут обычные, ни в чем не повинные люди, из Москвы собираются прислать бригаду МУРа. Паша едет к Фоме, потому что выбора нет, для ликвидации Понча это необходимо, и все равно ощущает себя последним уродом, когда приходится объяснять встретившему его Толе, для чего он приехал. Ежов определенно такого же мнения о Паше, но вслух ничего не говорит — все написано у него на лице. Фома от больницы отказался, отлеживается дома, и видеть его в постели Паше непривычно, тем более, что выглядит тот откровенно хреново: не успел оправиться от одного ранения, как получил заброневую контузию. Толя предупредил, что Фома на сильных анальгетиках, но их действия определенно недостаточно; взгляд у него мутный — и это не от лекарств. Паша вдруг снова хочет обнять его, но это плохая идея прямо сейчас, поэтому Паша садится на стул возле самой кровати и несмело забирает в свои пальцы ладонь Фомы — которому больно, он уставший, но на прикосновение чуть сжимает Пашину руку в ответ, лицо его слегка разглаживается.       — Мне нужна твоя помощь, — выдаёт Паша, когда уже больше не может молчать. Фома пару мгновений изучает его взглядом и слабо кивает:       — Я весь во внимании. Паша рассказывает, ожидая услышать отказ. Но не то, что Фома сразу же согласится. Других вариантов нет, но Паша все равно зачем-то пытается не то отговорить, не то донести всю серьезность предстоящего дела.       — На кону будет твоя жизнь, рисковать придётся по-настоящему… — но Фома его перебивает.       — Я своё уже пожил, бояться мне нечего. Звони этому Пончу, назначай место. День икс наступает через трое суток, которые Паша выторговал, пытаясь дать Фоме время хотя бы немного прийти в себя. Фому в выбранное место — парк в центре города — привозит Андрей, Паша уже с полчаса как обустроился на крыше ближайшего дома в обнимку с винтовкой. И сейчас как никогда понимает, что у него нет права на ошибку. В девять пятьдесят семь Фома выходит из машины, Андрей выскакивает следом через минуту. И ровно в десять утра Фома сбрасывает капюшон с головы, оглядывается по сторонам. Паша сначала ловит в прицел его серовато-белое лицо, а потом замечает движение на одной из крыш. И нажимает на спусковой крючок на долю секунды раньше Понча. Чего они с Андреем не могли предугадать, так это появление Сомова, который попробует убить Фому. Но Михайлов спасает его от выстрела, оттолкнув, всё это Паша тоже видит издалека: он уже не на крыше, но бежать помогать не может — в отличие от их тихой снайперской дуэли с Пончем, Сомов из-за своей стрельбы сам себя наказал. Андрею приходится вызвать группу, но никто еще не приехал: в нормативы коллеги не укладываются. В любом случае гораздо проще будет придумать складную версию, что в парке забыли Михайлов с Фомой, чем объяснять, каким боком там ещё и Паша оказался. Который рассчитывает после смерти Лесника и Понча вернутся к обычной службе, а не продумыванию заковыристых планов, включающих вероятную смерть близкого ему человека. Пашины расчеты оказываются в корне неверны: недели не проходит, как Таня находит Бурова, бывшего инструктора, обучавшего Архитекторов, и получает пулю в грудь, резиновую, к счастью. Паша пробует поговорить с Буровым сам, разговор не клеится: в сухом остатке Семёнов имеет задетую ножом шею, позывной главного Архитектора — Зомби, и застрелившегося Бурова. То, что надо выходить на этого Зомби, ясно, как белый день. Таня предлагает брать его вдвоём, Паша говорит ей, что так они точно не справятся. Найти готовых на это дело бойцов оказывается несложно, желающих остаться в истории как те, кто поймал злодея такого масштаба, предостаточно. Еще проще оказывается принять тот факт, что снова подставить жену под пули Паша не готов, и каким-то образом она должна оказаться как можно дальше от коттеджного посёлка, где будет проходить вся операция. Простыми словами Таню не уговорить, и вариантов у Паши не остаётся. Он опять едет к Фоме, мысленно готовясь к тому, что Толя его даже на порог не пустит. Однако Пашу встречает сам Фома: движения у него всё ещё чуть скованные, но выглядит он гораздо лучше.       — Привет, Паш, — этот самый Паша всякий раз немного тает — при каждой встрече с ним в последнее время Фома улыбается и обнимает, в независимости от обстоятельств, сводящих их вместе. — Вижу не просто так пришел. Что случилось? Паша не хочет недомолвок — просто так, для разнообразия, — и рассказывает всё, что запланировал. Ну и про Таню, естественно, тоже.       — Нужно, чтобы ее не было в городе. И в области. Он договорить не успевает, как Фома уже кому-то звонит и через две минуты буквально откладывает телефон, удовлетворенно кивая:       — С тобой свяжутся, парни всё сделают. Вместо «спасибо» Паша тянется через стол, и по их недавно сложившейся традиции рука Фомы оказывается в его ладони, словно для рукопожатия — которого нет, и нет между ними границы; все так тщательно возводимые годами стены рушатся с момента возвращения Фомы в Петербург. Пашу крепко обнимают на прощание и так уверенно говорят, что всё будет в порядке — Семёнов всем сердцем пытается в это верить. Обманывать Таню неприятно до глубины души, но ее безопасность важнее любых будущих обид. Как говорит сама Таня, простые комбинации — самые действенные: в назначенный день и час люди Фомы подрезают Пашину машины на трассе, заставляя съехать на обочину. Без лишнего шума Таню быстро загружают в тонированный чёрный минивэн. Его водителя Паша знает — Витя по кличке Рамзес, их с Фомой одногодка.       — Когда ты своё дело закончишь, вернем в целости и сохранности, — обещает он. Час назад у Паши было хорошее предчувствие, но оно рушится в момент, когда труп с развороченной башкой на кухонном полу оказывается замаскировавшимся Архитектором, который кладет спецназ, как котят, и роняет Пашу с балкона — в сугроб, но Семёнов вырубается. В себя приходит, когда Архитектор стоит над ним, направив пистолет в лоб.       — Балаклаву сними, — хрипло просит Паша, не сомневаясь, что никуда уже отсюда не уйдет. Но узнать, кто перед ним, кажется невероятно важным.       — Мне жаль, Паш, — глухо говорит тот. Внезапный выстрел застаёт Архитектора врасплох: на одежде у него расплывается новое кровавое пятно, но он разворачивается и стреляет в ответ. Тот, кто подстрелил Архитектора, падает прежде, чем Паша успевает рассмотреть. Архитектор уходит. Первая мысль — Таня, и это заставляет Пашу вскочить, забывая о том, что он только что рухнул со второго этажа. И точно так же все внутри него падает, когда он видит: не Таню — Фому. В таком же камуфляже, как и все убитые бойцы спецназа, только в белом, а не зелёном, он неловко возится, пытаясь встать. Снег возле его головы алый, но он в сознании — и со страхом в глазах.       — Откуда ты здесь взялся… — бормочет Паша, подрагивающими руками расстегивая куртку и тактическую кофту на Фоме, чтобы добраться до раны. Пуля задела ему шею — если точнее, попала между основанием шеи и плечом, крови много, но артерии не задеты. То ли раненый Архитектор в последний момент промахнулся, то ли Фоме чудовищно повезло: как будто бы верно и то, и то. Ранение все равно опасное, и Паша не хочет думать, что на месте Фомы могла быть Таня. Паша не хочет думать, что, попади пуля на пару сантиметров правее, Фома бы истек кровью прежде, чем Паша даже бы успел к нему подбежать. Удача ли это, или какие-то боги благоволят, но «скорую» они почти не ждут: та приезжает с соседней улицы этого же посёлка, где врачи были на вызове у какой-то бабули. Параллельно с медиками прибывает опергруппа с этой земли, потом Андрей Михайлов и бонусом — Тучков, у которых, несомненно, много вопросов. Паша собирается было пойти к ним, но не может и шагу сделать от носилок — край его куртки оказывается стиснут в руке Фомы до его побелевших пальцев. Врач «скорой», пожилой мужчина, смотрит с непонятной эмоцией на это — потом на Пашино разбитое лицо и решительно говорит возмущенному Тучкову, что госпитализирует обоих пострадавших, закрывая двери в салон перед Васиным лицом. Вася всё равно находит Пашу через несколько часов перед дверями в реанимацию, сидящим на полу, и, видимо, проникается. Вася вообще добрее всех знакомых Паше чекистов — дожили, конечно, — меньше своих коллег мыслящий пресловутым «целесообразно или не целесообразно». Тучков договаривается с реаниматологом, чтобы несчастное недоразумение в Пашином лице упаковали в халат, бахилы и дурацкую шапочку с маской и в таком чуть инфернальном виде пустили. Фома лежит в отдельной палате — еще бы не лежал, с главврачом этой больницы он общался на «ты», ещё когда Паша на старой земле работал. Фому прооперировали около часа назад, на шее и плече у него толстая повязка, и рука с раненой стороны на перевязи. Паше же зашили бровь и фигурно обклеили пластырем остальные ссадины, до этого прокатив на КТ: жив, цел, орёл; одни ушибы, все кости целы. Были бы мозги — было бы сотрясение. Фома после наркоза и всех обезболивающих на окружающий мир реагирует слабо, периодически выныривает из полусна-полузабытия, раз за разом находя глазами Пашу, определив его для себя неведомой константой, и снова выключается. Паша и рад бы взять его за руку, по своему опыту зная, что это здорово успокаивает, заземляя, но — не время и не место, поэтому Семёнов может только старательно сливаться с обстановкой каждый раз, когда заходят медсестры или врач, лишь бы не выгнали. Сама врач — миниатюрная женщина с ранней сединой в волосах, — прекрасно понимает, с кем имеет дело, и о личности своего пациента более чем осведомлена, поэтому единственного посетителя не трогают до последнего. Паша и сам сидит, как лягушка в анабиозе, почти не шевелясь и не пытаясь остановить поток бесконечных «а вдруг» и «если бы не» в собственной голове. Он снова жив только благодаря Фоме — и Таня жива; ехидный голосок внутри Пашиной головы считает долги, которые ему, кажется, и до конца жизни не вернуть. Его очень осторожно просят на выход около восьми вечера: Фома к этому времени немного приходит в себя — очень измученным, но пытающимся бодриться. Оставлять его совсем не хочется, но и ночевать здесь, понятное дело, Паше никто не позволит. Перед уходом он, наплевав на принципы и приличия, всё-таки решается прикоснуться к Фоме, сжимает его здоровую руку и обещает завтра снова прийти. Возле главного входа в больницу, на парковке, Паша неожиданно обнаруживает свою машину. И свою же законную супругу, которую привезли обратно в Петербург совсем недавно, Толя отписался по факту «доставки». Таня не просто зла, она в бешенстве и определенно готова обрушить на Пашину голову все кары, земные и небесные. Но Семёнов так устал, что бормочет, едва шевеля языком, «давай потом поговорим» и рушится на пассажирское сиденье, мгновенно отрубаясь. Таня, впечатлённая его состоянием, выражает недовольство только выражением лица, но ничего не говорит, привозит их обоих домой и легонько толкает Пашу в плечо, чтобы тот не заночевал в машине. Уже поднявшись в квартиру, Паша, полусонный, всё пытается отмыть руки, под ногтями у него въевшаяся кровь Фомы, с которым Семёнов сам себя связал еще в детстве, побратавшись на этой самой крови. И этого, кажется, уже ничто и никто не сможет изменить. Паша живёт, как в дурном сне: совместная с Тучковым операция по задержанию Шубина обречена на провал с того самого момента, как Паша насчитывает тринадцать стрелков, но ни он, ни Вася не относятся к этому достаточно серьёзно: восхитительное безрассудство и потрясающая безалаберность двоих офицеров. Шубин подготовлен гораздо, гораздо лучше Паши, чьей спиной давненько не выносили двери. Драка ощущается как последнее, что Семёнов сделает в это жизни, но судьба распоряжается иначе: неизвестный тринадцатый стрелок убивает единственного человека, который знал имя главного Архитектора. И Шубин мёртв, Паша ранен, но жив. Этот день продолжительностью в вечность он заканчивает в доме у Фомы. Семёнов к нему заявился едва вменяемым после всего пережитого, избитым, в крови и с простреленной ногой и рухнул на пороге. В больницу его никто, естественно, не потащил, за что Паша отдельно благодарен: пришлось бы в противном случае потом объясняться, отписываться, еще и Максимов бы опять заявился. Паша заодно выяснил, что свой подвал Фома частично переоборудовал для подобных ситуаций; учитывая его личность и образ жизни, это в полной мере обосновано. Двадцать три сорок семь на часах, личный врач Фомы и два медбрата совсем недавно уехали, приведя Пашу в относительный порядок — теперь он процентов на тридцать состоит из швов и повязок, и рёбра у него снова треснули, но после всех событий прошедшего дня оказаться в постели, с обработанными ранами и под анальгетиками — все равно что досрочно попасть в рай. Паша всегда очень беспокойно (читай, агрессивно) отходит от наркоза — любого, — о чем даже имеет отметку в медкарте. И не то чтобы он с кем-то это хоть раз обсуждал — ни с кем, ни разу, — но Фома все равно оказывается в курсе, поэтому после того, как Пашу заштопали, лежит вместе с ним и размеренно гладит по голове, убаюкивая, и сам, кажется дремлет, но это только на первый взгляд. Задача у Фомы одна: следить, чтобы Паша по случайности не убился, хотя максимум, что может с ним сейчас произойти, это позорное падение с кровати. И то вряд ли, Семёнов так обколот — врач свое дело крепко знал, из наркоза его вывел так, как за сорок Пашиных лет никто из докторов не смог, — что ощущает себя оторванным от собственного измученного тела; затуманенный обезболивающими разум словно болтается в пространстве, как шарик на веревочке. Перед глазами у Паши всё плывёт в четырех разных направлениях, поэтому попробовать заснуть кажется решением всех имеющихся проблем. Когда он находит себя в пространстве в следующий раз, то не может предположить, сколько времени прошло — в комнате полумрак, шторы плотно задернуты. В памяти лекарственный провал, Паша не помнит, что было ночью. Он перекатывает голову по подушке: Фома сидит рядом с ним с ноутбуком на коленях, напряженно вглядываясь в экран, чуть неловко печатает одной рукой. На Пашино пробуждение Фома реагирует моментально, закрывает ноутбук, отставляя его в сторону. Паша смотрит в ответ, накануне не успел наглядеться: место последнего ранения у Фомы закрыто хирургическим пластырем, левая рука в специальном слинге. Сам он в мягких штанах и тонкой синей кофте, без привычной брони костюма, всё равно чуть улыбается, несмотря давящую печать усталости на лице.       — Ты как? Паша прислушивается к себе и честно говорит:       — Терпимо.       — Тане я позвонил, сказал, что ты остался у меня. Остальное сам расскажешь. Да, точно. Таня. Про наличие у себя жены Паша накануне как-то и не вспомнил. Драка с Шубиным, гибель того от рук таинственного тринадцатого стрелка и общее Пашино состояние каким-то образом привели его в дом к Фоме, а не в собственную квартиру. У него даже отговорка есть: заброшенный завод, на котором они пытались задержать Шубина, был в противоположной стороне. Ехать к Фоме было гораздо ближе, ваша честь. Рана от пули на ноге практически не беспокоит, врач Фомы — не хирург в городской больнице и не ветеринар, который в далеком прошлом штопал всю его охрану, — уровень совершенно другой. Пашу покачивает, но в общем и целом свое состояние он уверенно может оценивать как удовлетворительное. Кто-то из прислуги Фомы, один из людей-теней, уже успел оставить поздний завтрак — скорее даже, ранний обед на столе возле окна. Паша не особенно голоден, однако врач облагодетельствовал его хорошим приданым в виде лекарств, и приходится есть. Фома из солидарности завтракает вместе с ним, кашу они оба терпеть не могут — но приходится, а Паша должен еще и держать ложку левой рукой. Правая ладонь у него зашита и перебинтована — Паша накануне отбивался от Шубина осколком оконного стекла. В отличие от Фомы-амбидекстера — который и стреляет с двух рук, простейшие действия у Паши получаются медленными и неловкими, да и сидеть тяжело, простреленное бедро начинает давать о себе знать. Вместе с последней ложкой каши он запихивает в рот таблетки, лежащие на салфетке возле тарелки — снова антибиотики и обезболивающие, — и решает, что вернуться в кровать будет тактически верным. Фома, кажется, собирается уйти, справедливо предполагая, что более-менее оклемавшегося Семёнова уже не надо караулить. Но Паше нынче море по колено, он бормочет «иди сюда»: Фома вымотанный, явно проведший ночь без сна, и, наверное, поэтому ничего не говорит, просто очень аккуратно устраивается рядом на подушке, полусидя, облокотившись на изголовье, чтобы не тревожить плечо. Паша кладет голову ему на грудь раньше, чем успевает испугаться, и прижимает ближе к себе. Непривычно: от них обоих несет глухим изнеможением и болью, которые словно въелись под кожу; слишком много пройдено и пережито бок о бок. Рука Фомы снова ложится ему на голову, чуть ерошит короткие волосы, гладит по затылку и виску, помогая заснуть. Паша так любит его, дурака, что самому страшно. И эта неожиданная мысль ощущается, как самое большое откровение. Как принятие, и от этого осознания всё его исстрадавшееся тело переполняет искрящимся в кончиках пальцев теплом.       — Лёх? Фома отзывается вопросительным полусонным «что, Паш?», но глаза сразу не открывает.       — Лех, ты?.. — Паша начинает заново и снова замолкает: Фома теперь смотрит, чудно приподняв брови, ожидает продолжения. Наверное, все еще можно было свести в шутку, спросить о чем-то другом, но Паша в своей голове прошёл точку невозврата, и правильный вопрос только один — именно тот, который несколько недель назад Андрей задал Окунько. И теперь Паша повторяет его слово в слово:       — Ты знал Лесника? Фома не отвечает сразу, все его сомнения витают в воздухе, но решение он принимает быстро.       — Лесник — мой двоюродный дядя. Был. Это я попросил его приехать, — наконец отвечает он, медленно выговаривая каждое слово. Разрозненные детали постепенно собираются в целостную картину, в голове у Паши гудит. Все убийства авторитетов были по приказу Фомы, чтобы тот мог вернуться на свое прежнее место и снова стать смотрящим.       — А Уфа? Лесник его?.. — зачем-то спрашивает Паша, в глубине души уже зная ответ.       — Нет. Я. — отрывисто говорит Фома, весь напряженный в ожидании реакции; его рука замирает на Пашином боку, безотчетно стиснув ткань футболки. Нескладная до этого картинка превращается в Пашиной голове в единое целое — это должен быть пазл из трёх тысяч деталей, собирающихся в слово «олень», обязательно огромное, неоново-кислотное. Паша был в самой гуще событий и одновременно буквально ничего не знал. Все равно что в кромешной тьме пройти по единственной ярко освещенной дороге, понятия не имея обо всех ужасах, таящихся в окружающем мраке. Паша медленно садится, облокачиваясь на изголовье кровати, несмотря на протестующе ноющие мышцы, так чтобы сидеть лицом к лицу с Фомой. В темноте спальни глаза у того практически черные, с такой безнадежностью во взгляде, что Паше свет не нужен, чтобы это понимать. Кажется, реши Паша сейчас его арестовать, Фома молча протянет руки, позволяя надеть наручники, как тогда, зимой, на трассе. Паша не готов его снова потерять — и это кажется Семёнову очевиднейшим фактом, лежащим на поверхности, чуть ли не выпрыгивающим из воды, но у Фомы, кажется, совсем другие ощущения: он стискивает зубы и отчаянно жмурится, не ожидая ничего хорошего, когда Паша поднимает руку. Паша касается лица Фомы, бережно оглаживает большим пальцем бровь, скулу, тонкое веко, спускается ниже, ощущая собравшиеся от напряжения жесткие морщины вокруг рта. Говорить нужды нет, ответ — в прикосновениях, в шумном, разделенном на двоих выдохе от облегчения, в ласковых пальцах, легших в ответ на Пашину щеку, гладящих его по виску. И правда, какой бы она ни была, в этот момент не важна. Паша всё еще не знает прошлого Фомы в полной мере; тот так и не рассказал, как выжил после стрельбы на даче, где скрывался и почему решил вернуться. Выпытывать это Паша тоже не собирается — в благодарность Фоме за определенную честность с ним. Фома вернул себе всю власть над городом и областью жестоко, кроваво, не посвятив Пашу ни в одну из деталей своего плана, но и не соврал ему, в очередной раз буквально провел по самой кромке между преступным миром и относительно законопослушным. Паша думает, что ему всё равно. С ним сейчас не криминальный авторитет по кличке Фома, смотрящий по региону, а Алексей, Леша, Леха, его, Пашин, Леха. Паша может быть не прав, разделяя его, словно двух разных людей, но это неважно. Прямо сейчас имеет значение только то, что они оба живы.