If I Had Said It Back

«Я люблю тебя» Он никогда не слышал таких слов. Никто и никогда не говорил ему таких слов. До этого дня. Фраза, слетающая с губ Каору, отпечатывается на них сладкой до горечи, очаровательно мягкой улыбкой. Воздушное, такое естественное и, проговорённое без тени сомнения, признание, звучало так, будто оно – его второе имя. И Синдзи не знает, как уложить это себе в голову, не знает, как обработать сказанное. К щекам мгновенно приливает тепло – это, наверное, горячая вода. «Я люблю тебя, Синдзи» - ласково мурлычет Каору, щекоча теми же красиво очерченными губами хрящик на ухе Синдзи. В этот раз винить горячую воду в прилившей к лицу краске не получается. Вместо влажного жара душа – тесная комната и сдвинутые кровати. Теперь их нечему разделять – да и не то, что бы они вообще нуждались в преграде. Простыни под телами мнутся, когда Каору придвигается ближе, врезаясь коленом в колено Синдзи. «Каору…» - вздох застревает поперёк горла, заставляя Синдзи слегка откинуть голову на подушки: «Подожди… Я странно себя чувствую». Глаза Каору вспыхивают блеском – два малиновых озерца, так похожих на ядра ангелов. Синдзи в ответ бестолково хлопает ресницами в беспримесном шоке осознания – столь безупречное великолепие – и сейчас лежит напротив него. Бледные пальцы бережно смахивают прилипшие ко лбу Синдзи прядки волос: «Странно?». Эти же бледные пальцы, принадлежащие этому же безупречному великолепию, заскользили вниз по телу Синдзи, останавливаясь у пряжки ремня. Металлический щелчок резонирует в сжатом пространстве. Синдзи с трудом сглатывает. Между бёдрами сводит нахлынувшим возбуждением, кое он точно – точно – не испытывал до. Бусинка влаги бежит от виска к щеке: «Что ты делаешь?» Ремень был вытянут из шлёвок и в вслепую отброшен куда-то в дальний угол комнаты. Каору завозился, переворачиваясь, и уселся на Синдзи сверху, кладя ладонь на его пах: «Тебя уже кто-нибудь трогал, Синдзи?». Синдзи заторможено моргает, опуская изумлённый взгляд на прикасающуюся к нему руку, вместо ответа нерешительно тряся головой в отрицании. Всё это - слишком. Всё это - заставляет остро ощущать собственную уязвлённость. Но, невзирая на неё, тело пробивает искрящимся разрядом желание. А трусость, что призывает сбежать, исчезнуть – всё, что угодно… тает, стоит руке Каору исчезнуть из виду, скрываясь под тканью штанов. «Я люблю тебя» - шепчет сбивчиво он, склоняясь так, что его бёдра невесомо, лишь едва, задевают бёдра Синдзи. Воздух врывается в грудь толчками, когда холодные пальцы обхватывают его ещё не полностью вставший член у самого основания. Синдзи жалостливо дёргается, толкаясь в чужую ладонь, насколько позволяет теперь изрядно мешающая и раздражающая ткань штанов. «Синдзи Икари» - Каору самозабвенно выдыхает его имя так, будто они знают друг друга много лет, будто они – возлюбленные в прошлых жизнях, что сейчас, наконец, воссоединились. Синдзи и рад бы как следует отсмаковать эту мысль - что была бы ещё слаще, если бы не Каору, нарочито медленно надрачивающий его член. Сухие толчки безапелляционно выдёргивают его из фантазий. Пальцы Синдзи грубо вцепляются в верхнюю пуговицу чужой рубашки, оттягивая её: «Не произноси это так часто» - бормочет он небрежно в его щёку – достаточно близко, чтобы считать за упущенный поцелуй. Синдзи напрягается и рвано выдыхает, чувствуя давление большого пальца на струящейся предэякулятом головке. Он вскидывает бёдра, приоткрывая рот в немой «о»: «Подожди… Это, должно быть, неприятно…» К разочарованию Синдзи, Каору убирает руку. В размытом исступлении Икари избавляется от сковывающей ткани, стягивая штаны вместе с боксерами к коленям. Каору лишь мягко смеётся, вновь наклоняясь. Его горячее дыхание опаляет кожу в районе живота, впитываясь в тело приятным теплом. Он поджимает губы – слюна тонкой ниточкой капает на головку. «Лучше?» - шепчет он, выдыхая, вновь проводя холодными пальцами по, теперь влажному, члену. «Лучше» Синдзи кажется, что он вот-вот задохнётся, поперхнувшись собственными сдавленными стонами. Душно. В паху уже теплится жар подступающей разрядки, член пульсирует с ритмичной скоростью, отвечая на обеспечиваемые Каору уверенные толчки. «Ка…» - он всё-таки задыхается, пока выстанывает чужое имя, кончая. Тело прошивает судорога, а в глазах стремительно темнеет до последующего короткого, но провала в памяти. Синдзи в инертной бессознательности сворачивается в клубок. Удовольствие подступает слезами к голубым глазам, проливаясь, как только Синдзи в послеоргазменном мареве дотягивается до прядок серебрянных волос, беспорядочно ловя их пальцами: «Каору, подожди… Это… Хватит». Каору послушно останавливается. Он снова улыбается – в этот раз почти до ужаса нежно: «Уупс». Он тянет собственную руку ко рту, слизывая с пальцев остатки семени. Синдзи чувствует, как к щекам предательски приливает стыдливый румянец, а рот бесконтрольно раззевается от шока. «Это… Это же не вкусно» Каору лишь с бесстыдной беззаботностью посмеивается, поднимая на Синдзи голову: «Это часть тебя». «Я люблю тебя» «Я люблю тебя» «Я люблю тебя» Любовь. … … Он её не заслужил. Почему эти слова даются Каору так просто? Почему он говорит об этом с такой, почти невесомой, лёгкостью? Вспыхнувшие щёки быстро намокают от слёз. Вялый член слабо дёргается на подрагивающем мышцами животе. Синдзи подтягивает простыни к лицу. Сперма омерзительно липнет к коже. Он чувствует себя.. испорченным. Синдзи переворачивается, смаргивая с глаз вязкую пелену. Электронные часы моргают в ответ – 00:04. Он пристыженно хлюпает носом, садясь, и протягивает руку к тумбочке, выуживая из покоящейся на ней пачки салфетки. На смятые от его полуночных ворочаний простыни ложится бликами лунный свет. Неохотно стирая с тела доказательства собственной порочности, он швыряет намокшие салфетки в сторону урны, уже до краёв забитой ворохом этих самых салфеток и недоеденных лотков с карри быстрого приготовления. Синдзи ни разу ему не ответил, теперь каждой клеточкой тела жалея об этом. Всё – абсолютно всё – в Синдзи сокрушается о том, что он ни разу не спросил у Каору, что значила эта фраза. А в последних словах Синдзи напрочь отсутствовали любые чувства, действительно испытываемые им. До попросту не было причин понять, вдуматься, переспросить и узнать у Каору смысл сказанного. Не было ни одной причины до того, пока Каору не зашёл слишком далеко. Синдзи пристыженно ёрзает, пока в безысходности не валится спиной на кровать. Он прикрывает глаза, медленно очерчивая кончиками пальцев изгибы своего тела. Резкий вздох обрывается, щекотя внутренности, и сходит на вырвавшийся из глотки рык, когда Синдзи задирает голову, ведя пальцы от к шее, смыкая их удушающим кольцом вокруг горла, и – Глаза Каору – два малиновых озерца. Его привычная, слегка безучастная, умиротворённая улыбка – даже перед лицом самой смерти. Синдзи любил эту улыбку больше всего на свете. Её – такую родную и успокаивающую. Такую чарующую. Но она больше не принадлежит ему. Её больше нет. Синдзи проглатывает полный сжирающего отчаяния всхлип, с усилием отрывая ладони от шеи. Каждый новый удар сердца отдаётся в грудной клетке непомерной тяжестью. «Я люблю тебя». Даже сейчас он не мог понять, что Каору имел в виду. Надрывный плач глухо отражается от равнодушных стен пустой комнаты: «…Мне жаль. Прости. Пожалуйста, не исчезай…»