Mirror, mirror on the wall.

I see the blood in your eyes / I see the love in disguise / I see the pain hidden in your pride

( Mirror — Lil Wayne ft. Bruno Mars )

Дорогие читатели, эта история — не совсем то, что вы могли ожидать от Сяо Чжаня и Ван Ибо. Здесь они предстают в мрачных, сложных и порой жестоких ролях, которые могут смутить или оттолкнуть тех, кто привык видеть их иначе. Если вам трудно воспринимать Ибо и Чжаня в таком свете, представьте, что я, как автор, писала это как сценарий для фильма — напряжённого психологического триллера, где Сяо Чжань и Ван Ибо блистательно исполняют свои партии. Их гениальная игра могла бы оживить эту историю на экране, раскрыв новые грани их таланта. Надеюсь, вы сможете заглянуть в этот мир через призму искусства и насладиться драмой так же, как я наслаждалась, создавая её. Спасибо за ваш интерес и смелость шагнуть за кулисы! Пролог: Mirror of Blood Свет софитов выжигал глаза, но Сяо Чжань не моргал. Он стоял на коленях, белая рубашка липла к телу, пропитанная чем-то красным и густым — краской, если верить программке, но Ван Ибо знал, как пахнет кровь. Металл и соль. Он сидел в последнем ряду, пальцы впились в подлокотники так, что костяшки побелели. На сцене Сяо Чжань умирал — медленно, красиво, с последним выдохом, который увлеченные зрители принимали за гениальную игру. Занавес упал, публика взорвалась аплодисментами. Ибо не хлопал. Утром в переулке за театром нашли тело. Убитым оказался актёр и статист из предыдущей постановки Сяо Чжаня "Песнь о стекле". Ножевые ранения — глубокие, хаотичные, в непривычно большом количестве, — Ибо потерял им счёт, глядя на фото с места преступления. Кровь заливала всё, превращая раны в сплошное месиво. Совпадение с финальной сценой спектакля? В совпадения Ван Ибо не верил. Сцена 1: Mirror of Lies Гримерка Сяо Чжаня пахла потом, табаком и чем-то приторным. Он сидел перед зеркалом, расстегивая окровавленную рубашку, его длинные пальцы двигались с ленивой грацией. Ибо стоял у двери, чувствуя, как воздух между ними густеет. — Детектив Ван, — Сяо Чжань не обернулся, глядя на него через отражение. — Выглядишь, будто пришел арестовать меня. Или трахнуть. Что из этого? Ибо стиснул зубы. — Твое последнее шоу. Герой умирает от множественных ножевых ранений в грудь. Сегодня утром недалеко от театра было найдено тело мужчины. Он скончался ровно по той же причине, что и в твоей постановке. Жду объяснений. Сяо Чжань бросил рубашку на пол, обнажив худощавую грудь, блестящую от пота. Он повернулся, кривая улыбка разрезала лицо на две части, словно осколок стекла. — Искусство — это зеркало, детектив Ван. Оно показывает то, что сокрыто в глубине людских душ. Может, убийца просто посмотрел мой спектакль, вдохновился и решил поиграть? — А может, ты пишешь сценарии не только для сцены, — Ибо шагнул ближе, голос стал низким, как рычание. — Где ты был прошлой ночью? — Здесь. Один. Репетировал, — Сяо Чжань наклонил голову, изучая его. — Приходи завтра за кулисы. Посмотришь, как я работаю. Может, перестанешь видеть во мне монстра. Ибо хотелось ответить "нет", но что-то в этом взгляде — бесстыдном и откровенно голодном — зацепило его, как крючок под ребра. Он кивнул. Сцена 2: Mirror and Blade Ночью театр оживал. Зеркала в коридорах отражали их шаги, множили причудливые тени. Густая темнота, тягучей вязкой патокой наполняющая легкие, исправно наводила на мысли об удушье. Сяо Чжань вел Ибо через декорации: хаотично расставленные манекены с отсутствующими глазами, лужи краски, так похожие на засохшую кровь. Сваленное грудой тряпьё. — Новый спектакль, — пояснил он, останавливаясь у сцены. — Предательство. Друг вонзает нож в спину. Хочешь сыграть? — Я не твой клоун, — огрызнулся Ибо. — Все мы клоуны, — Сяо Чжань фыркнул, протягивая ему сценарий, его пальцы задержались на руке Ибо чуть дольше, чем нужно. — Ты — убийца. Я — жертва. Давай же. Ибо взял бумагу, пробежался глазами. Слова обожгли: "Ты думал, я слеп? Ты думал, я слаб?". Он поднял взгляд. — Зачем мне это? — Чтобы понять, — Сяо Чжань придвинулся, его дыхание пахло мятой и сигаретами. — Где заканчивается игра и начинается правда. Ибо кивнул. Нет, он по-прежнему не испытывал желания принимать участия в этом фарсе. По-хорошему, стоило вызвать Сяо Чжаня в участок, допросить полагающимся образом и установить наблюдение. За ним и этим чертовым театром, будь он неладен. Но также, со всей обреченностью угодившего в западню зверя, Ван Ибо понимал: Сяо Чжань уже дергает за ниточки, а он слишком глубоко увяз в паутине, чтобы вырваться. Репетиции были для Ибо, словно лихорадка с высокой температурой. Сяо Чжань командовал: "Больше ярости!", "Дыши глубже! Еще!", "Смотри на меня так, будто хочешь разорвать". И Ибо смотрел. Ненависть отправляла его, накапливаясь, как гной, но он не понимал, на кого она направлена — на Сяо Чжаня или же на самого себя. За то, что не смог уйти. За то, что подыгрывал ему. Однажды ночью, после сцены, где он "убивал" Сяо Чжаня пластиковым ножом, тот схватил его за руку. Кожа была горячей, липкой. — Ты боишься, — прошептал Сяо Чжань, его губы почти касались уха Ибо. — Но боишься ты не меня, детектив… Ван. Тебя пугает нечто в тебе самом. Ибо выдернул руку, сердце колотилось о ребра раскаленным молотом. — Я боюсь, что ты больной ублюдок, который режет людей ради искусства. Сяо Чжань засмеялся — резкий, рваный звук прокатился под сводами и замер... — А если я просто зеркало, детектив? Показываю тебе твою собственную грязь? Сцена 3: Mirror of the Beast На следующий день в переулке нашли еще одно тело — нож в сердце, кровь запеклась на асфальте. Ибо ворвался в театр, ботинки стучали по деревянному полу, оставляя грязные отпечатки. Внутри было жарко, воздух вонял потом и старой краской. Сяо Чжань сидел в гримерке на стуле, с бутылкой виски в правой руке. Его черные волосы прилипли ко лбу, пот стекал по шее, собирался в ямке у ключицы. Он сделал глоток, кадык дернулся, капля виски скатилась по подбородку на грудь. — Совпадение, — сказал он, не глядя на Ибо. Голос был хриплым, усталым. — Или ты думаешь, я ясновидящий? Ибо пересек комнату, схватил его за воротник рубашки — белой, ещё пахнущей стиральным порошком — и рванул на себя. Сяо Чжань врезался спиной в зеркало на стене, бутылка выпала, ударилась о пол и разлетелась. Осколки хрустнули под ногами, виски растекся лужей, заливая воздух резким запахом. Зеркало треснуло, но не разбилось. — Хватит врать, — Ибо сжал ткань сильнее, пальцы побелели. — Ты это сделал. — Докажи, — выдохнул Чжань, глаза блестели, как у зверя. — Или возьми то, что хочешь. Ибо замер. Гнев смешался с чем-то темным, горячим, что поднималось из самых глубин. Он ненавидел Сяо Чжаня — за эту улыбку, за этот голос, за то, как легко тот вскрывал его, как консервную банку. Но ненависть была живой, пульсирующей, и она требовала выхода. — Ты больной, — выдавил он, но голос дрогнул. — А ты нет? — Сяо Чжань выгнулся, прижимаясь к нему бедрами. — Давай, детектив. Убей меня. Или трахни. Выбирай. Чжань схватил Ибо за ремень джинсов, дернул вниз. Пряжка звякнула, кожа ремня скрипнула. Его ногти царапнули живот Ибо через рубашку, оставляя красные следы. Ибо отпустил воротник рубашки, схватил Сяо Чжаня за плечи и толкнул к столу у стены. Тот споткнулся, упал спиной на столешницу, раскинув руки, словно то был алтарь, а он - жертва для заклания. Деревянные ножки заскрипели, стол качнулся, старый реквизит — карандаши и кисточки — посыпался на пол. Ибо прижал его запястья к столу, сдавил так, что вены проступили под кожей, синие и напряженные. Сяо Чжань дернулся, пытаясь вырваться, но Ибо навалился сверху, прижимая его всем весом. — Ты псих, — Ибо дышал тяжело, пот капал с виска на шею Сяо Чжаня. — А ты нет? — Сяо Чжань оскалился, зубы влажно блестели. Он подался бедрами вверх, джинсы натянулись, ширинка врезалась в пах Ибо. Ибо рванул рубашку Сяо Чжаня, пуговицы отлетели и посыпались с дробным стуком, одна ударилась о стену. Ткань разошлась, обнажая грудь — худую, с проступающими ребрами, покрытую тонким слоем пота. Лихорадочно он схватился за ремень своих джинсов, расстегнул пряжку двумя резкими движениями, ремень упал на пол с глухим стуком. Джинсы сползли до колен, холодный воздух гримерки коснулся ног. Его руки дрожали, когда он рванул брюки Сяо Чжаня вниз — молния заела, он дернул сильнее, ткань затрещала, обнажая бедра с бледной кожей и мелкими синяками от старых ушибов. Сяо Чжань выгнулся, уперся локтями в стол, ноги раздвинулись, одна ступня соскользнула, оставив грязный след на полу. Ибо схватил его за бедра, пальцы впились в мышцы, ногти оставили красные пятна. Стол заскрипел громче, одна ножка подогнулась, накренив поверхность. Он вошел в него резко, без предупреждения — и тут же почувствовал, как смазка хлюпнула, скользкая, тёплая, готовая встретить его. Сяо Чжань был подготовлен, чертовски подготовлен, и осознание этого обожгло Ибо. Его горло сдавило, дыхание вырвалось коротким, злым всхлипом, а Сяо Чжань лишь хрипло выдохнул — не от боли, а с издёвкой, лёгкой и острой. Ибо замер на секунду, дыхание застряло в горле. Он понял: Сяо Чжань знал, что это случится. Этот ублюдок всё распланировал — смазку, позу, этот чертов стол, — и, может быть, даже не для него. Ярость вскипела в венах, горячая, чёрная, смешанная с чем-то кислым… Темная оглушающая ревность. Кому еще он здесь отдавался? С кем, кроме него, он играл в свои игры? Ибо ненавидел его за это равнодушие, за эту ухмылку, которая будто кричала: "Мне всё равно, кто ты и что тебе нужно, я хочу только одного - сломать тебя". Его пальцы сжались сильнее, до синяков, он желал раздавить его, стереть эту уверенность, доказать, что он не просто очередной ход в его плане. Но чем яростнее он двигался, тем больше чувствовал себя пешкой — и это бесило его ещё сильнее, до дрожи в руках, до красных вспышек перед глазами. Ибо двигался быстро, рывками, каждый толчок отдавался в ладонях, державших бедра. Пот стекал по его спине, рубашка прилипла к телу, воротник натер шею до красноты. Сяо Чжань дышал через стиснутые зубы, слюна стекала из уголка рта. Его руки сжались в кулаки, костяшки побелели, ногти царапали дерево, оставляя в нежной коже мелкие занозы. Он не стонал — рычал, низко и гортанно, подстегивая Ибо каждым движением. Когда Ибо кончил, его колени подогнулись, он чуть не рухнул на стол. Горячая волна ударила в голову, в ушах зазвенело. Сяо Чжань остался лежать на столе, грудь поднималась и опускалась, пот стекал по ребрам, оставляя блестящие дорожки. Он провел рукой по лицу, размазывая слюну и грязь, и посмотрел на Ибо пустым бессмысленным взглядом. — Тот, кто борется с чудовищами, должен остерегаться, чтобы самому не стать чудовищем, — сказал он тихо, почти шепотом, но каждое слово резало, как нож. — Ты уже близко, детектив. Ибо замер, ремень повис в руках. Голос Сяо Чжаня ввинтился в черепную коробку, как гвоздь. Ибо хотелось ударить его, заткнуть, но вместо этого он только сплюнул на пол. Слюна тут же смешалась мерзко пахнущей лужей виски. Всё вокруг было мерзким и грязным. Таким же, как он сам. Ибо натянул джинсы, застегнул ремень дрожащими пальцами и вышел, не оглядываясь. На полу остались осколки стекла, запах секса и его собственная ярость. Сцена 4: Mirror in Chains Утром Ибо проснулся с привкусом железа во рту. Он не помнил, как вернулся домой. В памяти остались лишь запах виски, липкость кожи Сяо Чжаня под пальцами и собственное дыхание, рваное, как у загнанного пса. Зеркало в ванной показывало чужака: глаза ввалились, под ними чернели круги, словно кто-то раскрасил его углем. Он ударил кулаком по стеклу. Трещина побежала вверх, но лицо осталось — искаженное, незнакомое. Телефон завибрировал. Сообщение от напарника: "Еще один труп. Театральный переулок. Нож в спину. Как в твоем сценарии". Ибо бросил телефон на стол, чувствуя, как желудок сжимается. Сяо Чжань. Этот монстр снова опередил его. Или подставил. Или и то, и другое. Он вернулся в театр к полудню. Воздух внутри был тяжелым, пропитанным пылью и чем-то кислым. Сяо Чжань стоял на сцене, репетировал в одиночестве. Его голос вспарывал тишину, слова из сценария — их сценария — звучали как насмешка: "Ты думал, я не замечу? Ты думал, я прощу?" Он обернулся, заметив Ибо, и улыбнулся — медленно и хищно. — Детектив, — сказал он, спрыгивая со сцены. — Ты выглядишь, будто не спал. Совесть мучает? — Еще один убитый, — Ибо шагнул к нему, сжимая кулаки. — Нож в спину. Точно как в твоей пьесе. Сяо Чжань пожал плечами, будто речь шла о пролитом кофе. — Люди любят вдохновляться. Я же говорил: я зеркало. — Хватит, — Ибо схватил его за горло, пальцы сдавили кожу, чувствуя, как бьется пульс под большим пальцем. Он прижал Сяо Чжаня к декорации — деревянной стене, утыканной бутафорскими гвоздями, которые скрипнули под его спиной. — Это ты их убиваешь. Я уверен. Сяо Чжань не сопротивлялся. Его глаза блестели, зрачки расширились, как у наркомана в кайфе. — Докажи, — прохрипел он, голос сорвался от давления на шею. — Или лучше поцелуй меня, детектив. Ибо сжал сильнее, чувствуя, как кожа под пальцами становится горячей, влажной от пота. Кровь стучала в висках, в горле пересохло. Он ненавидел Сяо Чжаня — за эти слова, за этот взгляд, за то, как легко тот вытаскивал из него грязь: ярость, похоть, страх. Он хотел отпустить, уйти, но ноги не слушались. Ненависть смешалась с чем-то тяжелым, горячим, что поднималось из живота, давило на ребра. Сяо Чжань выдохнул и рванулся вперед, выскользнув из хватки. Его рука схватила Ибо за запястье, потянула за собой. — Не здесь, — бросил он, голос был низким, с хрипотцой. — Пойдем. Ибо не успел возразить. Сяо Чжань тащил его через темный коридор за кулисами, мимо ржавых труб и свисающих проводов. Они спустились по узкой лестнице в подвал театра — воздух здесь был сырой, пах плесенью и старым железом. Пол был бетонный, холодный, покрытый пятнами от протекшей воды. В углу стояла старая кушетка — потрепанная, с выцветшей обивкой, реквизит из какой-то забытой пьесы. Рядом стояла железная стойка — ржавая, с цепями и парой наручников, болтающихся на крюке. Сяо Чжань толкнул Ибо, тот споткнулся о низкий бортик и упал на спину, кушетка заскрипела под весом. Пружины прогнулись, ткань под ладонями была шершавой и пыльной. Сяо Чжань схватил наручники, одним быстрым движением защелкнул их на запястьях Ибо, приковав его руки к металлической перекладине над головой. Цепь натянулась, звенья лязгнули, Ибо рванулся, но металл держал крепко. — Ты псих, — Ибо дернулся в наручниках, цепи звякнули громче, натягивая кожу на запястьях. Он ненавидел это — свою слабость, его власть, и то, как тело уже дрожало от предвкушения. Сяо Чжань отступил, стянул свою рубашку через голову, ткань упала на пол мягкой кучей. Джинсы он снял одним движением, оставшись в черных боксерах. Затем шагнул к кровати, рванул брюки Ибо ниже, до колен, и оседлал его — колени уперлись в матрас по обе стороны от бедер Ибо, кровать скрипнула под их весом. — А ты кто? — Сяо Чжань ухмыльнулся, зубы сверкнули в свете лампы. Он рванул молнию куртки Ибо вниз, ткань расстегнулась с резким звуком, обнажая рубашку. Он наклонился ближе, дыхание обожгло шею Ибо, горячее и быстрое. Сяо Чжань схватил его за подбородок, повернул лицо к себе, ногти слегка царапнули кожу. — Ненавидишь меня? — прошипел он, голос резкий, как лезвие. — Покажи. Ибо рванулся вверх, цепи натянулись, металл врезался в запястья, оставляя красные следы. Он хотел сбросить его, но наручники держали, руки онемели от натяжения. Сяо Чжань сдвинулся ниже, его бедра прижались к паху Ибо, боксеры натянулись, он рванул их вниз, освобождая себя. Одним движением он направил Ибо внутрь — резко, без паузы. Ибо стиснул зубы, воздух вырвался из горла с хрипом, мышцы ног напряглись, кровать качнулась. Сяо Чжань двигался быстро, ритмично, колени вдавливались в матрас, спинка кровати билась о стену с глухими ударами. Его руки уперлись в грудь Ибо, пальцы сжали рубашку, ткань смялась под ладонями. Ибо дергался под ним, цепи звенели при каждом рывке, запястья горели от трения. Его дыхание сбилось, грудь сжималась, он ненавидел его — за этот контроль, за эту кровать, за себя, за то, что не мог остановить это. Сяо Чжань кончил первым, тело напряглось, голова запрокинулась, из горла вырвался короткий звук, больше похожий на рычание. Он слез с Ибо, оставив его прикованным, брюки болтались на коленях. Ибо кончил через мгновение. Наручники впились глубже, кожа на запястьях покраснела и саднила. Сяо Чжань встал, натянул джинсы, застегнул их одним движением. — Ты ненавидишь меня, — сказал он, голос спокойный, с лёгкой насмешкой. — Но тебе это нужно. — Премьера завтра, — он потянулся, разминая шею. — Ты готов? Финал будет… незабываемым. Он бросил ключ от наручников на край кровати — в полуметре от Ибо, его можно было достать при желании, если потянуться ногой. Сяо Чжань ушел, дверь закрылась с мягким щелчком. Ибо переполняла ненависть к Чжаню — за то, что тот был прав. И к себе — за слабость, за то, что уже знал: он не сможет остановиться. Ван Ибо знал, что завтра он сыграет. Ради того, чтобы доказать себе, что он не такой же, как Сяо Чжань. Хотя в глубине души он уже начал сомневаться. Сцена 5: Mirror in Hand Ночь перед премьерой Ибо провёл в участке, роясь в старых делах. Три убийства за три месяца. Все связаны с театром Сяо Чжаня. Все повторяют его постановки — точь-в-точь. Улик нет — только тела, холодные и аккуратные, как куклы на витрине. Он смотрел на фотографии: разрезы ровные, почти хирургические. Сяо Чжань не просто актёр. Он художник, который рисует смерть. Но почему Ибо? Почему этот спектакль? Он вспомнил их первую встречу — не в гримерке, а раньше, два года назад, на допросе в участке. Ибо тогда был стажёром, сидел в углу, пока старший детектив расспрашивал Сяо Чжаня о пропавшем костюмере — молодом парне, который исчез после работы над одной из его постановок. Сяо Чжань отвечал спокойно, уверенно, но его взгляд то и дело цеплялся за Ибо — долгий, изучающий, как будто он видел что-то в нем. Позже Ибо узнал: костюмера так и не нашли, дело закрыли за нехваткой улик, хотя ходили слухи о ссоре того с Сяо Чжанем. Тогда Ибо промолчал, но смотрел на Сяо Чжаня холодно, с упрямым недоверием, и этот взгляд, похоже, впечатался тому в память. И теперь, когда Ибо получил назначение на расследование убийств, связанных с театром, Сяо Чжань сам предложил этот фарс со сценарием и спектаклем. Сяо Чжань увидел в нём отражение — человека, который тоже скрывает тьму под маской долга. Он выбрал Ибо, чтобы сломать его, сделать своим двойником в этой игре зеркал. Ибо сжал нож — бутафорский, из реквизита, — который прихватил из театра. Лезвие было пластиковым, но в его руках казалось тяжелым и настоящим. Он вернулся в театр за час до начала. Зрители уже заполняли зал, гул их голосов напоминал жужжание роя. Сяо Чжань ждал за кулисами, одетый в белое — рубашка, брюки, чистый, как ангел. — Нервничаешь? — спросил он, протягивая Ибо нож. — Не бойся. Это всего лишь игра. Ибо взял нож. Металл. Не пластик. Он провел пальцем по кромке — острой, холодной. — Он настоящий, — сказал он, голос задрожал от гнева. Сяо Чжань наклонился ближе, его губы почти коснулись уха Ибо. — Конечно. Иначе какой смысл? Ибо хотел бросить нож, уйти, арестовать его прямо там. Но занавес поднялся. Свет ударил в глаза. Толпа затаила дыхание. Игра началась. Сцена 6: Mirror’s Edge Сцена разворачивалась медленно. Сяо Чжань говорил свои реплики — тихо, но от его слов холод пробегал по коже. "Ты думал, я слеп? Ты думал, я слаб?" Ибо отвечал, сжимая нож так, что ладонь онемела. "Ты сам выбрал свою судьбу". Они двигались по сценарию, шаг за шагом, ближе к финалу. Ибо должен был ударить — в спину, как предатель. Сяо Чжань повернулся, подставляя себя. — Давай, — шепнул он, слишком тихо для зрителей. — Сделай это. Ибо поднял нож. Рукоятка прилипла к ладони, пальцы дрожали. Он видел себя в зеркале за сценой — лицо бледное, глаза красные, как у загнанного зверя. Слова Сяо Чжаня, сказанные им в гримерке, всплыли в голове. Он стиснул зубы. Если он ударит, он проиграет — не Сяо Чжаню, а себе. В последний момент он разжал пальцы. Нож выпал из рук, звякнул о доски. Зрители ахнули, думая, что это часть шоу. Сяо Чжань обернулся, его лицо исказилось — не гневом, а чем-то похожим на разочарование. — Ты слабак, — прошипел он. А затем исчез. Шагнул за кулисы, растворился в тенях, пока зрители хлопали, думая, что это часть шоу. Ибо остался один, глядя на нож. На сцене лежала записка — маленькая, сложенная пополам. Он поднял ее, развернул. "Тот, кто борется с чудовищами, должен остерегаться, чтобы самому не стать чудовищем". Финал: Mirror Shattered Театр опустел. Ибо сидел на краю сцены. Пустые кресла смотрели на него из зала, как сотни мёртвых глаз. В руках он крутил записку, бумага размокла от пота, слова Ницше расплылись, но всё ещё читались. Сяо Чжань ушел. Улик не осталось. Только эта фраза, впившаяся в мозг, как клещ. Ибо встал, подошел к треснувшему зеркалу в гримерке. Его отражение смотрело на него: волосы слиплись от пота, рубашка помялась, под глазами залегли черные круги. Он не знал, кто он теперь — охотник или добыча. — Ты проиграл, — сказал он зеркалу, голос хрипел, как у старика. Но в голове эхом отозвалось: "Или стал чудовищем?" Он сжал кулак и ударил по стеклу. Зеркало разлетелось, осколки посыпались на пол, как дождь.