То, что спрятано в пепле

Есть боль, которую причиняют, потому что не умеют любить иначе. С этого самого дня было принято решение слечь на дно. Больше шатен не намеревался подходить к Дагуру и, уж тем более, пытаться завести с ним диалог. Не сейчас. Солнце стояло высоко, бросая резкие тени на недостроенные остовы кораблей. Воздух был наполнен запахом свежего дерева, морской соли и пота. Иккинг, чьё хрупкое тело казалось почти неуместным среди широкоплечих викингов, сидел чуть поодаль от основной группы, делая какие-то зарисовки в своем блокноте возможно, какие-то идеи, фантазии, а быть может даже эскизы драконов. Неподалёку группа берсеркских воинов, закончив с тяжёлым бревном, устроила небольшой перерыв, расстегнув туники и перебрасываясь шутками. Громким, ехидным голосом, обращаясь к товарищам, один из них явно рассчитывал на то, что Иккинг услышит: « – Посмотрите-ка, братья! Наш маленький викинг снова что-то там царапает. Наверное, рисует цветочки для своей мамочки! » Послышались смешки. Другой воин добавил: « – Может, он план строит, как быстрее убежать от кузницы? А то совсем похудел, ветром сдует! » Иккинг внутренне сжался, но внешне никак не отреагировал. Он прикусил губу, продолжая водить пером по пергаменту, стараясь выглядеть поглощенным работой, хотя кровь прилила к лицу. Он привык к насмешкам, но каждый раз они ранили так же остро. В этот момент, словно из ниоткуда, на пристани появился Дагур. Он только что вернулся с несколькими топорами в руках, его шаг был тяжелым, а лицо - хмурым. Он услышал последние слова своих воинов. Его глаза сузились, и он медленно, но целенаправленно направился к группе смеющихся берсерков. Голос рыжего был низким и опасным, он эхом разнёсся по ближайшей местности, заставив смех утихнуть: – Что здесь происходит, бездари? Берсерки тут же выпрямились, их лица мгновенно приобрели покорное выражение. – Да ничего, Дагур! Просто... шутили. Главарь подходит вплотную к одному из них, его взгляд прожигает насквозь. Брови опускаются к переносице, а лезвие одного из топоров в эту же секунду оказывается у шеи воина. – Шутили значит? А мне не кажется, что здесь было весело, – он делает паузу, его взгляд скользит к Иккингу, который все так же сидит, опустив голову. Дагур поворачивается обратно к берсеркам, его голос становится еще более угрожающим: – Запомните хорошенько, вы, бестолковые, кто тут имеет право глупо шутить. Никто не может трогать... его! – Дагур делает ударение на слове "никто" и "его", а губы парня искажает хищная ухмылка, – Он мой. И только я имею право над ним издеваться. Понятно? Воины тут же побледнели. Дагур бросает на них последний предупреждающий взгляд, затем резко разворачивается и уходит, даже не взглянув на юношу напрямую, но его шаг кажется чуть более резким, чем обычно. Иккинг, хотя и не поднял головы, краем уха услышал каждое слово. Он чувствовал, как напряжение медленно покидает его тело. "Он мой ", слова Дагура эхом отдавались в его голове. Было ли это унизительно? Да. Но это также означало... защиту? Он не понимал, как Дагур мог одновременно унижать его и защищать, да ещё и таким собственническим тоном. В груди у Иккинга зародилось странное, тревожное, но в то же время слегка теплое чувство. Грубость берсерка была как всегда налицо, но в этот раз она имела неожиданное, двойное дно. Иккинг на мгновение замирает, задумчиво глядя на свои рисунки, а затем продолжает чертить, но уже не с прежней отстраненностью. Он будет обдумывать слова Дагура.

***

Иккинг сидел на краю причала, болтая ногами над мутно-зелёными волнами, что лениво перекатывались под вечерним светом. Рядом с ним — Рыбьеног, весь в своей стихии, пристально разглядывал крошечный осколок породы, ворча себе под нос непонятные термины. Чуть поодаль Забияка и Задирака вновь устроили перепалку, споря о том, кто круче и у кого из них «самый разрушительный бросок века». Эти двое всегда были как вихрь — шумные, странные и отчаянно находчивые. Один день они притворялись статуями на главной площади, в другой — менялись местами в воздухе, прямо во время полёта на своих драконах, а в третий — крали кур из соседнего хутора, чтобы «проверить скорость реакции стражи». Но сейчас Иккинг, как всегда, был центром этой маленькой вселенной. Он увлечённо объяснял Рыбьеногу: — Видишь, если структура породы слишком пористая, вода её пропитывает, увеличивает вес, и при метании это уменьшает дальность. А вот базальт — плотный, тяжёлый, сохраняет форму... — То есть, базальт — идеален для пращи! — глаза Рыбьенога загорелись. — А если использовать его в ловушке с противовесом?... — Да всё равно, чем кидаться! — перебила Забияка, резко вскинув руку и швырнув камень с силой, достойной катапульты. Тот смачно шлёпнулся в воду, распугав чаек и чуть не задев лодку, скользящую мимо. — Эй! Ты что, с ума сошла?! — взвизгнул Задирака, явно раздосадованный. — Вот как надо! — Он замахнулся, но не рассчитал шаг и, нелепо махнув руками, едва не нырнул сам. Рыбьеног пискнул, спрятавшись за Иккинга. Тот только хмыкнул. Именно в такие моменты он чувствовал себя почти счастливым. Почти. До тех пор, пока... В спину вонзился взгляд — острый, как лезвие. Иккинг даже не оглядывался: он знал, кто это. Где бы он ни был, стоило ему расслабиться — и в поле зрения неизменно появлялся он. Дагур. Он стоял на приподнятом уступе неподалёку, руки скрещены на груди, рыжие волосы чуть растрепал морской ветер. Он смотрел на них с таким выражением, будто наблюдал за неудачной репетицией пьесы, в которой ему не дали главной роли. — Эй, вы, бесполезные устрицы! — прорезал воздух его голос, звонкий, насмешливый. — Что это у вас, кружок по вышивке? Или «камнекидательный балет»? Все вздрогнули. Забияка и Задирака тут же вытянулись по стойке смирно. Рыбьеног юркнул за спину Иккинга. Дагур не спеша спускался с холма, шаг за шагом, как хищник, заметивший игру добычи. Его глаза, цвета раскалённого железа, были прикованы только к одному — к Иккингу. Младший почувствовал, как уши и щёки заливает жар. Он уже привык к подобному — к резкости, к колкостям, к пренебрежению. Но от этого они не становились менее болезненными. — Ты бы занялся делом, а не лепетом, — сказал Дагур, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Его голос стал тише, но не потерял яда. — Или ты всерьёз думаешь, что сможешь отбиться базальтом? Он хмыкнул, отвернулся, но потом вновь взглянул — и на этот раз дольше, чем стоило бы. В его глазах вспыхнуло нечто — раздражение, нетерпение... а может, что-то другое? Мелькнувшая искра тревоги, скрытая под маской презрения? Иккинг не был уверен. Возможно, это лишь его воображение. Возможно — желание. Желание найти хоть крупицу смысла в этой странной связи, которая будто цепью тянула его к Дагуру. Берсерк усмехнулся, покачал головой — почти с насмешливым сожалением — и развернулся прочь, оставив за собой ощущение неполноты, как будто недосказал что-то важное. А Иккинг остался — снова среди друзей, но с ощущением одиночества. Его мысли, как волны, стучали в одно и то же место: что если в этих словах, в этих взглядах — было больше, чем он позволял себе надеяться.

***

В кузнице Плеваки всегда было жарко и шумно. Раскалённый металл шипел в воде, молоты гулко отбивали ритм по наковальням, а искры летели во все стороны. Иккинг, как обычно, был погружен в работу, чинил какой-то инструмент или дорабатывал одну из своих чудаковатых идей. Его лоб был покрыт копотью, а одежда пропахла дымом и железом. В этот день, однако, напряжение в воздухе было не только от огня. За последние дни поведение знакомого становилось всё более непредсказуемым. Его грубость, хоть и привычная, теперь казалась нарочитой, словно он что-то доказывал не только Иккингу, но и самому себе. Юноша ловил его странные, быстрые взгляды то полные презрения, то какой-то необъяснимой, почти болезненной заинтересованности. Эти взгляды мелькали, когда Дагур думал, что младший не видит, или когда он был достаточно далеко, чтобы не быть пойманным. Шатен заканчивал выпрямлять погнутый топор, когда массивный силуэт заслонил свет из двери кузницы. Дагур. Он вошел, небрежно толкнув ногой ведро с водой, отчего оно опрокинулось с шумом. Его лицо было напряжено, а глаза бегали по помещению, пока не остановились на шатене. Тут же его лицо растягивается в ужасной ухмылке. – Что, братец, опять возишься со всяким хламом? Я думал, Плевака поручил тебе что-то полезное, – голос рыжего прозвучал резко, перекрывая шум кузни. Иккинг вздрогнул, но постарался не показать этого. Он отложил инструмент. – Я заканчиваю с топором. Это важно. – Важно? Ха! Важно это когда ты, наконец, наберёшься смелости. Ты становишься всё хуже, Иккинг. Твои руки дрожат, твои мысли витают где-то там, в облаках, – Дагур подходит ближе, его тяжелые сапоги стучат по каменному полу. Иккинг выпрямился. Он чувствовал, как грудь сдавливает обида, но в этот раз к ней примешивалось и раздражение. – Мои мысли витают там, где я вижу решения проблем, Дагур. И да, я заметил. Твое поведение тоже становится хуже. Ты стал... более резким, даже для тебя. В этот момент глаза Дагура вспыхнули. Он сделал шаг вперед, и Иккинг инстинктивно отступил назад. – Ты смеешь мне указывать, мелкий? Ты смеешь говорить о моем поведении, когда сам чуть ли не плачешь от каждого слова?– его голос понизился до опасного рычания, но в нем прозвучала какая-то болезненная нотка. Иккинг сжал кулаки, вспоминая недавние унижения. "Дагур...", он хотел сказать что-то еще, но слова застряли в горле. Он поднял свой испуганный взгляд и поймал взгляд глаз напротив. В этот раз в глазах Берсерка не было привычной насмешки. Была боль, быстро скрытая за вспышкой ярости, и что-то ещё, что Иккинг не мог расшифровать. Это было мимолетное, но глубокое и неоднозначное выражение, которое Дагур тут же попытался спрятать за маской грубости. – Ты бесполезен, Иккинг. Просто бесполезен. Займись делом, пока я не решил тебя сам привести в порядок, – отворачивается, резко выдыхает, затем снова оборачивается, его лицо вновь маска грубости. Он бросает еще один, продолжительный, оценивающий взгляд на Иккинга, словно пытается что-то прочесть в его лице, и затем, без лишних слов, разворачивается и выходит из кузницы, оставляя за собой шлейф напряжения и грохот собственных шагов. Иккинг стоял, прислонившись к холодной наковальне. Слова Дагура жгли его, но его взгляд... этот взгляд, полный непонятной боли и глубокой неоднозначности, застрял в памяти Иккинга. Теперь он был уверен, что за маской грубости Дагура скрывается что-то гораздо большее.

***

Густая толпа сновала по главному проходу Большого Зала. Шум голосов, стук кружек, мех - всё это сливалось в единый гул. Иккинг, как обычно, был погружен в свои мысли, полностью игнорируя окружающий мир. Он обдумывал написанное в дневнике и, конечно же, глядя себе под ноги, спешил к своей комнате, чтобы записать детали, пока они не улетучились. Мысли о Дагуре, о его загадочном поведении, тоже крутились в голове, добавляя суматохи. Он не заметил, как впереди образовался затор. Он не заметил, как несколько берсеркских воинов остановились, чтобы посплетничать, преградив путь. И уж тем более он не заметил массивную фигуру Дагура, который стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и явным неодобрением наблюдал за суетой вокруг. Иккинг врезался в чью-то спину. От удара он потерял равновесие, и его хрупкое тело пошатнулось. Он почувствовал, как падает вперед, ожидая болезненного приземления на каменный пол. Но вместо этого, сильная рука инстинктивно выхватила его, схватив за предплечье. Пальцы Дагура сомкнулись на его руке, ощутимо, но не грубо, удерживая Иккинга от падения. Мгновение Иккинг висел в воздухе, словно кукла. – Слепой, что ли, коротышка ? Смотри, куда прёшь! – голос Дагура прозвучал резко, прямо над его ухом, наполненный раздражением, но с какой-то едва уловимой хрипотцой, которую Иккинг не мог сразу распознать. Дагур резко дёрнул его на себя, ставя Иккинга на ноги, а затем так же резко отпустил его предплечье, словно обжегся. Его рука тут же отдернулась, и он сделал шаг назад. Шатен, всё ещё в шоке, поднял глаза на Дагура. Лицо Берсерка было хмурым, как обычно, но в его глазах промелькнуло что-то странное сначала непонимание, словно он сам удивился своему поступку, а затем быстро сменившееся привычной маской раздражения и презрения. Дагур фыркнул, демонстративно покачал головой и, не сказав больше ни слова, протиснулся сквозь толпу и продолжил свой путь, словно ничего особенного не произошло. Иккинг остался стоять посреди прохода, чувствуя, как фантомное давление от пальцев Дагура все еще ощущается на его предплечье. Он дотронулся до этого места, его брови нахмурились. Дагур мог бы просто позволить ему упасть, посмеяться, или даже пнуть ногой. Но он схватил его. Почему? Зачем? Эта случайная, мимолетная помощь, замаскированная под грубость, только усилила замешательство Иккинга, заставив его еще глубже задуматься о том, что же на самом деле скрывается за маской Берсерка

***

Отнеси это Дагуру, — голос Стоика прозвучал глухо, словно сквозь ветер. — Без этих чертежей его корабли не выдержат следующего шторма. Иккинг молча кивнул, принимая свёрток — плотная кожа, пахнущая гарью и солью. Он уже знал, что ждёт его снаружи: прохладный морской воздух, до костей знакомый силуэт у костра, и — напряжение, будто натянутая до скрипа тетива. Дагур стоял, отвернувшись, тень от огня танцевала по его плечам. Он даже не обернулся, когда Иккинг подошёл ближе. — Это тебе, — негромко, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — От моего отца. На долю секунды в воздухе повисло молчание, как перед бурей. Дагур медленно повернулся. Его взгляд был колючим, отрешённым, будто они вновь стали чужими. Он протянул руку, но не спешил взять свёрток. Лишь когда их пальцы соприкоснулись, Иккинг почувствовал — не просто тепло кожи, а глухую дрожь, пробежавшую от ладони до плеча. Рука Дагура была тёплой, грубой, как древесина, обточенная морем. И всё же в этом мимолётном касании было что-то невыносимо личное. Взгляд Иккинга метнулся вверх — в глаза, которые когда-то смотрели иначе. Но уже в следующую секунду всё исчезло. Дагур резко выхватил чертёж, как клинок из ножен, отступил на шаг и пробормотал: — Ясно. Иккинг остался стоять, не двигаясь, с опущенной рукой и необъяснимой пустотой внутри. Он не знал, что сделал не так. Только чувствовал: между ними что-то сдвинулось и уже несколько дней назад.

***

Юноша сидел, обхватив колени, глядя в темнеющее небо, где догорали последние отсветы заката. Воздух был прохладным, но куда холоднее было внутри. В груди зияла пустота, как трещина в льду — не шумная, не кричащая, но предательски глубокая. Иккинг провёл рукой по волосам, крепко сжал пряди, будто так можно было вытянуть из себя это чувство — тянущее, почти болезненное. Он ненавидел это — то, как его сердце било тревогу каждый раз, когда рядом оказывался Дагур. Ненавидел, как он ловил каждый его взгляд, каждый резкий жест, будто от этого зависела его жизнь. Как всё тело замирало от желания — не романтичного, сладкого, а грубого, настойчивого: прикоснуться. Просто оказаться рядом. Ему хотелось спрятаться в этих крепких руках, таких уверенных, таких чужих. Уткнуться в плечо, почувствовать жар сильного тела, которое не оттолкнёт. Ощутить себя не слабым, не неуместным, не одиноким, а нужным. Защищённым. Целым. Но между ними была бездна — целая жизнь из недосказанностей, боли, насмешек и молчаливых взглядов. Что-то в Дагуре было пугающе притягательным, но недостижимым, как звезда, отражённая в воде. Рука тянется — и только рябь в ответ. Иккинг зажмурился. Лучше бы он никогда не вернулся. Лучше бы они остались в прошлом — теми детьми, что встретились случайно, быстро и ярко, как искра. Без этих тягучих чувств. Без боли. Без пустоты после каждого разговора, в котором он снова слышал: ты недостаточно сильный. А сейчас... сейчас было только небо, холод и это рвущее изнутри желание — быть рядом с тем, кто был слишком далёк, чтобы его коснуться. Он не плакал. Почти не плакал. Слёзы застылой пленкой покрывали ресницы, но не падали как и все слова, что он так и не сказал. Иккинг сидел на камне, вытянувшись, как выброшенный на берег труп русалки из старых саг, обнимая себя руками, будто только они могли его ещё как-то удержать от распада. Почему всё вышло так? Он хотел добра. Хотел быть рядом. Хотел хоть каплю тепла в этой ледяной мешанине из берсеркской ярости, боли и страха. А в ответ крик. Яростный, как шторм. Острые, как кинжалы, слова, летящие в него с такой силой, будто Дагур хотел выцарапать ими его сердце. Почему ты кричишь на меня, если потом бросаешься защищать? Почему помогаешь, если в следующий момент делаешь вид, что я тебе никто? Почему... почему ты для меня всё, а я для тебя мишень для издёвок? Он сдавленно вздохнул и уткнулся лбом в колени. Волосы липли к лицу, руки дрожали то ли от холода, то ли от себя самого. Он завивался за прядь, как будто мог распутать себя, свои чувства, свои ошибки. Спираль, в которую он сам себя закрутил. Ему плохо. По-настоящему. Отсутствие Беззубика уже жгло внутри, как вырванный зуб с корнем - ощущение пустоты, где раньше был кто-то живой. А теперь вот и Дагур. Ещё один, кого он теряет. Или уже потерял. Или никогда и не имел? Любовь детства, горько ухмыльнулся он. Какая ирония. Ты вырастаешь, а она превращается в ловушку. Именно сейчас Иккинг осознал окончательно. Это не просто привязанность, это не просто детское восхищение, это самая настоящая любовь. Казалось бы, такое приятное и теплое чувство. Такое доброе и открытое, но только не в этом случае. Всё достаточно печально складывалось, если думать о том, что речь идёт о двух парнях. Потом если задуматься над тем, что это ещё и не взаимные чувства. Он устал. Устал надеяться, уставал страдать. Но ещё больше — устал не понимать. Всё было слишком... всё. И ничего одновременно. Ему хотелось аырвать своё сердце из груди, чтобы оно больше не трепетало в компании берсерка. Чтобы он больше никогда не мог любить. Так чисто, так откровенно. «Скажи уже что-нибудь, Дагур. Что угодно. Но только честно. Или уйди. До конца. Не оставляй меня в этом чёртовом «почти»...»