Я перешел черту?

Уилл хотел только спасти людей. Он чувствовал эту вину, тяготеющую над ним с тех пор, как он вернулся живым с перевернутого мира. Втянув всех вокруг себя в тот беспорядок, который стал его жизнью. Он знал, что это не его вина, если его похитили. Он знал, что не смог бы бороться с этим монстром. Он знал, что это мог быть кто угодно другой. Но это был он. И из-за него его мама оказалась в ловушке опасного хаоса этого мира. На нее напал демогоргон, потому что он заманил его в свой дом против своей воли, ей пришлось увидеть смерть Боба, потому что он тоже втянул его в этот беспорядок, а затем Хоппер тоже умер, на некоторое время. Джонатан тоже был травмирован, неспособный двигаться дальше, потеряв свою жизнь, чтобы заботиться о нем. Накапливались визиты к врачу, лекарства, проблемы, кошмары, бессонные ночи. И он также затащил своих друзей в эту кроличью нору. Лукас потерял Макс, Дастин потерял Эдди. Они все умерли, один за другим, и он был тем, кто все это начал. Это была его вина. Барбара Холланд была мертва, так много других были мертвы, и он был там, живой. Вина была слишком велика, чтобы вынести. И он чувствовал себя совершенно одиноким в этом. Когда Векна пришёл к нему в первую ночь, через два дня после его возвращения в Хокинс, он добровольно принял смерть как подношение. Он должен был умереть давно. Из-за демогоргона, из-за пожирателя разума, из-за врат, это было больше, чем время. И он верил, что каким-то образом, уходя, он избежит многих страданий. Если бы он ушел раньше, Боб все еще был бы там, и еще много других. Но Векны не было рядом, чтобы забрать его или убить. Этого ожидал Уилл, но он ошибался. Векна, пожиратель разума, придерживался того, что сказал ему раньше; он хотел убить кого угодно, но не его. Векна пришел к нему как прекрасный, ангельский человек. Ангел смерти, так сказать. Уилл узнал, что он хочет, чтобы его называли Генри, а не каким-то выдуманным именем из настольной игры или сокращенным до номера, как это сделал Мартин Бреннер. Он хотел, чтобы его называли Генри, мужчиной, просто и ясно. И как любой другой человек, он искал общества. Компания Уилла. Уилл задумался над этим вопросом, и он подумал, что, может быть, если он отвлечет его достаточно, если он станет его — вещью, его объектом, его собственностью, он сможет спасти людей. И это действительно сработало. Генри откладывал свой план по уничтожению Хокинса, а затем и всего остального мира, пока Уилл был готов подчиниться. И было приятно почувствовать себя полезным хоть раз. Он не хотел быть полезным, но мужчина его желал. Красивый мужчина. И никто никогда не хотел Уилла раньше. Странно было знать, что Генри был таким же, как он, геем и одиноким. Они не особо говорили об их общем опыте, Уилл был в основном просто его шлюхой, они не говорили много. И это было унизительно, и он действительно чувствовал себя бесполезным предметом, маленькой сучкой, которую можно использовать, хорошей педиковой шлюхой, спермоприемником, шлюхой для члена, что бы там люди ни говорили о геях. Он был всем этим. Это было ужасно, но также он спасал мир. Действительно, были более славные способы спасти мир. Если бы у него были силы, как у Эл, или Майка, или мозг Дастина, или сила Хоппера и Стива, может быть, ему не пришлось бы делать что-то столь унизительное. Но, похоже, его единственный талант заключался в том, чтобы сосать член и брать его в задницу. По крайней мере, Генри называл его хорошим мальчиком за это. И это было немного приятно. Как бы ужасно это ни было, во всем этом было и немного позитива. Генри всегда являлся ему в одном и том же виде. Он был в другой версии этой комнаты, деревянной хижине, но пустой, более темной. Для Уилла всегда было странно просыпаться в этой кровати после того, как Генри колотил его в матрас, и не чувствовать липкости между ног по утрам. Это было странно, но это помогало ему попытаться забыть, убедить себя, что это всего лишь сны, а не реальность. Он знал, что это так, но ради своего рассудка он должен был притворяться, что это не так. Он не смог бы жить с собой, будучи полностью сознательным и напоминая себе каждую секунду дня, что он впустил человека, который убил всех этих людей, внутрь своего тела. Много раз. И несмотря на то, насколько он был безумно великолепен, он был также самым страшным человеком, которого когда-либо встречал Уилл. Страшнее Лонни, когда его черты были искажены гневом, его рука поднята в воздух и от него несло алкоголем. Даже страшнее, чем те монстры или демоны в фильмах. Возможно, страшнее, чем настоящее лицо Векны. Потому что Генри не был уродливым, не чопорным и не проявлял явной злости и готовности причинить ему боль. Самое пугающее в лице Генри было то, что оно совсем не было холодным. Его улыбка не была острой, как нож. Скорее, она показывала какую-то глубокую мягкость и дружелюбие. Чем нежнее была улыбка Генри, тем больше Уилл чувствовал, как его душа сокрушается, его шея напрягалась, когда он медленно поднял голову, чтобы посмотреть на него. Такое выражение скрывалось под безумием. Этот человек убивал людей, детей. Делал ли он это с той же улыбкой на лице? Или она была предназначена только для Уилла? Он не мог постичь идею, что этот красивый мужчина может быть даже отдаленно милым, это было ужасно. Но это был всегда один и тот же взгляд, когда он приближался к нему, заставляя Уилла замереть, прилипнуть к нему, его спина покрылась гусиной кожей. Он прошептал слишком нежно. «Моя воля» Его голос был легким, как перышко, и каждое слово, слетавшее с его губ, было ясным. Звук его шагов по деревянному полу заставил сердце Уилла подпрыгнуть, словно он собирался прыгнуть с тарзанки с большой высоты. «Я... я не... твой... я же сказал тебе», — ответил Уилл. Если его снова собираются заставить упасть, он должен сохранить видимость достоинства и попытаться оказать сопротивление единственным доступным ему способом. Он мог быть телом Генри, простым инструментом, чтобы избежать конца света, но его душа ему не принадлежала. Его сердце было для Майка. Его маленький бунт заставил Генри смотреть, просто смотреть. Мертвая тишина заполнила темноту. Помолчав некоторое время, Уилл попытался снова заговорить, но Генри закрыл глаза и поднял руку, закрыв рот Уилла, а затем заставил его замолчать, словно не желая слышать его глупостей. Вдох, который Уилл собирался сделать, застрял между его грудью и ртом, неспособный подняться или опуститься. Он смотрел широко раскрытыми глазами на Генри, который был так близко к нему, его холодная рука не давала ему возможности произнести ни слова. «Это так?» — сказал Генри, не холодно, угрожающе, но и не остроумно игриво. Он казался любопытным, забавляясь тем, что будет делать Уилл. Он явно играл с ним. Он спросил, не ожидая ответа. Вместо этого он прижал Уилла спиной к стене, запустив руку в его волосы и зажав бедро между его ног. Уилл знал, что если он посмотрит вниз, то увидит Генри, твердый и желающий. Генри довольно резко дернул за волосы, заставив Уилла обнажить шею и посмотреть на него свысока, словно на добычу, которую вот-вот сожрет вампир, высасывающий жизненные силы. Он не знал почему, он не знал, делал ли это Генри что-то с его телом, например, контролировал его гормоны, или он был каким-то образом запрограммирован возбуждаться, когда чувствовал, что Генри становится с ним немного грубее, но его член дернулся в штанах. Он знал, что не хочет этого. Он знал, что не хочет, чтобы с ним обращались таким образом, как с куклой-марионеткой, как с беспомощной жертвой. Но он также знал, что произойдет. Генри засунет свой член внутрь, и это тоже заставит Уилла встать. И он так привык к этому, что к настоящему времени ему было достаточно лишь контакта или дыхания Генри чуть ближе, чтобы его тело начало капризничать. Какой-то эффект собаки Павлова, предположил он. Он был не более чем грязной собакой. Генри приблизился, прижимая свое тело к Уиллу, придавливая его к стене. Он дышал жарко и тяжело в шею, так непохоже на обычную холодную дрожь, которую он обычно вызывал. Тот же источник, другое чувство. Уилла немного смутила реакция его тела на то, что этот мужчина был так близко, это казалось неестественным. Не только потому, что мальчики не должны чувствовать этого по отношению к другим мальчикам, но и потому, что — это был Векна . Возбудиться было просто невозможно. Он был его преследователем, человеком, которого он ненавидел больше всего. Конечно, он был тем, кто контролировал это. Он мог манипулировать разумом людей и проникать в их сны, конечно, он мог заставить его член затвердеть. «Я знаю, ты не хочешь расстроить меня, мой Уилл», — повторил он, как чистую провокацию. И слабое рычание в его голосе вызвало влажный толчок по позвоночнику Уилла. Он чувствовал, как тело Генри все настойчивее прижимается к его, его слова щекочут его ухо, его дыхание наполняет воздух, его руки на его теле и бедре медленно трутся о середину ног Уилла. Он был везде, и это было слишком, и он ненавидел это. Уилл не знал, откуда у него появилась новая смелость ответить. Все, что он знал, это то, что это была игра, в которую играл Генри, и они оба могли играть, даже если он знал, что результатом будет его проигрыш, победа Генри, это был единственно возможный путь. Но ради своего достоинства он должен был сопротивляться, отыграться, он не мог просто позволить вещам случиться. «Ты решил завладеть моим телом, но пока ты не убьешь меня, ты никогда не получишь мою душу. Я никогда не буду принадлежать тебе» Он не хотел, чтобы его убили, в самом деле. Не то чтобы он был против, он был бы похоронен со своим позором, по крайней мере. Но он знал, что Генри никогда его не убьет. Не только потому, что он сказал ему, но и потому, что он чувствовал это. Генри, возможно, мог быть в его сознании, но Уилл мог сделать то же самое, и он чувствовал, что он — не в безопасности, но и не в опасности с ним. Даже если Генри хотел убить его, он сомневался, что сможет. Так что, пока он был жив, его душа будет принадлежать ему, и Генри никогда не сможет получить на нее права, независимо от того, как сильно он будет ее калечить, раздавливать и пытать. Это будет сломанная душа, но полностью Уилла. И только поэтому Уилл чувствовал, что он побеждает. «И все же, ты позволяешь мне заявлять о своих правах каждую ночь в надежде спасти твоих друзей», — Генри прижался к нему с улыбкой, расцветающей на губах. Это работало, не так ли? Уилл делал это, но — это правда, он спасал своих друзей. «Ты подчиняешься мне, разве это не значит, что я владею твоей душой?» Генри всегда имел над ним власть, но Уилл отказывался в это верить. «Н-нет.. Я.. выбираю сделать это..» он знал, что это не совсем правда. Это была иллюзия выбора. Он позволил Генри поступить с ним по-своему, потому что это был единственный путь, не потому что он этого хотел, не потому что у него действительно было решение по этому вопросу. Это был единственный вариант. Уилл, идущий прямо по пути, который был там для него, не был средством власти, но он предпочел верить, что ходьба все еще дает ему контроль, несмотря на то, что Генри организовывал каждое его движение. «Мм. Ты выбираешь...» Генри ухмыльнулся и двумя пальцами заставил голову Уилла подняться, надавив на его подбородок; его холодные, бледно-голубые глаза, наполненные тьмой, уставились на него. «Тогда, раз уж ты решил позволить мне владеть тобой, будь готов, встань на колени, как хороший мальчик, и заставь свой рот работать». Рот Уилла слегка приоткрылся, он судорожно сглотнул, не в силах оторвать взгляд. «Тогда иди, раскинься на кровати и умоляй меня трахнуть тебя, чтобы пощадить твоих друзей. Если ты будешь хорошо мне служить, я, возможно, подумаю об этом». Дыхание Уилла прервалось. Его глаза замерцали, и навернулись новые слезы. Его кадык дернулся вверх-вниз, его член запульсировал, и Генри почувствовал это на своем бедре. Увидев его реакцию, Генри рассмеялся. Пульс Уилла участился. Он чувствовал, что Генри чувствует то же самое, он чувствовал, как колотится его сердце в груди, и он знал, что они оба приветствовали эту теплую боль, которую им не следовало чувствовать. Его тело было предательством, но эта измена была прекрасна. Рука Генри скользнула вниз, пока он не обхватил пальцами пах Уилла, вместо того чтобы прижать его бедром. Он сжал, заставив Уилла сдержать позорный стон. «Говори», — строго приказал он. Уилл отказался, держа рот закрытым, но Генри, поглаживая его член через штаны, заставил его растаять от прикосновения, его тело наклонилось к нему, реагируя против его воли. Генри крепко прижимал его к стене. Руками хватал его всеми своими конечностями, толкал его через край, пока Уилл не мог больше этого выносить. Он пристально посмотрел в глаза Генри, слезы переполняли его. Он раздвинул губы и в своем оцепенении отпустил. «Я твой мальчик» Его голос дрожал, его бедра дрожали, но Генри только улыбался. Удовлетворенный, счастливый от уступчивости Уилла, любящий слышать, как он это говорит. Неожиданно он отстранился, отпустив промежность и лицо Уилла, вместо этого положив свои крепкие руки ему на плечи. Его пальцы были тонкими и длинными, легко охватывая его, когда он толкал его вниз. Уилл немного сопротивлялся, пытаясь поддерживать зрительный контакт, чтобы казаться сильным и несокрушимым. Но только одного резкого слова в тихом голосе Генри хватило, чтобы заставить его подчиниться, еще раз. «На колени», — приказал Генри, и глаза Уилла опустились. Он не мог видеть победу на лице Генри, когда тот повиновался, понимая, что проиграл, его унижение было слишком велико. Он мог бы притвориться, что его это не волнует, что у него все еще есть выбор. Он мог бы притвориться, что он «добровольно» встает на колени, потому что он этого хочет, а не потому, что Генри приказал ему это сделать. Но не было нужды притворяться, Генри знал его слабости и знал, как ими воспользоваться. Уилл еще не совсем овладел этим. Его рот был сухим, пульс барабанил в ушах, когда колени коснулись пола. Он отказался поднять голову, но проблеск его глаз увидел лицо Генри, искривленный изгиб его губ, предположительно, был улыбкой. К этому моменту на лице Генри отразился голод, и когда он попытался расстегнуть брюки, у Уилла закружилась голова от страха, унижения и предвкушения. «Покажи мне, что ты будешь хорошим мальчиком», — сказал Генри, одновременно дергая Уилла за волосы и заставляя его снова смотреть на него. Кожа головы Уилла покалывала, это было так неправильно — правильно. Но Уилл не мог заставить себя ничего сказать. Унижение было слишком велико, возбуждение тоже. У них было достаточно таких встреч, чтобы он знал, чего ожидать, он знал, что Генри ожидал, что его будут сосать жестко, он не знал, будет ли его выступление таким уж замечательным. Его рот был слишком мягким, его руки слишком слабыми, его голова была затуманена. Он все еще пытался дотянуться до брюк Генри и расстегнуть их, медленно. Настолько, что Генри застонал от нетерпения, его эрекция упиралась в молнию. Уилл не специально медлил, он просто чувствовал обморок. Но Генри подумал, что он дурачится, и подтолкнул его рукой, схватив его за волосы. Уилл подчинился и спустил штаны Генри, выпустив член, к которому он так привык. Он не знал, почему, но он поднял глаза. Возможно, чтобы оценить выражение лица Генри, увидеть, что он чувствует, злой, довольный, он не знал. То, что он обнаружил, когда он поднял глаза, было то, что мужчина нежно улыбался, его хватка на его голове ослабла. Его глаза больше не были тьмой и злобой, они, казалось, искренне интересовались им и были довольно удивлены. Сдвигом бедер его член потерся об лицо Уилла, кончик был розовым с каким-то белым, вытекающим наружу, размазывая беспорядок по его щеке. Уилл чувствовал себя грязным и униженным, но, как у какой-то шлюхи, его член пульсировал, и восторг взял верх. Он открыл рот, чтобы протестовать, сказал его разум, но его предательское тело имело другие идеи. Он уже знал этот вкус, солоноватый и немного — медный. Не совсем как кровь, но безошибочно узнаваемый странный вкус жизни или смерти. Это был не особенно приятный вкус, но он был достаточно знаком, и Уилл не возражал против того, чтобы вернуть его. Он послушно открыл рот, позволяя Генри скользнуть в отверстие, стоная от теплого, влажного отверстия, смыкающегося вокруг него. Соль и мускус смешались в задней части горла Уилла, ресницы захлопали, когда уголок его рта широко растянулся. Генри застонал немедленно, как только он оказался внутри, грубое «Вот так» сорвалось с его собственных губ, когда он сильнее сжал волосы Уилла и толкнул бедра. Уилл подавился, но не смог дышать или вырваться из-за хватки Генри за его волосы, которые стали слишком тугими. Рефлексы его тела были направлены на то, чтобы вцепиться в бедра Генри, пальцы впились в ткань его белых, похожих на штаны медсестры, брюк издавая какие-то ненавистные, беспомощные звуки, которые, казалось, только делали Генри счастливее. Казалось, мужчине нравилось видеть, как он борется и сражается, при этом все еще подчиняясь. Потому что он смеялся, толкаясь сильнее, становясь все более агрессивным в своих толчках. Уилл подавился им и сморгнул рефлекторные слезы. Он не мог сдержать тихие всхлипы, которые каждый удар вырывал из него, или, возможно, у него просто не было сил сдерживать их. Он не видел в этом смысла. И даже — Генри был не единственным, кто чувствовал удовольствие. Он не должен был этого делать, он знал это. Ничего хорошего с ним не происходило. Это была Векна , и это болело его горло, и его губы были воспалены и растянуты, и это было больно и ужасно в целом, но за всю жизнь он не мог найти в себе силы остановить собственные бедра от дерганья. Его щеки вспыхнули, вспыхнув от стыда, к величайшему удовольствию Генри. «Тебе это нравится» Уилл хотел опровергнуть, но не было причин. Он отчаянно нуждался в том, чтобы убедить себя, что он делает это не потому, что ему это нравится — это было ради его друзей. Чтобы спасти их. Чтобы быть полезным. Он должен был убедить себя, что он думает о Майке, что он был тем, кто наверху, что Майк должен был быть тем, кто владел им, и тогда, только тогда Уилл согласится быть помеченным. Но это было неправдой. Он знал, кто был этот человек наверху. Не было никаких иллюзий, никакого притворства. Это был Генри, и он не терпел это как мученик, он был полон похоти. Слюна и предэякулят стекали по его подбородку и оставляли следы на груди, когда свободно падали. Мокрая, холодная полоска брызнула на его рубашку, это было отвратительно. И все же Уилл застонал, чувствуя, как что-то сжимается внизу в его паху. Потому что весь этот беспорядок, неряшливые звуки, скользкая и мокрая субстанция, которую он не мог проглотить, потому что Генри занимал слишком много места и не успевал дышать, были каким-то образом блаженно эротичны. Он вздрогнул, так же низко, как Генри, он не мог этого остановить. Почти как будто он не хотел этого останавливать. Хуже всего были не стоны Генри от удовлетворения. Хуже всего было то, что тело Уилла наслаждалось этим. Его член болел, приятное жжение расходилось по позвоночнику и заставляло его соски напрягаться, когда они терлись о ткань его рубашки. Он даже не мог втянуть щеки, сглотнуть, покрутить языком, как его учил Генри. Вместо этого он неподвижно стоял на коленях, позволяя мужчине схватить его за волосы, удерживая его лицо на месте и выполняя грязную работу сам. Генри трахал глубоко и быстро, не обращая внимания на отсутствие энтузиазма у Уилла. Он понимал, что тот не в состоянии сделать хорошую работу, слишком погруженный в свои дела. Но он все еще мог использовать свой рот, чтобы трахаться, и этого было достаточно. «Посмотри на меня», — внезапно приказал Генри, его голос был рваным, дыхание судорожным и рваным, но тон, которым он говорил, не оставлял Уиллу выбора. Его взгляд поднялся, веки слабо дрогнули, встретившись с интенсивностью бледно-голубых глаз Генри. Даже если в его голосе не было этого предательского хрипа, мерцание в его глазах и судорожное дыхание выдавали, насколько он был близок к разрядке. Он вонзился внутрь еще несколько раз, его головка члена грубо ударилась о заднюю часть горла Уилла. Уилл прижался к его бедрам, его собственный член терся о ткань его брюк и молил об облегчении. Слезы хлынули из его глаз, когда Генри повторил движение, пока внезапно его дыхание не перехватило. Уилл почувствовал, как он напрягся, бедра задрожали, когда густые и горячие потоки спермы упали ему в рот, и Уиллу не оставалось другого выбора, кроме как сглотнуть, морщась. Если бы не твердая рука, обвивавшая его волосы, удерживающая его на месте, возможно, он мог бы откинуться назад и позволить себе насладиться разрядкой. Но с членом, засунутым так глубоко в его горло, это было невозможно. Только когда Генри отступил назад, он смог дышать ровно, тяжело дыша, и язык почти вывалился из его измученного, избитого рта. Генри отпустил его волосы и похвалил. «Хороший мальчик», — сказал он хриплым голосом, как будто это он подвергался нападению на горло. Когда Уилл поднял глаза, выражение лица мужчины тщательно померкло. Как будто ему нужно было время, чтобы собраться с мыслями, но его горло, подпрыгивающее вверх и вниз, не ускользнуло от внимательных глаз Уилла. Генри что-то понял, потому что кулак в волосах Уилла дернул его голову назад, достаточно сильно, чтобы поднять его с колен. Уилл выгнул спину, вставая и цепляясь за неумолимые руки Генри для устойчивости. Он не должен был наслаждаться этим, грубостью, жгучей болью в голове, резкими движениями Генри и отсутствием нежности. Но Уилл поймал себя на мысли, что в этом подчинении есть своего рода волнение. И как бы он ни ненавидел происходящее, он также не хотел терять это чувство. Чувство того, что он каким-то образом полезен своим друзьям. Тому, что он имел значение, и что его подчинение было формой власти. Генри не согласился бы, но Уиллу было все равно, что он думал. Все, что он знал, это то, что его тело перевернуло его разум. Они на мгновение задержали зрительный контакт, пока хватка Генри снова не смягчилась. Он приблизился к его руке, и ресницы Уилла опустились, глаза следили за движением большого пальца Генри, проводящего по его нижней губе. Генри отстранился, облизывая свой большой палец, пробуя остатки собственной соленой телесной жидкости. Уилл снова резко открыл глаза, его заброшенный член проявил нетерпение. Между ними наступила минута молчания. Затем Генри усмехнулся, отпуская голову Уилла. «Мне нравится, как ты реагируешь», — он говорил искренне, искренне любя реакцию Уилла, которая заставила его сказать это. Уилл сгорбился, вытирая лицо, все еще чувствуя на нем грязь и привкус во рту. «Как мне реагировать?» — спросил он, глядя на него из-под опущенных ресниц. Он знал, что спрашивать было плохой идеей. Он на самом деле не хотел знать, но не мог найти ничего другого, чтобы ответить. И ему было искренне любопытно. «Ты притворяешься, что не хочешь, сопротивляешься, но не слишком сильно, а потом полностью отпускаешь. Как животное, которое я мог бы приручить», — сказал он, улыбаясь ему сверху вниз, голодно и торжествующе, заставляя Уилла покраснеть еще сильнее и отвести взгляд. Он онемел. И довольный, Генри взял себя в руки, застегнул штаны. Не помогая Уиллу получить облегчение, он просто уверенно заявил: «Увидимся завтра, мой Уилл», прежде чем исчезнуть из виду.