Кузнечики.

Я чертовски не люблю ошибаться. Наверное, так повелось ещё с моего бытия Кузнечиком: я и в детстве не любил признавать ни свои ошибки, ни свои провалы, ни промахи, от того и не люблю этого делать до сих пор, даже когда стал Сфинксом. Всем в детстве неприятно и колюче признать свою неправоту, извиняться, говорить об этом человеку. Ещё более колюче признаться в том, что ты не прав, самому себе, а не кому-то. Волк, например, так и не научился этому даже к своей смерти. Я научился, но со скрипом, сквозь зубы и через «не могу», и то, я не всегда ручаюсь за то, что призна́ю свой провал или промах даже в моем сегодняшнем возрасте. Я всегда любил играть и с детства моя любовь к играм никуда не делась. Проблема лишь в том, что у взрослого человека и игры взрослые, не в мячик, не салки и не лапта, хотя я всё ещё очень люблю банальные прятки. Я всегда любил играть с людьми и люблю играть с ними до сих пор, но теперь я не бегаю и не прячусь: я играю словами. Но иногда, играя в такое, я не понимаю, что заигрался, распалился, что человек от меня устал, что ему обидно и непонятно, когда он совсем перестаёт ловить смысл моих слов. На такое я часто злюсь, обижаюсь сам: это же игра, как можно этого не понять? Волк, опять же, не понимал. И много кто не понимает, если не знает меня достаточно долго. И, когда я заигрываюсь, мне приходится признать свою вину, признать, что я ошибся и пойти на попятную, чтобы не обидеть человека ещё сильнее. Я научился этому, хотя ошибаться всё ещё очень не люблю, мне от этого неприятно. Проблема в том, что в Доме уже давно не было тех, кого я мог бы оскорбить своими играми и я отвык от того, что кто-то может меня не понять. Кроме Чёрного. Чёрный — вне конкуренции, конечно же. Ещё больше, кроме как ошибаться самому, касательно себя, я не люблю ошибаться насчёт людей. Тем более, если ошибаюсь в негативную сторону, а человек оказывается хорошим. Я ошибся кардинально и очень сильно впервые за последние годы насчёт Курильщика, моего последнего крестника. И, к сожалению, вряд ли уже смогу признать свою вину так, чтобы он смог меня понять и простить. Когда я увидел его впервые, ещё там, в заброшенном учительском туалете, я, как малый ребёнок, коим не был столько лет, обрадовался — мне ведь есть теперь, с кем поиграть ещё, с кем-то новым, кто может играть по-новому, дать мне новых эмоций, новых ощущений и открытий. Окрестив робкого, потеряннрго Фазана Курильщиком, я завёл игру, которую, как мне казалось, фазаненок подхватил и сразу понял правила, хотя его манера игры меня удивляла. Она была не такой, как у остальных, она меня интриговала, она мне даже нравилась. От того, наверное, я и захотел его к себе, дал вольную Табаки, который примчался спустя пару недель с новостью о том, что к нам переселят экс-фазана. Я был заинтересован и воодушевлен. А вот он сам… ему самому было очень-очень страшно. Только узнал я об этом намного, намного позже. Когда к нам его подселили, играть с ним стали все, всем нравилось смотреть, как он, словно котёнок в новом доме, всё обнюхивает, всё пробует, ко всем тянется, впервые робко подаёт голос. Все играли, испытывали на прочность, подкидывали, закрывали, ласкали, кормили, а я играл в слова и смыслы, в то время, как Курильщик открывался мне полностью, без остатка, подавая всего себя на открытой ладони и с распахнутым настежь сердцем. Не играл с Курильщиком только Чёрный. Он, в отличие от нас, похожих на кучку безлаберных детей, как нормальный, ответственный хозяин, учил котёнка правильно есть, покупал ему витаминки, выводил блох и отбирал, успокаивал, когда ему казалось, что мы начинаем мучить бедняжку. Я и Табаки злились больше всех: это мы принесли котёнка! Это мы ответственны за него! Почему Чёрный лезет, куда не просят, с чего вообще имеет право его у нас забирать? А потом… потом котёнок нам надоел. Когда его голосок прорезался и начал раздражать, когда он начал мешаться под ногами, когда он перестал нас слушаться, мы от него устали. Мы наигрались с Курильщиком и выбросили его, словно надоевшую игрушку, отмахнулись, как от прилипшей грязи и забыли про него, хотя он всё ещё жил и был с нами. И всё ещё хотел быть с нами, и оставался, несмотря на то, что мы его уже не ласкали, не кормили и не ухаживали за ним. Только Македонский — но он ухаживает за всеми, он делает это с аккуратностью, но не всегда с той чуткостью и нежностью, которая на самом деле нужна. Я, когда понял, что Курильщик не играет по особому, а просто-напросто не понимает правил игры, страшно в нём разочаровался. Мне казалось, что впервые я настолько кардинально ошибся в человеке, что припёр в комнату балласт, от которого всем теперь худо, все от него страдают. Я подумал тогда, что однажды Фазан — навсегда Фазан, особенно тогда, когда увидел, с какой яростью и обидой он смотрит на Рыжую, когда услышал, с какой злобой он о ней говорит. Ещё я был уверен тогда, что Чёрный испоганил мне крестника, что тот пропитался ядом Спортсмена и его фразами, нахватался его убеждений и теперь у нас живёт ещё одна заноза, ещё один маленький, самовлюблённый и эгоцентричный эгоист. От того, пожалуй, я отдалился от Курильщика ещё сильнее, чем следовало бы. Я тогда подумал, что Курильщик прав, мы — монстры, высшие из нас, самые лучшие из нас. Мы никогда не были детьми, хотя зовемся детьми Дома. У нас не было детства, у некоторых не было и пары первых нежных лет, из тех, которые вспоминаются сладко и полузабыто, но приятно, с тонкой ноткой терпкой печали. Мы, изначально ненужные, изначально отбросы и мусор, не умеем и не можем давать что-то по правилам Наружности, нам самим там, за забором, этого не дали. Мы гордимся тем, что мы чудовища, что мы эгоистичны и не умеем ни любить, ни сопереживать правильно, не покалеченно, что мы, никогда и никому, кроме самих себя, ненужные, друг другу и самим себе матери, отцы и дети, братья и сёстры, тёти и дяди. Это константа Дома: любить себя и друг друга неправильно, искажённо, по законам, отличным от Наружности, так, как умеем, так, как научились и так, как можем, не имея перед глазами примеров и авторитетов. Ведь правильно не любил даже Лось, даже он, Ловец Детских Душ, не мог научить хорошо, показать верный пример. Мы гордимся этим, но только сейчас, спустя годы и месяцы, я думаю: а что же с теми, кто не такой, как мы? Что с теми, кого там, за забором, любили? Кто умеет быть ребенком, кто побывал в детстве, у кого было всё, а сейчас, здесь, не осталось ничего? Что с теми, кто умеет преданно, правильно и хорошо любить, не покалеченно, не искажённо, так, как надо, так, как научили там, за пределами стен и комнат Дома? Неужели вот такие вот, отличные от нас, но живущие с нами, не заслуживают нашей битой, выстраданной любви на ту, которую могут подарить? Разве они не достойны стать прирученным Рыжей, разве я не могу им стать матерью, а Слепой — отцом? Неужели те, кто испытал счастье побыть ребёнком, не заслуживают теперь нашего отцовства, материнства и покалеченной заботы? Разве нам так уж и нужно быть монстрами, чудовищами, на самом деле? Разве нам действительно это так необходимо? Ведь Курильщик никогда не был монстром. Никогда не скалил клыки, не затачивал когти, ему не нужно было выживать и рвать зубами себе пути, у него всё когда-то было. А потом, когда он стал непригоден и неугоден, его вышвырнули. Едва он оправился, как вышвырнули ещё раз. И теперь, когда он снова поверил, вышвырнули в третий раз, намного больнее и обиднее, чем в прошлые разы. Как не обидеться на это, как не потерять веру? Мало кто бы смог так, на самом деле. И Курильщик не смог. Хотя сейчас, с огромным опозданием, я его в этом уже не виню, только себя самого, хотя признаться ему в этом не могу. И стать чуть теплее, разбавить его унылое одиночество, тоже не могу: он меня уже не поймёт. А ведь отчаянно хочет до сих пор. Ведь Курильщик всегда умел то, чего не умел никто из нас: он умел быть ребёнком. Курильщик из тех редких, поистине хороших людей, которые всегда будут детьми, не малолетками, не шпаной и даже не подростками, именно детьми. Курильщик из тех людей, на которых смотришь и думаешь: мальчик. Не парень, не паренёк, не подросток, а именно так, нежно и с трепетом — мальчик. Будь ему хоть восемнадцать, хоть двадцать пять, хоть тридцать, хоть сорок, ты всё равно смотришь на такого человека и думаешь — мальчик. Возможно, его уже не назовут мальчиком к его пятидесяти, шестидесяти и дальше, но стоит даже в таком бородатом и морщинистом возрасте посмотреть в его глаза и снова промелькнет в голове шальная мысль — мальчик. Остальные в четвёртой не такие. Лорд из тех, кто остался в вечном промежутке между пубертатным периодом и молодой зрелостью, он никогда не выйдет из этого возраста. Македонский — навсегда неуверенный в себе подросток, стесняющийся себя, своего тела, своих взглядов и действий, и постоянно себя же ищущий. Горбач стал стариком задолго до того, как достиг десяти, такое читается по взгляду, такое не вытравишь, ни с чем не спутаешь. Лэри — единственный среди нас, кто действительно всегда будет соответствовать своему реальному возрасту, тот человек, который будет пытаться молодиться во взрослые года, что для этих лет нормально. Даже Табаки, вечно придурковатый, кричащий, бесшабашный и в постоянном детстве, не такой. Табаки знает, сколько ему лет, но не хочет этого признавать, от того с каждым годом кричит всё громче, а выходки и идеи его всё сильнее смахивают на бред больного. Что говорить про нас с Чёрным? Мы — быстро повзрослевшие, вставшие в позу отца и наставника, не попробовали вкус детства, от того не знаем, как быть детьми. Слепой? Кажется, у Слепого не было возраста никогда. Он как что-то вечное, неизменное, не меняющееся и закостенелое. Вполне возможно, что именно за эту постоянность я его и люблю так сильно. А вот Курильщик — тот самый мальчик, из маленькой, очень редкой кучки тех, кого действительно хочешь назвать хорошим. Курильщик настолько искреннен и наивен, настолько трепетно открыт ко всему и всем, настолько доверчив и настолько легко привязывается, что от этого щемит в груди — таких ведь часто обижают. Таких часто бьют. У них что-то отбирают, у таких хороших мальчиков, им врут, им язвят и зубоскалят, издеваются, травят, таких очень часто незаслуженно не любят. Просто потому, что они прощают. И любят в ответ. Так безгранично любят, что в груди щемит ещё сильнее, ещё больнее, ещё резче колет мышцу, что отвечает за качание крови. Только открыв, наконец, глаза, только признав свою неправоту, я увидел, в конце концов, насколько же Курильщик хороший. Он никогда не стесняется своих эмоций, он знает, что они у него есть и он использует их, не примеряет маски, не пытается быть самым сильным и самым непробиваемым. Смешно — смеётся, грустно — грустит, злится — кричит и обижается, хочется плакать — плачет. Пусть не в одной комнате с нами, пусть отъезжает в ванную, но если хочется плакать — едет и плачет, не даёт слезам себя есть и выгрызать. Если страшно, то он боится и не скрывает, что кого-то или что-то опасается, даже в ситуации со Слепым. Есть вопросы — задаёт их, ведь на то они и вопросы, чтобы на них отвечали, да? По крайней мере, так считает сам Курильщик, для которого в мире всё просто и понятно, без тайных смыслов и туманных намёков. Он открыт этому миру, он, как художник, дарит ему себя и со всей простодушностью принимает подарки в ответ. По крайней мере, если они кажутся ему приятными и если он вправду хочет их принять. Курильщик пахнет молоком. Именно тёплым молоком, тем, которое дают по утрам к печенью, на завтрак. Он любит яркие краски и радуется им, он любит свои рисунки и ему нравится, когда у него о них спрашивают, ему это приятно. Ему нравится дружить и разговаривать, ему нравится, когда приходят девушки — если это не Рыжая, увы, её он тоже уже не простит — и ему нравится, когда они разговаривают именно с ним. Он любит музыку. Я часто вижу, как мой крестник кивает в такт головой, беззвучно подпевает пластинкам, улыбается, когда слышит песни, что нравятся ему особенно сильно. Курильщик любит папу и любит маму с братом, которые ходят к нему так редко. Любит даже свою мачеху, ведь хочет, чтобы папу тоже любили. Он безгранично любит природу и часто её рисует — деревья, цветы, небо, снег, дождь, всё, что он видит, он рисует. Любит он и праздники, на новый год именно он ездил по первому этажу вокруг ели, помогал Птицам вешать мишуру и шарики. Курильщик любит игрушки. Настоящие игрушки, те, что лежат в манеже Толстого, его изгрызенные машинки, резиновых слоника и свинку, даже несколько погремушек. Однажды, почти единожды, он играл с Толстым, показывая ему его же игрушки, разговаривая с ним, играя в машинки и на несчастье его увидел Лэри. «Детство у Фазанов разве не с платочками и книжками проходило, а?» — спросил глава Логов и все тогда громко расхохотались, Чёрного в комнате не было. И Курильщик больше не играл с Толстым, хотя явно ему нравился. Вообще больше к его игрушкам не прикасался. Сейчас я себя хочу за тот смех придушить — жаль, что моими руками в этот раз Бледный не станет. И Курильщик любит нас. Нас, покалеченных, израненных и неправильных — любит. Озлобленных, диких, ядовитых и языкастых, всё равно продолжает любить всем своим огромным, но уже не открытым сердцем. Я ведь только сейчас осознаю, что Курильщик всегда Чёрному по-настоящему сочувствовал. Всегда его жалел, хотя сам Чёрный этого не понимал. Если бы Курильщик в своё время его не пожалел и не погладил его избитую и забитую самооценку, то вряд ли бы Чёрный проявил к нему столько внимания и участия, сколько проявляет с момента ухода к Псам. Вряд ли бы он и к Псам ушёл, если быть до конца откровенным. Вряд ли бы Чёрный носил Курильщику салаты, новости, допытывал Пауков, вряд ли бы слушал про искусство, которое не понимает, вряд ли бы так сильно его полюбил, если бы не сочувствие и умение Курильщика быть добрым и по-настоящему хорошим. Сначала я думал, что Курильщик не понимает Дом, потому что ему было отведено слишком мало времени. Потом, в порыве эмоций, считал, что уже Дом не принял Курильщика, потому, что он сам не хочет этого, из-за его характера и нрава. Теперь я думаю, что во всём виноваты мы со Слепым, не смогшие проявить человеку хоть каплю сочувствия в ответ на его любовь и безграничную доброту, на неиссякаемую любознательность. Протяни мы ему руку по-настоящему, возможно, он подружился бы с Рыжей, не раздражался бы от песен Табаки, знал бы, какие истории рассказать на Ночь Сказок. Возможно, был бы принят чуть больше, чем сейчас, возможно, стал бы счастливее и ещё больше расцвёл, а не наоборот. Никто из нас не протянул ему руку помощи по-настоящему, ни буквально, ни фигурально. Никто — и это сделал Чёрный, которому в своё время не протянули эту руку тоже. Так смею ли я жаловаться на то, что Чёрный испортил мне крестника, если сам не помог ему, если выбросил его, как надоевшую игрушку? Я поднимаю взгляд на Курильщика, что сидит на общей кровати, ко мне спиной и что-то чиркает у себя в альбоме. Мы в комнате одни, стая ушла на улицу, в Кофейник, у каждого свои дела, даже Толстого унесла с собой Рыжая. Я повинуюсь какому-то неведомому желанию и порыву, встаю и вскоре сажусь у Курильщика в ногах, от моего веса прогибается кровать. Снова поднимаю глаза и смотрю теперь в его лицо. Курильщик всё ещё — хороший мальчик. От него всё ещё пахнет молоком, он до сих пор любит маму и папу, неизменно и то, что он любит яркие краски. Но вместе с тем видно, как же Курильщик обижен на нас, как же сильно он от нас устал. Он уже не открыт и не даёт себя всего, он как бутон, что закрылся, как кот, что больше не доверяет хозяину, который однажды его выгнал и ударил. Курильщику грустно здесь. Курильщику плохо с нами, теми, кто позвал и приласкал, а потом оттолкнул. Ему обидно за то, что он чувствует себя одиночкой в толпе — самый гадкий вид одиночества, что мы могли ему предоставить на его безграничные доброту и наивность. И взгляд он поднимает на меня быстро, затравленно, сразу опускает — боится. Меня, своего крёстного, боится. Я сижу и думаю о том, что мне хочется что-то сказать, приласкать его как-то, молвить хорошее слово, но каждая фраза в моей голове звучит пошло, плохо пахнет, отдаёт искусственностью, неправдой и отвратительным ощущением вымученности, словно слова эти мне приходится из себя выковыривать. Выковыривать, чтобы просто сказать хоть что-то, оправдаться, сказать уже самому себе, что я извинился, я молодец, а дальше — не мои проблемы. Впервые с момента уроков Седого я думаю, что мои мысли и слова не подходят, что все они неуместны, что все неправильные, уродливые и глупые, словно бы разучился говорить, смотреть и думать. Что можно сейчас сказать Курильщику, за пару месяцев до Выпуска, можно ли вообще теперь просить у него прощения, говорить, что был не прав, утешать или говорить хорошее? Курильщик не поймёт меня теперь. Не поверит мне, не поверит Слепому. Мы, я, испоганили в нём это открытое сердце и поранили ему душу, я залез в его мысли и сказал, что они неправильные, не взял за руку и не провёл, не сделал ему ничего хорошего — разве что побыл плечом на Длинной. Сейчас, когда дело сделано, первого Курильщика, которого нам привёз Акула, уже нет. Нет того дрожащерукого Курильщика, нет горящих глаз и полного доверия, нет мальчишеского любопытства и вопросов, которые он научился задавать, но уже не делает этого — знает, что не ответят. Есть мальчик со двора, которого ударили и он больше не идёт играть с ребятами, есть тот самый из группы, что неизменно сидит в отдалении и никогда не подходит ближе, потому что среди них он лишний. Я думаю, что Курильщик похож на меня. Меня, если бы не было в своё время Лося, Слепого, Волка и Чумных. Я бы сидел на той кровати в Хламовнике один, я бы до сегодняшнего дня был одиночкой в толпе, которого никто и никогда не примет. Даже Вонючка бы не спас моё положение и не пошёл бы со мной в дружбу, скорее всего, новую стаю основал бы он сам. И очень спорен факт того, был бы ли я при этом в той стае хоть кому-то нужен. Но, что самое удивительное, если бы Курильщик попал в Дом в том же возрасте, что и я, он бы не стал ни одиночкой, ни изгоем. Я уверен в том, что, если бы Курильщик попал к Хламовным по любой причине — ведь колясников раньше не селили к ходячим — он бы смог очаровать Спортсмена. Даже не запахом молока, не красками и не рисунками, просто самим собой. Своей улыбкой, своими глазами и руками, он смог бы приручить Спортсмена, возможно, из-за него бы тот озлобленный на весь мир мальчишка полюбил бы Дом. Ведь смысл не в том, что они оба белые вороны, а в том, что они — двое, что нашли друг друга слишком поздно, отчаянно друг в друге нуждаясь. Как я в Слепом, как Слепой во мне. Ловлю себя на том, что считаю, что эти двое бы при любых обстоятельствах нашли друг в друге что-то. Нашли просто друг друга для себя. Вполне возможно, что это именно так — жаль, что сам никогда уже об этом не узнаю. Рой моих беспорядочных, глупых и обрывчатых мыслей прерывает шелест бумаги и я чувствую, как что-то лёгкое опускается на мои колени. Поднимаю глаза на Курильщика — тот сидит, виновато поступившись, нервно крутит карандаш в пальцах и не смотрит на меня. Опускаю взгляд на колени — там лежит рисунок углём, линии чёткие, отрывистые, даже не рисунок, набросок. На меня смотрит кузнечик. Обычный кузнечик, как в детских книжках, нарисованный таким же обычным углём. Глаза большие, усики длинные, крылышки… Что-то холодеет в груди, сильно сжимается, кажется, артерии на секунду перестают работать. Я чертовски не люблю ошибаться. А в Курильщике я ошибся, кажется, не меньше сотни раз подряд за один только год.