Chained to Radiance.

Гений, это то, кем он не является, но его дедушка и семья часто навязывали ему это. Манжиро в детстве гордился, старался им быть. Такой гордый и преисполненный новым титулом задирал нос, шел вперед, пока на него во дворе отморозки и мелкие бандиты не повесили новый ярлык — «Непобедимый». Когда приходит осознание, что ты на самом деле не такой уж и непобедимый, становится до боли сложно. Мерзко от самого себя, что возложенные на него надежды не оправдываются. И в ход идет маска, маска спокойствия и полного контроля, без лишних эмоций, чтобы поддерживать свой статус ради других, не ради себя. Тьма его поглощала, не давая вздохнуть. Черный импульс, звучит, как чертов приговор, и каждое печальное событие служит спусковым крючком. Майки устал, нет, он заебался цепляться за каждый клочок света, чтобы не кануть в бездну тьмы. Друзья помогают, их невидимые потоки душ выталкивают из этой ямы, а он продолжает цепляться за скользкие стенки, карабкаясь вверх, чтобы выйти на свет. Но снова провал. Манжиро соскальзывает, срывается вниз и все по новой. Опять бороться, ползти к свету, держать лицо и статус непобедимого. Ради них, не самого себя, хоть и на себя уже давно хочется плюнуть. Но в какой-то момент он видит его. Обычный пацан, которого приволок Баджи и заявил, что он будет в его отряде. Ничем не отличался от остальных в банде, разве что был слишком мелкий и щуплый, но характер, будь здоров. Дерзил много, спорил, за что часто выхватывал от самого Баджи. Но ему никогда не перечил, как щенок таскался за ним, принимая всё, и смотрел этими яркими, черт возьми, огромными зелеными глазами с восхищением. Словно перед ним не Кейске Баджи, а сам Будда в человеческом обличии. Скрипел зубами, сплевывал эти крошки, но терпел, не лез к Мацуно, раз у того уже есть свой человек. Светился так ярко, что Сано завидовал, этот свет, он его обжигал, согревал, и Майки не заметил, как стал часто кидать на щенка Баджи взгляды. Хотелось подойти и согреться от этого маленького, но дохуя дерзкого, солнышка. Если Манжиро поглощал черный импульс, источал боль, то Мацуно смело можно назвать белый импульс, что источает умиротворение. Да, Майки чувствовал рядом с Чифую спокойствие, словно в объятиях родной матери, хоть и не понимал почему. Ведь обычно, заботливый Рюгуджи, выдергивал его из этой пропасти, но почему-то не мог подарить этих ощущений. А Мацуно еще как назло был предан лишь Кейске, на других смотрел свысока, а верхушку игнорировал. Конечно, отдавал почет главе и его заму, но кроме короткого приветствия и мимолетного взгляда больше ничего. Сано — бесило, что на него Чифую не смотрит так, его глаза устремлены лишь на капитана первого отряда. Майки понимал, что проиграл, он не станет для Мацуно Баджи, поэтому снова опустил руки, стараясь бороться с тьмой в гордом одиночестве. Как и всегда, как привык. Ярлык «непобедимого» давил, эта ноша лежит тяжким грузом на Сано, без возможности высказаться, он снова остался один в своей собственной тюрьме из холода и одиночества. Он переживет, справится, привык. Сано подобрал себе тоже парнишку, но он не Чифую, да светиться ярко, твердо идет до конца, хоть и знает, что проиграл, продолжает бороться. Но это лишь призрачная иллюзия, обычный суррогат. Да и Майки держится лишь за него по одной причине: Такемичи напоминает ему его покойного брата, только не самую лучшую версию. Но хоть что-то, что дает ему мнимый образ света, помогает немного не потонуть во тьме. Пока не случилось страшное… Баджи — лучший друг, с которым они знакомы с детства, он погиб, эгоистично решив за других. Отдал жизнь за парня, которого считал другом, но плевал на Майки. Плевал даже на своего заместителя, что бегал за ним. Этот день сломил полностью, снова Сано сорвался во тьму. Чернота обволакивала, словно липкий саван, проникая в каждую клетку сознания. Она шептала о смерти, раздувала искры сомнения в пожар отчаянья и ярости. Каждый вздох давался с трудом, словно в легких в место воздуха была вязкая смола. Тяжесть давила на плечи, а руки стали сжиматься в кулаки. Майки готов был сорваться в любую секунду, убить бывшего друга, что отнял у него брата, а теперь и Баджи, пока не услышал истошный вопль имени бывшего капитана первого отряда. И руки ослабли, упали по швам, а кулаки больше не сжимаются. Чифую так надрывно рыдал, прижимая еще теплое, но мертвое, тело к себе, боялся отпускать его. Манжиро чувствовал, как яркий и ослепительный свет в том парне стремительно гаснет, словно вместе с жизнью Кейске и отняли его возможность сиять. И именно крик Чифую заставил Сано поднять голову, цепляться за скользкие края пропасти и снова пытаться выбраться на свет, не поддаваясь черному импульсу. Шаг дался с трудом, но с полной уверенностью, он хватает за плечо Мацуно, отдирая от трупа Баджи. Нужно бежать, едет полиция, но этот засранец упирается, давиться слезами, кричит, продолжая цепляться за тело друга. Сано не каменный и от этого зрелища у самого заболело сердце, а в горле образовался ком, кажется, еще немного и он сам поддаться слезам. Но он так давно не плакал, что это кажется просто невозможным, словно из-за тьмы в сердце у него пересохли все слезы, как бы больно не было, но Майки не может выдавить ни одну. Но Чифую другой, он продолжает рыдать, сопротивляться, только вот Сано сильнее, смог оттащить Мацуно и увести с поле битвы. Чифую не сопротивлялся больше, позволил увести его оттуда, а после ушел. Майки не стал догонять, понимает, ему нужно время, чтобы переварить ситуацию, смириться с положением, да и вообще побыть одному. Ушел быстро, но осадок горечи оставил после себя надолго. Майки еще пару дней до похорон чувствовал этот мерзкий вкус на кончике языка. А отпечаток на сердце оставили эти налитые слезами глаза, нет больше жизни, потухшие глаза, блеклые. После похорон Кейске, Майки так и не видел Мацуно, хотя хотелось убедиться, что он в порядке, старается держаться. По крайней мере, Манжиро же старается, ради друзей, семьи и Тосвы. Но спустя пару дней, начинает понимать, где пропадает Чифую. Кладбище — там, где стоит могильная плита с таким родным именем, не только Мацуно скучает, Сано тоже болезненно переносит эту трагедию. Но он опять давит эмоции внутри, строит из себя сильного, натянув маску идеального спокойствия, и переступает ворота кладбища. Как и ожидалось, Мацуно сидит на холодной плите, скрестив ноги, голова опущена, плечи трясутся, он рыдает, тихо всхлипывая, и что-то бормочет под нос. Сано не может разобрать слов, ведь стоит в нескольких метрах от Чифую, боясь нарушить его разговор с призраком Баджи. Нос улавливает нотки специй, понимая — гречневая лапша, которую любил Кейске. Слышал не раз, что между капитаном первого отряда и его заместителем была такая глупая традиция делить её напополам. Но это была их традиция, что-то личное, словно интимное, отчего на губах появилась горькая усмешка. Подходит к Чифую, дожидаясь, когда он прекратит свой монолог с надгробием Баджи, и тихо начинает говорить о самом Кейске, о том, как он ценил и уважал Чифую, и что он вверяет первый отряд ему. И Майки исполняет его волю, передав весь отряд Чифую. У Мацуно начался очередной поток слез, громкие всхлипы, он встал на ноги и поклонился Майки, не поднимает головы, рыдает и отдает ему свое уважение. А Сано не может больше терпеть эти слезы, хочется утешить, но не знает как. Резко притянул Мацуно к себе, кладет правую руку на затылок и прижимает к своему плечу, станет жилеткой для слез, лишь бы Чифую хоть каплю стало легче. Обниматься он не собирался, хоть и хотелось, поэтому такой скромный жест, иначе всё будет выглядеть не по-пацански. А Чифую и не сопротивляется, лишь сжимает ладони в кулаки и держит их по швам, носом утыкаясь в клетчатую толстовку главы, роняя горячие слезы. Сколько они стояли так, неизвестно, но слезы высохли на глазах, а Чифую утер нос рукавом и отошел в сторону. Теперь Манжиро будет преследовать запах Чифа, он пах летом, свежей зеленью и солнцем, хоть и в его имени есть иероглиф зима. Ему это имя не подходит, ведь он теплый, спокойный, как летний день. И Сано хотел бы чувствовать это чаще, чувствовать тепло, этот запах, а главное ощущать его светлый импульс, что глушит его черноту в душе. Майки не знал, что сказать. Слова утешения казались пустыми и банальными, а касания — неуместными. Он просто стоял, наблюдая, как Чифую пытается собраться с силами, как вытирает слезы и делает глубокий вдох. Сано видел в нем отражение своей собственной боли, но в отличие от него, Мацуно не боялся ее выражать. В этом и была его сила, его свет. Чифую поднял взгляд, и Майки увидел в его глазах не только скорбь, но и решимость. «Я не подведу Баджи-сана,» — твердо произнес он, и в его голосе звучала непоколебимая уверенность. Сано кивнул, зная, что Мацуно сдержит свое слово. Он видел в нем потенциал, преданность, которых так не хватало многим. С этого дня их отношения стали меняться. Майки начал видеть в Чифую не просто заместителя Баджи, а самостоятельную личность, человека, который способен поддержать его в трудную минуту. Сано доверял ему, зная, что Мацуно всегда будет честен и искренен. Вскоре Майки понял, что его влечет к Чифую не только как к другу, но и как к чему-то большему. Его светлый импульс притягивал его, словно мотылька к пламени. Он хотел быть рядом с ним, чувствовать его тепло, дышать его запахом. Но Майки боялся признаться себе в этих чувствах, боялся разрушить хрупкий баланс, который установился между ними. Он знал, что Чифую все еще скорбит по Баджи, и не хотел причинять ему боль. Сано понимал, что ему нужно время, чтобы разобраться в себе, чтобы понять, чего он на самом деле хочет. Но одно он знал наверняка: он больше не хотел бороться с тьмой в одиночестве. Он хотел, чтобы рядом с ним был Чифую, его свет во тьме. Сано Манжиро был потерян, снова злость и тьма поселилась в сердце. Его лучик света, белый импульс в лице Чифую Мацуно отнял его же Такемичи. Нагло заявив на собрании, что Такемичи станет главой первого отряда, а Чифую пойдет за ним. Сано скрипел зубами, это выбор Мацуно, а он как глава чтит Волю покойного Баджи, раз Баджи доверил дело Мацуно. Но внутри все кипело. Манджиро чувствовал себя преданным. Не Такемичи, нет, он знал, что тот никогда бы не поступил так намеренно. Предательство исходило от Чифую. Он всегда знал, что Мацуно боготворит не только Баджи, но и Такемичи, но не настолько же! Украсть его, лишить возможности быть рядом, быть его опорой… Это было невыносимо. Черный импульс снова берет вверх. Он ушел с собрания, не сказав ни слова. Тьма сгущалась вокруг, и единственным желанием было вырвать эту тьму наружу, обрушить на все и вся. Но он сдержался. Он должен быть главой, должен вести Тосву вперед. Он не мог позволить своим личным чувствам разрушить все, что они построили вместе. Ненависть, злость и обида душили, сменяясь отчаянием и бессилием. Майки хотел кричать, ломать все вокруг, но вместо этого он просто стоял, неподвижно глядя в пустоту. Впервые за долгое время он почувствовал себя по-настоящему одиноким, заброшенным всеми. Тьма победила, она полностью поглотила его, оставив лишь ледяную пустоту внутри. Он нашел утешение в тренировках. Каждый удар, каждое движение были направлены на то, чтобы выплеснуть гнев и разочарование. Он избивал грушу до тех пор, пока костяшки пальцев не начали кровоточить, пока мышцы не заныли от боли. Но это не помогало. Боль в сердце была сильнее. Мансаку лишь качал головой, смотря на внука, понимал, что тому плохо, только вот никак не мог помочь ему. Майки продолжал разбивать руки в семейном додзе, всплескивая гнев на груши. Ночью он долго не мог заснуть. Образ Такемичи преследовал его, но рядом с ним всегда был Чифую. Эта картинка жгла его изнутри. Он представлял, как они вместе проводят время, смеются, поддерживают друг друга. Это должен был быть он. Это должен был быть Манджиро. Только Майки должен быть рядом с Мацуно и греться от света Чифую. Но снова проиграл, потерял возможность быть с Чифую, быть его опорой, на его смену пришел тот самый замызганный щенок, что немного напоминал покойного брата. Рассвет принес лишь немного облегчения. Он встал, собрался, пропустил завтрак и пошел на тренировку, снова выплескивать гнев на груши. Он должен был быть сильным, ради Тосвы, ради семьи, но главное — ради Чифую. Но где-то глубоко внутри, в самой темной части его души, росло желание отомстить. Отомстить Такемичи за то, что украл его свет. Баджи передал отряд Чифую, а значит — оставил после себя Мацуно, теперь это забота Сано, ведь Кейске оставил Мацуно вместо себя. Он принадлежит Майки, так шепчет его внутреннее я, что полностью погрязло во тьме, а Манжиро не в силах спорить с этим голосом. От чего груша слетает с цепи, он использовал коронный удар ногой, сломав последнюю, хотя обещал дедушки бить только руками. Даже и тут не справился, и как после этого быть идеальным? Последняя точка невозврата, конфликт с поднебесьем… Эмма, Изана, эта чертова Тачибана со свои признанием о Такемичи, и его гребанных сверхъестественных способностях. И как бы банально это не звучало, даже смерть Кисаки, худо-бедно повлияла на Майки. Парадокс очевиден и не справедлив. Такемичи, словно проповедуя милосердие, проявляет его ко всем, кроме тех, кто действительно в этом нуждается, еще и отбирает у самых нуждающихся последние крошки света. Этот вопиющий контраст порождает горькую обиду глубоко в душе, и Манжиро принимает решение. Распускает свою банду, тянет губы в омерзительной улыбке, она пропитана фальшью, и горечью поражения. Но ни один устремленный взгляд, не видит, словно не хочет видеть эту ложь, Майки врет, в первую очередь себе, только потом им. Но громкий смех, вскинутые кулаки вверх, громкий крик поддержки на его заявление: Вызывает приступ острой тошноты, вязкий ком в горле и желание пролить слезы. Но его маска непобедимого, словно выжженное клеймо на душе, заставляют улыбаться так ярко, так искусно, что хочется самому поверить в эту ложь. И Сано начинает в это верить. Ведь его учили не показывать слабость, поэтому хоть и умирает изнутри, но всегда улыбается. Ради них быть сильным… И он правда старается. После роспуска банды, дни летят так стремительно быстро, а каждый вздох дается с трудом, словно в легких не воздух а пепел. Воспоминания — не сладкая ностальгия, а раскаленные угли, обжигающие душу. Майки, каждое утро смотрит в зеркало и видит чужого человека, усталого, измученного, с потухшим взглядом. Где тот мальчишка с горящими глазами и мечтами о будущем? Где его семья, его друзья, его дом? Все это осталось в прошлом, погребенном под руинами его личной трагедии. Заперт в своей голове, в личной клетки кошмара сотканной из болезненных воспоминаний. Ночами просыпается в холодном поту, преследуемый кошмарами и манящим шепотом черного импульса. Он пытается заглушить воспоминания, заглушить голос, но они сильнее Манжиро. Они — часть Непобедимого Майки, часть его боли, часть его сломленной души. И он сломался, не выдержал этого натиска, оставшись один на один, со своим черным началом. Новая эра, тьма поглотила Майки, снова глава банды, снова последователи, но теперь преступного мира. Он пал, больше не герой. Сердце, когда-то наполненное светом и справедливостью, теперь чернело от горечи и обиды. Стал идеальным отражение мрака окружающего мира. Вокруг Манжиро снова сплотились тени, но на этот раз это были не верные товарищи, а голодные волки, жаждущие власти и наживы. Преступный мир принял его с распростертыми объятиями, видя в нём не падшего героя, а мощное оружие, способное сокрушить любого, кто встанет у него на пути. Майки, сломленный изнутри, позволил им использовать себя, превратившись в жестокого правителя подпольного царства. Ночные улицы стали его новым домом, а преступления — обыденностью. Он больше не дрался ради веселья, как с Тосвой, а вершил беззаконие, погрязнув в грязных делах и в жестоких расправах с конкурирующими бандами. Его имя, некогда вызывавшее трепет и уважение, теперь становится синонимом страха и ужаса. Даже старые друзья стали отворачиваться от него, не в силах смотреть на то, во что он превращается. Но не он, не этот гребанный Такемичи, а с ним и Мацуно — светлое пятно, что больно режет его помутневший взор, словно бельмо на глазу. Хоть и глубине души, еще тлел уголёк надежды. Слабый огонек, который отчаянно пытался пробиться сквозь толщу тьмы. Время от времени, воспоминания о прошлом всплывали в его сознании, напоминая о том, кем он когда-то был. Каким он был, когда все близкие люди были живы? Этот образ, мираж иногда всплывает перед глазами. Но тьма была слишком сильна, и эти мгновения просветления лишь усиливали его страдания. Майки застрял в этом порочном кругу, не зная, как вырваться из тьмы, которая его поглотила. Он был пленником собственной боли, загнанным в угол собственными демонами. Оставалось лишь ждать, сможет ли свет когда-нибудь победить тьму и вернуть его к жизни, или же он навсегда останется потерянным во власти черного импульса. Ведь их осталось двое в этом мире, Майки и его тревога, его чертов черный импульс, оказывается жизнь бывает настолько жестока. Внутренний ребенок Сано, видел это совсем иначе, и это ребенок до сих пор пытается нарисовать в голове семью, друзей, но карандаш ломается о грязную реальность, стирая весь этот образ. И ему до сих пор хочется любить, но остается лишь только видеть чужое счастья, счастье друзей из этих грязных окон. Пока не видит снова его. Случайна встреча и немой диалог, пересечение взглядов, долгие минуты молчания, ни одного слова. Только эти две пары глаз, такие яркие, наполненные жизнью, и потухшие болью обсидианы. Чифую Мацуно — словно стальной ошейник на его шее, что стягивает красный поводок, заставляя задыхаться в собственной слабости и боли. Одержимый, запущенный случай, в голове Манжиро иногда складывается впечатление, что они намертво сшиты с Мацуно иглой. И вот только Чифую старается разорвать эти нити, неровные и грязные стяжки, что пропитаны кровью и солью слез. Но вот только Сано снова хватается за них, словно за спасательную соломинку, даже не подозревает и не старается понять, что такими методами и способами затащит и его на дно, а Чифую лишь так искренне и чисто улыбается, словно совсем не понимает, что Майки — не Майки, а кто-то другой. Но правду они оба видят иначе, по-своему. Чифую видит разбитого горем главу, которому необходима поддержка и помощь, а Манжиро видит в нем нездоровый интерес влюблённости к его персоне. Конечно, Сано сразу замечает свои моменты одержимости, поэтому и отдергивает себя от него, как руку от кипятка, хотя его больное сознание просит, отчаянно умоляет нырнуть в кипящий чан с головой, лишь бы на пару минут почувствовать все его тепло и любовь. Немой диалог душит, а жажда согреться становиться сильнее, что этот голос проникает глубоко в сознание, повторяется всё громче и громче, толкает на отчаянный поступок. Мацуно делает шаг на встречу, и снова эта улыбка, такая яркая, что режет глаза, а мертвое сердце, за долгое время, совершает полноценный удар. Еще один шаг и короткое приветствие, слетевшее с губ Мацуно, вызывает учащенное дыхание и ускоренное сердцебиение. Он жив, да, черт возьми, живой, благодаря этому пацану, что вечно таскался за Баджи как щенок. Сано теряет себя на пару секунд, и все происходит, как в замедленной съемке. Чифую не успевает рта открыть, как висок обжигает тупой болью, вызывая сильный гул и шум в ушах. Как же сильно не хватает этой жалкой секунды на осмысления всей ситуации, как в глазах стало резко темно, а тело стало таким ватным. Нет ощущения боли, дискомфорта, Чифую больше не чувствует ничего, лишь мягкие объятия небытия. Сано ловит Мацуно, а глаза расширись от ужаса, Манжиро Сано ударил Чифую Мацуно коронным приемом, отправив в нокаут. Из-за чего сердце колотиться, как сумасшедшее, а ладони вспотели. Щекой жмется к груди своего солнышка, крепко прижимая к себе, старается услышать это тихое сердцебиение, что сладостно убаюкивает его от кошмаров длиною в жизнь. Похитил, перешел ту тонкую черту, которую сам и возвел, сам же старался отгородиться от прошлых связей, от этого мнимого тепла, чтобы не разрушать единственное светлое, что у него оставалось. Но опять облажался, не оправдал ожиданий, теперь точно не идеальный, испорченный. Майки метался, словно дикий зверь в клетке, внутри собственной черепной коробки. Тот самый мальчик, со светлыми идеалами нашептывал о нежности, что в прикосновении чужой души — Мацуно, нашел покой, блеклое отражение себя живого. Но вот черный импульс рычал, требуя избавится от помехи, подпитываясь страхом исчезнуть. Импульс кричал, что Чифую Мацуно — это слабость, уязвимость, ахиллесова пята. И ради защиты самого Мацуно, лучше не сближаться с ним, отгородить от себя, ведь сам же может и сломать его. Чифую уже долго спал, слишком долго, умиротворённо посапывая, не подозревая о буре, кипящей возле него. Манжиро смотрел на него, и внутри что-то оттаивало. В сердце нет страха, только покой. Такой покой, которого Майки никогда и не знал, они точно связаны судьбой. Свет и тьма, гребанные противоположности, которые неделимы. Сано прикоснулся к волосам Чифую, едва касаясь, словно боясь разрушить этот хрупкий момент. Но замечает запекшуюся кровь на виске, от чего на кончике языка появилась горечь печали, ведь это его рук дело, самолично причинил боль тому, кто дарит вкус жизни, скрашивает пресность, дарит покой. Черный импульс взвыл, так громко оглушая его: — Отпусти! Избавься от слабости, защити от самого себя! — Кричит темное я. — Защити. Позволь себе чувствовать. — Шепчет сам себе под нос, пытаясь убедить сам себя. Долгие споры с самим собой, привычное состояние. Сано начинает терять счет времени, этого внутреннего конфликта. Словно психологический трюк, чтобы сбить его в пространстве, чтобы светлая часть потеряла счет времени, перестала понимать прошел час или одна минута. Это работает, медленно сводит с ума, Майки сам себя убивает мыслями, что разъедают его сознание, начинает сомневаться в себе. Настенные часы противно тикают, вызывая отвратительное ощущение, они давят на черепную коробку. Каждое движение секундной стрелки все громче и громче отзывается звоном в ушах. Сано не в состоянии терпеть эту пытку. Пока Мацуно начинает приходить в себя. Голова ужасно трещит, словно разорвется в любую минуту, лопнет. Виски пульсируют болью, и эта боль отдается в затылок, из-за болевых спазмов с губ слетает слабый и хриплый стон, а нос морщится от боли. Во рту настающая пустыня, хочется пить, что горло дерет от каждого вздоха, а губы слипаются между собой, от нехватки слюны. Глаза медленно открываются, кое-как поддаются, они словно налиты свинцом, но через усилия они всё-же открываются. Но Мацуно ничего не видит, свет режет его глаза, они слезятся. Картинка не четкая, такая мутная, всё плывет. Чифую махнул головой, стараясь прийти в чувства, хотя его тело не слушается, он не может поднять рук. Они кажутся такими тяжёлыми, ватными и неподъемными. Тишина, его оглушает и режет слух эта тишина. Находит в себе силы и снова открывает глаза, комната перестает вращаться, и картинка становиться чётче. Хоть тусклая лампа над головой слепит его своим тускло-желтым светом. Мацуно двигает отяжелевшей головой из стороны в сторону, осматривается, а шейные позвонки скрипят, словно не смазанный дверной механизм. Сколько он был в отключке? И как долго провел в таком положении? Раз тело так ужасно сводит судорогами, и каждый сустав отдается скрипом и болью при малейшем движении. Приоткрывает губы, и они трескаются из-за сухости, металлический вкус крови оседает на языке из ранок. Снова морщится, замечая в темном углу комнаты силуэт человека, что пристально наблюдает за ним. Еле шевелит пальцами, начиная наконец-то чувствовать свои конечности, к ним тоже возвращается жизнь. — Где я? — Хриплый голос срывается с губ Мацуно. — У меня дома. — Так холодно и отстранённо произносит Майки, что от этого голоса хочется сжаться. — Что я здесь делаю? Встает на ноги, и немного шатается из-за слабости во всем теле и легкого головокружения. Сидеть в одной позиции на кресле не самая лучшая затея, но и Манжиро не додумался положить его на кровать, кинул так, потерянный в своих душевных терзаниях. Чифую делает шаг и замирает, взгляд Сано. Эти глаза выражают пустоту, только жалкие крупицы печали еле плещутся на темной радужке. Мацуно остро ощущает этот взгляд, пронзительный и холодный, словно лезвие, так пристально изучал его. И Чифую мысленно сравнивает это взгляд с Баджи, когда тот, в момент своего «Предательства» смотрел на него. — Мне так комфортно. — Голос звучит пустым и безжизненным, но Мацуно услышал легкое колебание в этом тембре. Эта тонкая, слишком хрупкая грань, когда человек находиться в полном отчаяний, именно в такие момент обнажается истинная сущность. Мацуно помнит, хорошо помнит, как Баджи стоял на этой самой грани, ради друзей, ради Тосвы. И в тот момент, что казалось невозможным, становится допустимым, а то что раньше представлялось неприемлемым, становится оправданным. Мацуно понимает, что под влиянием отчаяния люди способны на поступки, которые шокируют окружающих и впоследствии мучают их самих. Предают свои принципы, нарушают законы, причиняют боль близким, дабы ухватиться за призрачную надежду спасения. Хриплая усмешка слетает с губ, а Сано пристально смотрит на Мацуно, напрягаясь, словно боится его ухмылки. Реакция Чифую нетипичная, такая странная и до ужаса пугающая. Вот только Мацуно решает попробовать действовать иначе, не так, как было с Баджи. Конечно, в силу импульсивного характера, с резкими вспышками гормонов в разгар пубертата, он старается действовать мягко. Держит все в себе, стараясь расположить Манжиро к себе. Но только Чифую зол, хотя это мягко сказано, он просто в ярости от таких глупых поступков со стороны Сано. Он конечно много ожидал от импульсивного и своенравного главы, но чтобы Майки похитил его, и предложить не мог. Только вот в голове крутятся шестерёнки, складывая полностью картину в одно целое. И тут он понимает, что сам виноват, раз позволил этому случиться. Ещё тогда, когда Сано пришел к нему на кладбище, а Мацуно отдался чувствам, поддался своей слабости и печали. Обрекая Манжиро на страдания. Ответственность — это карма Непобедимого Майки, он возложил эту ответственность на себя, перекладывая груз, сотканный из слез и печали Чифую на свои плечи. Тогда он просто не воспринял эти слова в серьёз, или просто не хотел их принимать, плавно ушёл от темы и поддался своим душевным терзаниям, обрекая главу на муки. Видимо, в тот момент, стоило задуматься. Жаль, что он не может так долго злиться на него, Баджи-сан бы его за это не простил, еще и как следует отчитал. Ведь это Сано Манжиро, непобедимый Майки, его лучший друг детства, своевольный и глупый малый. Но, пиздец, какой крутой и классный парень, просто с легкой ебанцой. Ведь прекрасно понимает, что он просто волнуется и переживает, вешает груз вины на себя, опять… Раз переступает тонкие линии, что являются принятые нормой. Легкая улыбка касается уст Мацуно, а Сано лишь поджимает губы. Он снова все вывел к одному, что всегда такой правильный. От его доброты по телу проходит рой мурашек, заставляя сердце бешено стучать в груди. Хочется злиться, но смотря в его глаза, которые теперь выражают тепло и заботу, не может. Не может себе позволить накричать на него, высказать всё, что так рвется наружу. Сано лишь давиться словами, что горечью оседают на его языке и молчит. Просто смотрит, не в силах на что-то большее, так потерян в своих чувствах. — Почему ты не можешь просто разозлиться, сказать какой я мудак. Разве ты не должен ненавидеть меня? За то что я сделал? — Голос ровный, а вот взгляд отражает сомнения в его душе. — Это всё так странно, что я не знаю, что и сказать. — Хрипло произносит, смотря себе под ноги. Мацуно не знает куда себя деть, чтобы не разрушать шаткое спокойствие Сано, но и постараться его поддержать. — Майки, говори лучше ты. Я, конечно, не смогу забрать твою боль, но могу выслушать твою печаль. — Если я расскажу о своей печали, в моём сердце, то это обожжет мне язык. — Горькая усмешка, на жестокость ее реальности. — Но если продолжишь держать всё в себе, это сожжет тебя изнутри. — Парирует в ответ Чифую, не боится его, смотря с полной уверенностью. — Но, если, я всё же расскажу о ней, то это сожжет весь твой мир. — Делает шаг на встречу, ближе к теплу, не боясь обжечься, он хочет гореть в этом пламени тепла. — Я готов гореть. — Горько усмехается Мацуно, узнавая сейчас друг друга в ином свете, не в том, в котором их выставляет общество и чертовы ярлыки, которые на них навешали. — Даже если я обращусь в пепел, этого будет стоить того, мне уже давно нечего терять, как и тебе. Так давай сгорим вместе? — Как бы и сказал Баджи… Тянут друг друга, призраком прошлого, стараясь заменить его собой. — Это огромный груз, и нет готовых ответов, как с ним справиться. Главное — ты здесь. — Голос тихий, спокойный, тембр Майки успокаивает. Он делает небольшую паузу, подбирая слова. — Просто останься здесь. Без лишних проблем. Между ними искрило напряжение, не сексуальное, но пронизанное любопытством и тихой опасностью для обоих. Не было ни страсти, ни вражды, лишь странная не объяснимая близость. В каждом их взгляде, в каждом случайном прикосновении чувствовалось нечто большее, чем просто дружеское общение, но и нечто меньшее, чем любовь. Их химия была игрой в кошки-мышки, качелями над пропастью, балансированием на тонкой грани между желанием и страхом. В этой странной химии не было места предсказуемости. Она манила и отталкивала одновременно. И каждый тянулся к ней, к чертовой судьбе, к поводкам на шеях обоих, красной нитке, что стягивает гортань, заставляя задыхаться. Мацуно молчит, просто делает очередной шаг на встречу, пока не оказывается вплотную к Сано. Тот поднимает свои глаза, сглатывая тягучую, вязкую слюну, слишком близко подпустил, ощущая жар его света. А Чифую копирует его, как в тот день на кладбище, обнимает, так породному, по-пацански. Манжиро сдался, и лишь прижимается теснее к Мацуно, вдыхая запах его одеколона с футболки, и носом утыкается в ключицы, он его не отпустит, как бы он не просил, молил. Чифую ничего не остается, лишь положить руку на макушку Сано, и прижать к себе, чтобы успокоить Майки, который, так сильно боится его потерять. Конечно, на каких-то подкорках сознания, Мацуно хочется развернуть его на сто восемьдесят градусов и отправить обратно, откуда он такой пришел. Но вместо этого, лишь гладит его по голове, ощущая кожей его горячие слезы. Манжиро закрыл глаза, пытаясь заглушить внутренний конфликт. Он не знал, что, черт возьми, делать? Сано никогда не чувствовал себя настолько потерянным, таким уязвимым перед кем-то. Майки принял решение, неправильное для общества, но не для него. Не позволит импульсу взять вверх. Будет бороться. Бороться за этот свет, за эту возможность чувствовать себя живым. Будет бороться за Чифую, за его душу, за их общее будущее. Возможно, это и есть слабость, но эта та слабость, которую он готов принять.