О некоторых вещах

«Я думаю о некоторых вещах», — почти машинально отвечал Гилберт, когда Людвиг в очередной раз спрашивал, что с ним происходит. За три недели ежедневных распросов, ответы на них стали частью рутины Гилберта. Но он бы солгал, если бы сказал, что ему это ни капельки не надоело. Кто будет его за это винить? Происходит такое не просто каждый день, а по несколько раз в день! «Даже у бога не хватит терпения», — думал Гилберт, поудобнее облокачиваясь на руку. Конечно, в основном этот вопрос задавал Людвиг, ведь он не привык к такой частой тишине от своего старшего брата. В этот раз спрашивающим был Артур, а рядом с ним, как всегда, Франциск. Для Гилберта они всегда были глупцами, постоянно заявляли о своей неприязни друг к другу, а потом видишь их приклееными бёдрами. Иногда в прямом смысле. Это явно не то, что хотелось бы увидеть. У альбиноса дрогнула бровь, когда он вспомнил о чём-то. — О, ты наконец-то оторвал взгляд от своих «некоторых вещей», — сказал француз, сделав жест кавычек. И насмешливо посмотрел в сторону взгляда Гилберта, — Знаешь, я могу тебя понять в этом. Зрелище очень приятн… АУЧ! АРТУР, КАКОГО ХЕРА!? Виновник больного бока Француза, только хмурит брови и продолжает обедать. — О боже, mon Cheri, неужели ты ревнуешь? Правда? Ай-яй-яй. — щепки стали активнее. — Заткнись, лягушатник. Я не ревную. — Ах, какая же прелесть, ты действительно ревнуешь, — с ухмылкой говорил Франсуа и пытался поймать руки Артура. Из-за чего англичанин стал еще злее. Прусак решил не смотреть на их очередную перебранку, так что отнес свой поднос на место и вышел из столовой. У него оставался последний урок, куда он и пошел. После него у Гилберта был план пойти потренироваться с братом, но тот вместе с Феличиано решил попрактиковаться в магии. Иногда, только иногда, альбинос завидовал своему брату, ведь тот мог тренировать свою магию, почти когда хочет, в отличии от Гила. Старший управляет кровью, младший металлом. Людвиг имеет нормальную внешность, нет недомоганий, таких как у Гилберта, воспаления, частые боли в глазах, обгорания на солнце и так далее, и тому подобное. Так же младшему не надо пить кровь. Так всё, уже пошли глупые мысли. Он же великий Гилберт Байльшмидт из великого рода магов крови, которого раньше боялись и почитали, а легенды о вампирах пошли именно от них. В нём течёт одна из самых сильных кровей, и сам он является одним из сильнейших, как и полагается. Мелкие неприятности для него — это всего лишь небольшие препятствия на пути к славе и могуществу. Так бы Гилберт и провёл урок по литературе и мифологии, восхваляя себя, но сегодня преподаватель рассказывал о славянском фольклоре. Именно это и заставило беловолосого юношу задуматься об одном русском. Он вспомнил пепельные волосы, которые казались такими мягкими на вид, и сиреневые глаза, отражающие столько эмоций на вечно улыбающемся лице. Казалось, эта улыбка была приклеена и никогда не менялась, а другие эмоции русского многие считали притворными. Например, Альфред. Альфред всегда был придурком. В отличие от этих многих, Гилберт знал, что Ваня не врёт. Вообще. Но очень многое недоговаривает. И как бы остальные не говорили про нечитаемость эмоций, по мнению Гилберта, русского прочесть проще, чем кажется: дернувшаяся бровь, немного кривой изгиб губ при улыбке, жесты и язык тела, а самое главное — глаза. По всему этому можно определить чувства другого человека, особенно у такой детской персоны, как Ваня. Это не сложно, если присмотреться. И Гилберту очень льстит, что он почти единственный, кто так хорошо может понять сиренеглазку. Вечером Людвиг, Феличиано и Гилберт смотрели в гостиной общежития романтический фильм. Феличиано, как обычно, восхищался происходящим на экране, а Людвиг вставлял свои замечания. Младший из немцев вдруг остановил фильм и сказал: — Я так не могу. — Эй, brude, что случилось? И где Феличиано? — спросил Гилберт, не сразу поняв, что фильм остановили. — Он пошёл за напитками, — ответил блондин, посмотрев на Гилберта нечитаемым взглядом. — Когда ты уже разберёшься со своими «некоторыми вещами»? Это даже уже начинает раздражать. Гилберт был возмущён тем, что все в последнее время используют это словосочетание, когда говорят о нём. Он хотел было начать высказывать своё раздражение вслух, но Людвиг опередил его. — Серьёзно, признайся ему уже. Вся академия знает, что ты влюблён в Ивана, — сказал блондин. Старший был нем от таких прямых заявлений. И не он один. Сбоку послышалось сдавленное «аканье». Гилберт упал с дивана с громким стуком, который привлёк внимание некоторых учеников, заглянувших в гостиную, чтобы узнать, что происходит. Наступила неловкая тишина, которую нарушали только перешёптывания. — Приветствую, Ваня, — спокойно сказал Людвиг. — Эм… Я… Привет, Людвиг… И Гилберт, — ответил покрасневший русский, отведя взгляд. Немец посмотрел на своего брата, который тоже был красным, будто обгорел на солнце. Снова наступила неловкая тишина, которая закончилась быстрее, чем предыдущая. Прусак ловко поднялся на ноги, почесал шею и с напускной решимостью посмотрел в глаза Ивана, начавшего неловко смотреть в ответ. — Так, кхм, что ты думаешь о признании? — спросил Гилберт, уже менее смущённый. Пепельноволосый в ответ отвёл взгляд, снова посмотрел на прусака, закрыл лицо руками и что-то пробурчал. — Я тебя не слышу, — сказал Гилберт, чуть приблизившись к другому. — Положительно. Я сказал положительно, — отодвинул руки от лица Ваня с мокроватыми глазами и красным лицом. Оба смущённых парня вздрогнули, когда услышали где-то на фоне «теперь ты должен мне двадцатку», голос, похоже, принадлежал Франциску. Гилберт не выдержал и крикнул: — Что вы тут вообще столпились?! Вам тут не зрелище! И в этот момент, взяв руку русского, сбегает из комнаты. За ними последовали смех, свист и подбадривания. Они быстро шли минут 10, молча, пока красноглазый не решил, что пора остановится. Гилберт повернулся и немного осталбенел, увидев Ваню с милой неловкой улыбкой, румянцем и немного диким блеском в глазах. И через минуту сам очень довольно ухмыльнулся.