Colorblind

Вообще-то, сейчас, когда Нил об этом задумывается, всё становится удивительно очевидным. Он с лёгкой досадой спрашивает себя, как не заметил этих знаков раньше, и даже немного сожалеет о том, сколько времени потребовалось, чтобы сложить всё воедино. Эндрю всегда был уникальным. Особенно для него. Он не был таким, как большинство парней, которых Нил знал или видел в университете, на играх и в гостиницах во время разъездов. Не то чтобы Нил понимал, какие «нормы» вообще применимы в таких случаях и какими шаблонами нужно измерять людей вокруг. Он вырос слишком быстро, но всё же упустил слишком многое, чтобы уловить смысл шуток, которыми обменивались Лисы на тренировках, пока Кевин не слышал, или понимать отсылки к вещам, о которых он даже не подозревал. Каждый раз, когда в разговоре появлялось что-то странное или неясное, Нил неловко отводил взгляд, съёживался внутренне, чувствуя себя чужим и странным. Но Эндрю был другим. Даже если он тоже не понимал, он поднимал бровь, будто спрашивал: «Ты правда считаешь это смешным?» А если кто-то пытался смутить его намёками или двусмысленностями, он встречал их холодным, оценивающим взглядом, и люди мгновенно отступали — не дожидаясь, пока он потянется к повязкам на руках. Нил это уважает и возможно даже немного излишне им восхищается, поэтому вспышка паники во взгляде Эндрю становится для него неожиданностью. Нил пытается вспомнить, что сказал Аарон, заставив своего близнеца так выглядеть и не вспомнил ничего странного или предосудительного. — Так ты дашь мне мою тетрадь или нет? — переспрашивает Аарон с лёгким раздражением. Он стоит в коридоре, протянув руку, а Эндрю не двигается, всё так же растерянно глядя на стопку тетрадей на журнальном столике, разложенных небрежно, словно каждая была одновременно одинаково важной и одинаково ненужной. — Эндрю? — зовёт Аарон. Нил смотрит внимательнее. Эндрю будто выглядит расстроенным. Не так, чтобы это бросалось в глаза, но достаточно, чтобы тот, кто привык к нему и его мимике, заметил. Он будто изо всех сил пытается сохранить привычную отстранённость, но в ней уже появилась трещина. — Возьми сам, если тебе что-то не нравится, — фыркает Эндрю, засовывая руки в карманы и медленно опускаясь рядом с Нилом на диван. Нил переводит взгляд с одного брата на другого, чувствуя странное недоумение. Не то чтобы у них с Аароном были какие-то невероятно тёплые братские отношения, но и из-за канцелярии они раньше не ссорились. Он подумал, что, может быть, они просто наверстывают упущенное — как сказал Ники — и решил отпустить ситуацию. Хотя выражение лица Эндрю, поспешно схватившего книгу и уставившегося в её страницу пустым взглядом, всё же его беспокоит. — Ну спасибо за помощь, — бормочет Аарон, закатив глаза. Он, громко топая, подходит к столику, выхватывает красную тетрадь и быстро закидывает её в рюкзак, висевший на плече. Ни он, ни Эндрю больше не говорят друг другу ни слова. Эта маленькая сцена вскоре забывается, как и многие другие до неё. Но не для Нила. Нил ничего не забывает и начинает замечать всё больше и больше. Например, тот факт, что Эндрю игнорирует, даже самые безобидные, просьбы: например, когда Ники попросил передать ему розовую посыпку для кексов, он фыркнул, что не собирается есть «эту уродливую дрянь», чем очень обидел Ники. Или когда Кевин с энтузиазмом делился с ними своим новым «гениальным» рецептом смузи и с гордостью показывал почти неоново-зелёный напиток, Эндрю тихо хмыкнул и пробормотал себе под нос, что для него всё выглядит также, как и всегда, не замечая, что Нил стоял рядом и всё слышал. Даже тренер пострадал от избирательности Эндрю, когда тот целенаправленно проигнорировал его просьбу принести ему синюю папку из кабинета. Эндрю развернулся на пятках, хмыкнул, что он не работает в доставке, и скрылся в раздевалке. Нил, может, и не был мастером по части намёков, скрытых смыслов и подтекста, но в этот раз он всё понял. Он вычислил, что объединяло все ситуации, в которых Эндрю становился резким, отстранённым или холодным. Цвет. Эндрю совершенно намеренно игнорировал любые обращения, вопросы или даже шутки, в которых так или иначе фигурировал цвет. И последней каплей стал, как ни странно, гардероб Эндрю. Только черный цвет. Всегда только черный. Нил не знал, почему раньше не задумался об этом. Действительно ли Эндрю так любил черный цвет, чтобы носить его даже в тридцатиградусную жару? Или это был просто безопасный выбор, способ исчезнуть из поля зрения? Нил не знал, с кем лучше поговорить об этом. Очевидно, что Эндрю не собирался делиться своим секретом — тем, о котором Нил уже начал догадываться сам. Нил не хотел рушить то, что только начало между ними складываться. Но они ведь договорились — говорить друг с другом словами через рот. Собрав достаточно доказательств, он поднимается на крышу, где находит Эндрю стоящим у самого края. Тот, как обычно, молчаливо смотрит на горизонт, над которым медленно садится солнце, окрашивая небо в огненно-розовые оттенки. Нил встаёт рядом, опирается локтями на хлипкие перила, ограждающие выступ крыши. — У меня есть вопрос, — говорит он тихо. Эндрю хмыкает, не отводя взгляда от неба. А Нил, напротив, не может оторвать глаз от Эндрю, будто боится упустить хоть малейшее изменение в его лице. — Ты знаешь, какого цвета мои волосы? Он задает этот вопрос, внимательно разглядывая его профиль. Эндрю закатывает глаза — привычная реакция, но Нил замечает, как тот на секунду поджимает губы. Если бы он не смотрел так пристально, то, возможно, и не заметил бы. — Рыжие, — спокойно отвечает Эндрю. Но Нил не чувствует удовлетворения. Он подозрительно прищуривается. — А мои глаза? Теперь Эндрю наконец смотрит прямо на него. Но не в глаза. Будто ему и не нужно проверять, чтобы ответить. Будто он уже знает ответ, будто выучил это ещё до того, как Нил вообще подумал задать этот вопрос. — Голубые. Нил, что это за допрос? — Да. Но ты это знаешь? — Нил кивает, и тихо добавляет: — Знаешь, как выглядят эти цвета? Между ними повисает тишина. Они встречаются взглядами, и Нил ждёт, чувствуя, как его собственный пульс учащается, как сердце гулко бьётся в груди. Эндрю сжимает губы, пристально глядя на него. Он уклончив, скрытен, не любит показывать уязвимость — но никогда не лжёт. — Нет, — выдыхает он наконец. И Нил чувствует, как с его плеч сваливается огромный груз. Он был прав. Вот только почему ему пришлось догадываться об этом самому? — Почему ты ничего не сказал? — спрашивает он, чуть тише, чем хотел. В голосе мелькает обида, и Эндрю, без сомнения, это замечает. Он пожимает плечами, снова смотря в сторону заката. Теперь, зная, что Эндрю не видит красок, Нил задумывается — что же он там видит на самом деле? — Ты не спрашивал, — спокойно говорит Эндрю, поднося сигарету к губам и прикуривая. — Очередная упущенная возможность, — бормочет Нил, протянув руку за сигаретой. Эндрю без слов передаёт её. — Так что это? — тихо спрашивает Нил. Эндрю усмехается, но не насмешливо — скорее, с усталостью. — Теперь моя очередь. — Брось, Эндрю. Ты потом спросишь дважды. — Трижды, если быть точным, — поправляет тот. Нил молчит, выжидающе глядя на него. Эндрю закатывает глаза, но всё же отвечает: — Дальтонизм. Я думал, ты уже сам догадался. Он стучит ногтем по коже под правым глазом. — Только мрачный, депрессивный серый. Нил не знает, что на это ответить. Он только хмыкает, печально покачав головой. — Теперь понятно, почему у тебя всегда такое хуёвое настроение.

***

Нил принимает непростое для себя решение и ранним субботним утром заявляет, что записался на внеплановый приём к Бетси. Надо было видеть лица его друзей по комнате, когда он это сказал — Нил не знает, обидеться ему или наоборот радоваться, что о нём беспокоятся. Несмотря на смешки и предупреждения, что так из-за Нила посреди середины весны точно теперь пойдёт снег, Эндрю спрашивает его только один раз, пока они спускаются к машине: — Всё хорошо? После кивка Нила, он замолкает, больше ничего не говоря. Нил подозревает, что Эндрю втайне надеется, что Нил захочет остаться в терапии и что он решил поправиться, но Нил шёл к Бетси не для излечения своих детских травм и разговоров о злом папе и хрупкой маме, которые не могли его полюбить, а о кое-чём — или точнее, о кое-ком — более важном. — Бетси, — начинает Нил и тут же замолкает, не привыкнув говорить с ней, сидя в этом кабинете. Надо отдать Бетси должное — она вовсе не выглядит удивлённой его визитом и спокойно ждёт, когда он соберётся с мыслями, лишь немного направляя: — Да, Нил? Нил делает глубокий вдох, напоминая себе, что не раскроет чужой секрет — ведь Эндрю ничего не говорил ему об этом, и к тому же, кто, как не Бетси, знает Эндрю лучше их всех. На выдохе Нил выпаливает, не давая себе передумать: — Ты знала, что Эндрю дальтоник? Бетси спокойно кивает, лишь слегка заинтересованно прищуриваясь. — Да, я знаю это. Нил с облегчением трёт лицо. — Почему он… почему он никому не говорит? Бетси улыбается, качая головой, как бы давая Нилу понять, что она не может вот так просто дать ему все ответы на интересующие его вопросы. — А ты как думаешь? Он пожимает плечами, нервно отводя взгляд к окну. — Может, не видит смысла? — предполагает он. — Но ведь можно что-то сделать? Сейчас лечат почти всё. Разве нельзя вылечить дальтонизм? Бетси поджимает губы и качает головой. — Нет. Насколько я знаю. Но Нила не устраивает такой ответ, и когда разговор с Бетси больше не приносит ему пользы, он не сдаётся и приходит к Аарону. — Если человек дальтоник — что это значит? — спрашивает Нил. Он останавливается около кухонного стола, за которым Аарон сидит, явно готовясь к очередному экзамену. Нил это знает по двум пустым банкам из-под энергетика и ещё одной, которую Аарон держит дрожащими пальцами. — Человеческий глаз способен отличать порядка 1500 оттенков различных цветов… Нил опирается на край стола, слушая. — Эта функция обеспечивается колбочками — фоторецепторными клетками. Их три типа. Каждый содержит свой вид опсина… Бормочет Аарон себе под нос, не отрывая глаз от учебника, и, кажется, даже не замечает, кто и что именно его спросил. — Чего? Аарон наконец моргает и поворачивается к Нилу, хмурясь при виде него. — Что? Нил закатывает глаза, повторяя свой вопрос: — Я спросил, что такое дальтонизм. Аарон снимает очки, выглядя очень уставшим, но Нилу не до того, чтобы щадить его. — Дальтонизм — врождённая или приобретённая патология зрительного аппарата, для которой характерна неспособность человека к различению отдельных цветов и оттенков. — Ты всегда отвечаешь, будто по учебнику? — Для кого ты спрашиваешь? Нил тут же качает головой: — Я не могу сказать. Аарон, к его удивлению, понимающе кивает: — Ладно. Нил мешкается, прежде чем задать следующий вопрос: — Это можно вылечить? — Не совсем. Но есть специальные очки и линзы. Они помогают различать цвета точнее, но не «лечат». Это скорее коррекция. — Что? — В них можно видеть цвета. Они бы помогли Эндрю. Нил замирает на секунду. — Откуда ты знаешь? Аарон пожимает плечами: — Знаешь, что дальтонизм передаётся по наследству? — Ты тоже? Нил удивлённо приподнимает брови, но Аарон кивает и потрясает очками в воздухе. — Да. Аарон надевает очки обратно и декламирует: — Аномальная трихромазия. У меня недостаточность одного вида пигмента, вследствие чего способность к различению всех трёх цветов у меня сохранена, но я часто путаю оттенки зелёного, иногда красного. Аарон делает паузу: — Не то же, что у Эндрю. Нил кивает, принимая информацию к сведению, и направляется к выходу. Прежде чем выйти, он оборачивается к Аарону: — Спасибо за помощь. — Проваливай, — хмыкает парень, возвращаясь к чтению.

***

Это происходит спустя пару недель после разговора Нила и Аарона. Нил всё чаще стал замечать на себе подозрительный взгляд Эндрю, но ничего не мог с собой поделать — нервно подскакивал от каждого сообщения, приходящего на телефон. Он подозревал, что Эндрю начинал беспокоиться, но не хотел портить сюрприз, поэтому тоже молчал. Наконец, получив сообщение о поступлении посылки, Нил не смог сдержать своей радости, напугав сидящего рядом Ники. — Какого чёрта, Нил? Нил быстро схватил сумку и уже бежал к двери. — Мне пора идти. Тем же вечером он возвращается в общежитие с подарком в кармане. В гостиной тихо, только лампа в углу отбрасывает мягкий свет. Эндрю сидит на диване, полулежа, с книгой в руках. Нил садится рядом, почти вплотную, и молча протягивает ему небольшую вытянутую коробку, аккуратно обёрнутую в серебристую подарочную бумагу с тонкой лентой. — Это тебе, — говорит он, не скрывая широкой, по-настоящему счастливой улыбки. Эндрю выглядит ещё более подозрительным, но берёт подарок в руки и, всё ещё поглядывая на Нила, медленно снимает упаковку, удивлённо замирая и читая надпись на коробке. — Очки? — медленно произносит он. Эндрю поворачивается к Нилу с явным вопросом в глазах, и тот счастливо кивает. — Да. Нил расплывается в улыбке, бодро тыча в название и несколько цветных кругов, которые Эндрю ещё не видит, объясняя: — Те, что помогают видеть цвета. Эндрю замирает, снова смотря на очки в своих руках. Он слышал о них, вот только никогда не думал, что сможет получить такие и для себя. Эндрю уже смирился, что цвета ему недоступны. Жизнь в оттенках чёрного, белого и серого его не прельщала, но и выбора у него нет. Точнее — не было. Нил дал ему выбор. — Ты этого не сделал. — Я сделал. — Нет… Эндрю не может в это поверить, но он видит надпись на коробке. — Я так и сделал. Эндрю поджимает губы, внезапно чувствуя в себе потребность оправдаться. — Они дорогие. Нил пожимает плечами. — Ага. Так что надеюсь, они работают. Эндрю открывает футляр, но Нил тут же мягко его останавливает, аккуратно беря за запястье. — Стой. Не здесь. Они поднимаются на крышу. Там — тишина, свежий воздух и сотни мелких рождественских гирлянд, развешанных по периметру. Между ними — яркие шары, переливающиеся при свете редких фонарей. Эндрю останавливается, удивлённо осматривается, но Нил лишь качает головой — не сейчас, позже. Они ждут совсем немного, и Эндрю хочет спросить, зачем, пока не наступает ночь, и для Эндрю всё не смазывается в привычно серовато-чёрный. Тогда Нил кивает. Он зажигает гирлянды и указывает на очки. — Надевай. Эндрю смотрит на очки. Его руки дрожат, когда он задерживает дыхание и надевает их. Он не успевает сдержать рваный вздох, когда цвета затопляют всё вокруг. Он неосознанно делает шаг назад в шоке, смотря вперёд на город, вид которого он видел тысячи раз. Но это больше не был серый. Это были миллионы оттенков цветов, которые Эндрю никогда не видел. Эндрю знает, что огни от фонарей должны быть жёлтыми, но это… — Это то, что ты видишь каждый день? Шепотом спрашивает Эндрю. — Ты видишь? Тоже шепчет Нил, и Эндрю оборачивается и замирает. Глаза у Нила яркие, волосы яркие и одежда тоже яркая. Эндрю знает названия: рыжий, синий и оранжевый — он знает это. Но знать и видеть — оказывается, разные вещи. — Ты такой… Эндрю обрывает себя, поднимая руку к лицу и приподнимая очки, чтобы посмотреть на Нила в его привычном сероватом облике. — Какой? Улыбается Нил. — Яркий. Этого слова недостаточно, и позже Эндрю будет отрицать, что вообще это сказал, но он выдыхает: — Красивый. Нил улыбается мягко и широко. — Хочешь посмотреть на себя? — Нет, — отвечает Эндрю, не отрывая от него взгляда. — Я так рад, Эндрю, — тихо говорит Нил. Эндрю знает: дело не в очках. Это Нил подарил ему цвета. До него его жизнь была чёрно-белой. Нил стал его цветом. — Вот, посмотри на шарики, — говорит Нил, ведя его к украшениям. Нил поочерёдно показывает их Эндрю, и теперь Эндрю видит — они тоже не серые. Вот только он не уверен в том, что видит перед собой. — Что это за цвет? — Жёлтый. Как фонари, видишь? Только другой оттенок, светлее. — Это синий? Нил кивает. — Похож на твои глаза. А вот это? — Золотой. Это цвет твоих глаз, — говорит Нил, протягивая Эндрю шарик. — А у Ники? — Вот, коричневый. Карий, вообще-то. Как шоколад. — А Рене? — Серый. — А Кевин? — Зелёный. Эндрю кивает. Он смотрит. И впервые в жизни по-настоящему видит.