Вечер трудного дня

Номер сто четыре всегда заказывал один и тот же салат с овощами. Он всегда просил немного его досолить и, если это возможно, добавить поменьше пахучего масла. Очень часто к салату он мог взять стаканчик черного заварного кофе или изредка – зеленого чая без сахара. Кофе он тоже пил без каких-либо добавок, самый обычный, как запомнил Эрен. На самом деле тут и нечего запоминать: заказ предельно простой и стабильный, ничего нового, всегда одно и то же. Хотя, нет, однажды он вместо привычных напитков предпочел купить газировку из холодильника: это было в дневную смену, и тогда действительно было чертовски жарко – никто в здравом уме не стал бы пить горячий чай или кофе. А Эрену нравилось заваривать ему кофе. В принципе обслуживать его было сплошным удовольствием: самый спокойный и вежливый клиент, не говоря уже о том, насколько красивым он выглядел на фоне остальных постояльцев. Эрен сразу понял, что попал, когда увидел эти невероятные глаза, без интереса рассматривающие выложенные на подносы гарниры и салаты, потом он увяз еще глубже и уже точно безвозвратно, ведь услышал самый притягательный голос, который только мог быть у мужчины. И он не просто притягательный – хотя это слово даже наполовину не передает его изящества, – он еще и официально уважительный, медленный и разборчивый. Мало кто мог отличиться вежливостью и четкой дикцией в подобном непопулярном месте, а у него это выходило с естественной легкостью. Возможно, вежливым сто четвертый казался только оттого, что за все время произнес от силы десяток слов. "Как обычно, и кофе", – говорил он всегда, или: "Как обычно, и чай". Эрен даже не помнил, здоровался ли он когда-нибудь, но это и не очень-то важно: все можно простить за один его внешний вид. Ведь как же невыносимо ему шла эта полицейская форма! Такое зрелище точно не может быть легальным несмотря на то, что этот человек сам является представителем закона: такой вечно серьезный или же просто соблазнительно безразличный, в голубой рубашке с небрежно закатанными рукавами, под которой можно представить уверенно стройное и крепкое тело (и Эрен, к стыду своему, представлял его каждую ночь); если опуститься ниже, то можно заметить, как к тяжелому поясу на форменных брюках вразброс прицепились различные полицейские безделушки типа дубинки или шокера, так еще и черный пижонский галстук идеально вписывался в эту эротичную мечту. Ко всему прочему была у него и фуражка – тоже черная такая, вычурная, будто из актерского реквизита, но он ее никогда не носил, как требовалось, на голове: возможно, не нравился этот слишком развратный образ или банально было жарко ее надевать – кто знает, почему он ее так не любил. Но когда-нибудь, когда судьба позволит Эрену увидеть свою излюбленную фантазию в этой фуражке, мир перестанет быть прежним: он и так уже мастурбирует настолько часто, что это граничит с вредными последствиями, а что будет потом? Потом будет кромешная тьма, ведь полицейский под номером "104" бессовестно, и не осознавая этого, выглядит, как совокупность всех постыдных фетишей Эрена. И не только выглядит: от него даже пахло вкусно, настоящим мужчиной. Иногда Эрен невзначай наклонялся чуть ближе, чтобы почувствовать хоть нотку его запаха – что-то между свежим парфюмом, мужским дезодорантом и шампунем. Даже в сорокоградусную жару он умудрялся оставлять после себя дурманящий шлейф чистоты. Возможно, он и вовсе не потеет – было бы неудивительно. Сто четвертый номер – само это число звучало невыносимо пленительно. И ведь никто не мог подумать, что непыльная работа в уличной забегаловке отца обернется настоящим помешательством на безымянном сотруднике полиции. Эрен, например, подобного предательства от собственного разума не ожидал: не может такого быть, что он взял и так беспросветно влюбился в мужчину старше своих лет – на вид ему точно не меньше двадцати пяти. Нет, во всем виновата летняя жара и связанное с ней страстное желание. Желание, обращенное к одному конкретному человеку. Именно этот человек сейчас своим твердым голосом вырывает Эрена из размышлений, отвлекая от мытья пустых металлических подносов для еды. – Сделаешь кофе? – обращается он из-за стойки, пока Эрен второпях стягивает желтые резиновые перчатки. То, насколько он вальяжно опирается локтями на обшарпанную столешницу, заставляет на секунду зависнуть: фуражка небрежно кладется рядом, пока ее хозяин со скучающим видом подпирает точеный подбородок рукой и все так же незаинтересованно наблюдает за тем, как Эрен приступает к приготовлению напитка. Глаза так и норовят залипнуть на его тонких чертах лица где-то на сутки, наслаждаясь каждой малозначительной деталью: от пушистой темной челки, спадающей на лоб, до еле заметных родинок на щеках и чересчур соблазнительных синеватых кругов под глазами – даже они его украшали. Яркий противный свет мягко опускался на его широкие плечи, подчеркивая каждую мелкую складку на голубой ткани, и это выглядело так завораживающе и будто немножко нереалистично в атмосфере темной долгой ночи. – Как обычно ведь? – решает спросить Эрен, хотя раньше никогда этого не уточнял. – Ага, – отвечают ему без единой эмоции в лице, но, кажется, в томном голосе появились нотки усталости. Очередная ночная смена под конец дает о себе знать: Эрен и сам чуть ли не клюнул носом в кухонную мойку, но теперь бодрость вернулась с новой силой, ведь перед глазами стоит веская причина, по которой он бы мог не спать всю ночь. Неспокойный взгляд Эрена то и дело мечется от заварника с кофе к живописному лицу, а чуть позже – и к чертовой фуражке, так что он, ведомый назойливой мыслью, в итоге не сдерживается. – А почему вы ее не носите? – выдает он быстрее, чем успевает подумать. – Кепку? – сто четвертый вяло проводит ладонью по лицу, видимо, в надежде немного взбодриться и тоже обращает свое внимание к фуражке. – Вообще положено, но я не хочу, – он выдерживает недолгую паузу, и затем поясняет: – Уж слишком она дурацкая. Эрен даже слегка растерялся от такого обидного слова, обращенного в адрес полюбившегося ему головного убора. Его брови удивленно подлетели вверх, а непослушная рука, которой было доверено наливать кофе в дешевый пластиковый стаканчик, чуть не опрокинула все, что было в радиусе рабочей зоны. Душа так и рвалась отстоять честь этой милейшей кепочки, но ни в коем случае нельзя показывать свою заинтересованность. – Хорошая кепка, – он беззаботно пожимает плечами и двигает стаканчик с горячим содержимым ближе к посетителю, который недоверчиво выгибает бровь и тоже косится на обсуждаемую кепку. В следующую секунду его умелые пальцы ловко поддевают головной убор, а Эрен полностью и бесповоротно плывет, когда тот оказывается на голове невозмутимого полицейского. И да, это выглядит лучше любых фантазий: уставший, но при этом все еще строгий взгляд из-под козырька устремляется прямо в пораженные глаза Эрена, словно ожидая какой-либо реакции. А какую реакцию он может дать? В такой ситуации он может только чувственно упасть на колени, читая молитву увиденному образу и восхваляя его неоспоримую красоту. – Это выглядит плохо, – без энтузиазма констатирует сто четвертый. Эрен, не выстояв против этих стальных глаз, отвлекается на блокнот с проданными позициями, где перечислены все операции за смену, и не совсем уверенными пальцами вписывает стоимость напитка. Как же он был благодарен ночному времени за то, что сил краснеть или же сильно смущаться совсем не осталось из-за усталости, хотя сердце все равно ходило ходуном от такой приятной неожиданности, отдавая свою пульсацию до самых кончиков пальцев. Эрену даже приходится энергично потопать ногой под стойкой, чтобы бушующие эмоции вылились в какое-то безобидное действие. Он не осмеливается обдумать то, что только что увидел: это вспомнится потом, где-нибудь в туалете или в собственной комнате, когда никого не будет дома. Сейчас же осмыслять эту ситуацию было на одном уровне риска с прыжком в кипящее масло. Наверное, такое молчаливое поведение могло выглядеть со стороны слишком подозрительно, поэтому приходится найти в себе силы, чтобы вновь посмотреть на это невыносимое зрелище. – Вам красиво в ней, – бормочет он, сжав губы и снова пожав плечами, словно его голову это совсем не волнует. Наверное, у него неплохо получается изображать безразличие, потому что сто четвертый лишь делает глоток кофе, а затем выбрасывает на столешницу нужную купюру. Все последующие дни прошли без особых происшествий: приходили разные люди – некоторые из них выглядели совсем уж неприятно, а приятных здесь вообще практически не видалось. Рабочие или пьяницы, желавшие чего-нибудь проглотить, так и стягивались в круглосуточную закусочную – грех жаловаться, когда посетители сами тебя находят, даже если они откровенно воняют чем-то отвратительным. Единственный человек, которого действительно хотелось видеть, появлялся у стойки еще несколько неприметных раз, вновь и вновь заказывая свой салат. Снова завязывать разговор Эрен не решался, но это и к лучшему: можно исподтишка порассматривать его, пока сто четвертый занят размешиванием кофе – да, в нем нет сахара, но упрямая рука все равно каждый раз тянется за деревянной палочкой для этого ритуала. И кто ее остановит? Вообще мозг Эрена в первый же день оценил и навскидку прикинул все возможности этих сильных рук: как они могут умело оглаживать обнаженное тело под собой, сжимать бедра до сиреневых пятен и впиваться в них своими изящными пальцами – да Эрен бы без стыда продал душу кому угодно, чтобы почувствовать эти пальцы внутри себя. Он бы сначала вылизывал и обсасывал их, как самая послушная продажная шлюха, а потом до потери пульса насаживался на них своей задницей, кончая даже без стимуляции члена. Хотя на его члене эти пальцы тоже бы смотрелись, честное слово, просто очаровательно. И ему не было стыдно за такие развратные мысли в своей голове – вообще нет, ведь их никто не слышал и даже не догадывался об их существовании. Поэтому можно позволить себе полную свободу. Под свободой следует понимать то, что Эрен уже не первый раз прогоняет фантазии о том, как его жестко склоняют к оральному сексу в совершенно разных, непригодных для этого местах: это уже случалось здесь, за стойкой, когда он по ошибке добавил в салат слишком много масла, тогда его зверски оттягали за волосы, насаживая на влажный член, а потом так и оставили, пустого и использованного, без каких-либо чаевых (хотя они и не требовались). Еще один неслучившийся спонтанный минет произошел, как ни странно, на кухне в его родительском доме, но Эрен даже не помнит, как к этому все пришло: просто сто четвертый по каким-то непонятным причинам появился на его кухне и по таким же непонятным причинам грязно отымел его в рот. Эта фантазия была особенно волнительной, потому что каждый раз она сводилась к тому, что в самый смущающий момент появляются родители и застают своего сына в этом распущенном состоянии: на коленях и с членом во рту. И почему-то те ужас и отвращение, с которыми его отец смотрит на все это действо, доставляет неописуемое больное удовольствие. Вообще оказаться жалко застуканным за чем-то похабным было для Эрена настолько возбуждающе, насколько и до смерти страшно. Но пока его можно поймать только за безобидной дрочкой, а это не было чем-то из ряда вон выходящим – ведь кто не дрочит в девятнадцать лет? У Эрена и интересов со старшей школы особо не осталось: только дрочка и музыкальные альбомы. Он даже на работе расчистил место для старого пузатого магнитофона и позволял себе слушать любую музыку и на любой громкости, не заботясь о мнении окружающих. Но а что ему заботиться, когда их клиентская база ограничивалась такими людьми, которые вряд ли будут высказывать свое недовольство: вас накормили по самому низкому ценнику на рынке и даже не отравили – это уже само по себе небывалое чудо. Обычно, если радио хорошо ловит, то именно оно скрашивает невеселые рабочие будни: сначала ты кое-как переживаешь нелюбимые песни, а потом прибавляешь громкости на той, которую мог поджидать всю смену. Бывают случаи, когда всё, что попадается в эфире, вызывает скорее раздражение, чем приятные ассоциации, и для таких моментов рядом с магнитофоном аккуратненько расположились два диска "The Beatles" – "Rubber Soul" и "Abbey Road". Всего лишь два. Но сейчас в них нет острой необходимости, потому что, даже находясь в глубинах кухни, Эрен улавливает из динамиков очаровательное гитарное вступление "California Dreamin'" и спешно подлетает к источнику музыки, чтобы подкрутить ее погромче. Из кухни он несется прям так – с металлическими щипцами для еды в одной руке, полностью забывая про свои обязанности, но зато с горящими глазами и прекрасным заводным настроением. Когда громкость становится удовлетворительно высокой – такой, что заглушаются не только голоса с улицы, но и, кажется, собственные мысли, – голова сама невольно начинает по чуть-чуть наклоняться в такт гитары, и даже щипцы в руках каким-то образом попадают в музыку – это было что-то вроде слишком сдержанного танца. Незамысловатое занятие все равно оказывается неожиданно увлекательным, потому что Эрен не сразу замечает незнакомую фигуру у прилавка. Обратив на посетителя свое внимание, он даже не думает сделать тише, непринужденно перекрикивая вокальную партию. – Добрый день! – кричит он, продолжая размахивать головой из стороны в сторону. Даже растерянное лицо светловолосого парня напротив не дает засомневаться в уместности своего поведения, а ведь этот новый клиент оказался совсем не похожим на тех, что обычно сюда заходят: весьма опрятный, в какой-то специальной униформе и к тому же – симпатичный. Рядом с собой он держал небольшой чемодан на колесиках. – Здравствуйте! – неуверенно, но все же громко заявляет посетитель, недоверчиво рассматривая окружающую обстановку, в том числе – Эрена. От такого колкого оценивающего взгляда появляется резкое желание проверить, не появилось ли что-то на его футболке: может быть, пятно или что похуже незаметно расплылось на ткани, поэтому опустив голову, Эрен анализирует свою ярко-желтую форменную одежку, но ничего не находит. И тогда, вернув свое внимание обратно к гостю, он решает заговорить первым. – Вы будете что-то заказывать? В ответ приходят лишь неуверенно сжатые губы и уже не осуждающий, а сомневающийся взгляд, который мечется от одного угла к другому в стремлении что-нибудь придумать. Такое смятение даже слегка забавляло. – А вы не могли бы сделать потише? – в итоге интересуется парень. Эрену не то чтобы сложно, поэтому он подходит к магнитофону и спасительно убавляет пару тонов. – Да, спасибо! – его голос оживает, а сам он, кажется, выглядит уже более собранным, без промедлений доставая из кармана синих брюк непонятный конверт и еще что-то звенящее сверху. Он выкладывает это все перед собой на стойку и деловито продолжает: – У вас здесь постоянно один парень заказывает еду – он полицейский, я думаю, вы его знаете. На это Эрен лишь заинтересованно поднимает брови, молча выжидая побольше подробностей, ведь, на удивление, дежурные полицейские очень часто заглядывают к ним, и подобное не было какой-то редкостью. Парень это, видимо, понимает и с разочарованным вздохом, слегка поразмыслив, выдает дополнительную информацию. – Ну, он вечно такой хмурый, не очень любит общаться, невысокий, – пока он перечисляет, Эрен начинает узнавать в этом описании что-то подозрительно знакомое. – С темными волосами? – добавляет он, чтобы окончательно убедиться. – Да-да, правильно, – парень облегченно выдыхает. – У него номер сто четыре. Точно не ошибетесь! Конечно, не ошибется, ведь его невозможно с кем-то спутать. Эрен неожиданно для себя почувствовал прилив неконтролируемой ревности от того факта, что этот молодой парниша имеет какое-то отношение к его личному объекту сексуального влечения. Это заставило вновь прогнаться взглядом по фигуре напротив: личико и правда было недурно привлекательным, да и сложен он весьма хорошо. Слишком хорошо. – И что же я должен сделать? – спрашивает Эрен, опираясь локтем о столешницу и подпирая рукой надутую щеку. Парень лишь учтиво кивает на конверт перед собой. – Передайте ему. Там письмо и ключи от квартиры. Письмо и ключи от квартиры. Когда этот белобрысый парень ушел так же незаметно, как и появился, руки Эрена непроизвольно вцепились в бледный конвертик, на котором не был указан ни отправитель, ни получатель – только адрес, куда это письмо если что можно доставить. Его адрес. И ключи от его квартиры. От такой волнующей находки ладошки мгновенно покрылись влажной испариной, а по всему телу прошла бодрящая волна мурашек. Почему-то эта информация ощущалась, как какая-то запретная и интимная, хотя это просто домашний адрес, знание которого ни на что не влияет. Эрен даже имени его не знал! Но, конечно, регулярно представлял, какое оно могло бы быть: что-то необычное, приятное, такое, чтобы его хотелось повторять вновь и вновь с разной интонацией и в совершенно разных обстоятельствах. Его не могли назвать Бэн, или Джон, или Боб – ничего из этого. А ведь этот парень наверняка знал его имя. Всю оставшуюся смену Эрен провел в легком осадке, но под вечер его настроение вновь вернулось на прежний уровень, за что стоит благодарить звучащий уже по третьему кругу "Rubber Soul". Сегодня в принципе не было особой запары, и к настоящему моменту уже где-то минут двадцать он с неподдельным интересом читал рекламные брошюры с горящими путевками. Гонолулу, Маями, Лос-Анджелес – как легко эти названия ложились в одну мелодию с "Nowhere Man", бесшовно складываясь в единую цельную картинку. На мгновение даже могло показаться, что в воздухе улавливаются морские нотки, и беспощадное солнце, разогревающее мелкий песок под ногами, мягко ложится шоколадным загаром на горячей коже. А Эрену очень идет загар на самом деле. Музыка хоть и играет чуть тише, чем до этого днем, но все еще остается достаточно громкой, чтобы Эрен вновь не сразу обратил внимание на своего посетителя. К тому же у него добавился еще один фактор отвлечения – живописные яркие пляжи Калифорнии на картинках с рекламой, от которых было очень тяжело отвести взгляд, но он делает это – сначала неосмысленно и бегло, вновь возвращаясь к разглядыванию брошюр, но затем, с приходом запоздалого осознания, наконец-то полноценно поднимает голову. – Здравствуйте, – будто не совсем проснувшись, бормочет он, вглядываясь в знакомые серые глаза. Хотя на самом деле где-то на подкорке он чувствовал даже некую горькую обиду на этого полицейского за то, что тот, оказывается, нагло устраивал личную жизнь и устраивал ее не с Эреном. Но все обиды развеялись в ту же секунду, когда он вновь услышал обольстительный голос. – Мне салат и кофе, – не церемонясь, твердо заявляет сто четвертый и привычно опирается локтями на стойку. – И сделай музыку потише. Последняя просьба прозвучала, как гром среди ясного неба или как треск розовых стекол в таких же розовых очках. Он не только встречается с каким-то сомнительными парнями, но и позволяет себе критиковать великую музыку. Это послужило последней каплей для того, чтобы вывалить все свои накопленные недовольства, поэтому Эрен больше не старается сдерживать хмурое выражение лица и язвительную интонацию, а наоборот, делает акцент на своем обиженно-агрессивном состоянии. – Чем вам Битлз не нравятся? – едко интересуется он. – Как раз-таки всем нравятся, – на удивление, не спорит сто четвертый, но все равно издает тихий помученный вздох, – у меня где-то дома валяется пара пластинок, но сейчас я хочу отдохнуть, – его усталый взгляд впивается в откровенно застывшего от спонтанного признания Эрена, который точно не ожидал настолько мягкой реакции. – А еще я очень голоден. Явный намек в последней фразе заставил очнуться и со всей возможной скоростью приступить к накладыванию салата в пластиковый одноразовый контейнер – и как только он наедается этим сборищем овощей без мяса или хотя бы углеводов? От желания побыть злой обиженной принцессой не осталось и следа, потому что ему на смену пришли заботливые инстинкты: как только Эрен мог сердиться на это идеальное воплощение мужчины, который, ко всему прочему, разбирается в музыке? Он действительно слушает "The Beatles". И это сводит с ума. Наложив нужное количество овощей для порции, профессиональный взгляд Эрена остается недоволен увиденным рационом – неудивительно, что после такого мизерного приема пищи вечно хочется есть. – Не хотите попробовать что-то еще? – вежливо и даже с заботой в голосе предлагает он, демонстрируя с помощью кухонных щипцов остальные позиции в меню, которое лежало на стойке перед клиентами. Хмурое лицо полицейского почти заставило засомневаться в озвученной идее, но затем все-таки задумчиво всматривается в затасканную бумажку с названиями блюд. Было видно, что ничего из перечисленного не захватило его внимания, или же он просто не доверял чему-то новому. – А что ты можешь мне предложить? Эрен точно не ожидал подобного вопроса, потому не имел понятия, что сам предпочитает из их кухни, снова позволяя застигнуть себя врасплох. Приходится наклониться, чтобы заглянуть в меню собственными глазами и вспомнить, что они вообще здесь готовят: салаты, тушеные грибы, куриные котлеты, запеченый картофель... Без грязного умысла его зубы задумчиво цепляются за нижнюю губу, покусывая обветренную кожу, пока в голове роем пытаются сформироваться хоть наполовину очерченные мысли: салаты сразу отпадают, грибы он не любил, куриные котлеты были неплохи, хотя сейчас их свежесть оставляет желать лучшего, а картошка – она всегда была вкусной! – М-м-м... – отрешенно тянет он перед окончательным ответом. – Мне нравится картошка. – В каком смысле? – раздается неожиданно близко над ухом, опаляя его горячим дыханием. Только сейчас Эрен с испугом осознает, насколько близко наклонился, но смысл заданного вопроса так до него и не доходит. В любом случае он перестает жевать настрадавшуюся губу и, надувшись от стеснения, отстраняется подальше от несчастного меню и от объекта своей неразделенной симпатии. – Берите картошку, она вкусная, – все, что может сказать сейчас Эрен. – Тогда давай свою картошку, – со вздохом соглашается сто четвертый, запуская руки в карманы брюк и извлекая оттуда компактный бумажник. – И кофе. Отчего-то на душе становится непривычно радостно, ведь ко мнению Эрена впервые прислушались и доверились его вкусу. Заварив максимально ароматный кофе и старательно разложив заказ по контейнерам, он передвигает всю эту охапку полицейскому, который незамедлительно откидывает только что закрытую пластиковую крышку. Это было весьма неожиданно, ведь он никогда раньше не ел в самом заведении, предпочитая забирать заказанное с собой. – Вилку дай, – скупая просьба срывается с его изящных тонких губ, на которые, признаться, Эрен украдкой посматривал, пока протирал рабочую зону влажной синей тряпочкой. Он сразу же передает пластиковые столовые приборы – на всякий случай и вилку, и ложку, – удерживая их за рукоятку, как в эталонном примере санитарных норм. На этот жест сто четвертый едва слышно говорит "спасибо", яростно втыкая пластмассовые зубчики в кусочек помидора, а Эрен ловит себя на мысли, что действительно впервые видит, как он ест: быстро и с диким аппетитом, прислонившись спиной к холодной плитке на стене, пока тара с салатом постепенно опустошается. Он даже не взял себе стул, уплетая все, как солдат, на бегу. Вообще мало приятного было в том, что некоторые посетители выбирали себе место для трапезы прямо за стойкой: жуют под ухом и чем-то чавкают, противно воняя жареной едой, но сейчас был совершенно иной случай. Кажется, иногда говорят: как человек ест за столом, таков он и в постели. Эта житейская мудрость определенно должна существовать, потому что он даже ел сексуально, так что Эрен непреодолимо захотел оказаться на месте счастливой картошки. Хоть обстановка и не располагала к подобным реакциям, лицо Эрена все равно покрылось легким интимным румянцем от нарастающего возбуждения, потому что его фантазия уже успела накидать несколько знойных вариантов того, с каким "аппетитом" обычно занимается сексом этот мужчина. Хотелось нахально выхватить контейнер из его рук, швырнуть куда-то в сторону и со вкусом впиться в тонкие страстные губы, на которых остались крупицы соли от картошки, и бессовестно терзать их, вылизывая жаркий рот своим языком. Но Эрен ничего из этого не делает, а лишь виновато опускает глаза на рабочую зону, ощущая непонятную власть в собственных руках: он может прогонять в своем больном сознании вконец безобразные мысли, пока жертва этих самых мыслей, ни о чем не подозревая, доедает порцию салата. Здесь нет совершенно никаких границ, и можно представлять все, на что хватит изобретательности: например, что мешает ему фантазийно изобразить ситуацию, где в эту же секунду его мощным рывком склоняют над стойкой, раздвигая ноги коленом, и, так же безапелляционно стянув джинсы вместе с бельем, вставляют резко во всю длину – а еще лучше – спускаются на колени и в упоении вылизывают его влажную дырку. Взгляд Эрена машинально обращается к невинно жующему полицейскому, а в особенности – к его утонченной рабочей челюсти. Она бы точно так же старательно работала и с его задницей, жадно отлизывая ее. Но пока что он только ест салат и допивает свой кофе. Наверное, подступает идеальное время, чтобы слегка сбавить обороты, ведь член уже стоял в полной боевой готовности, а мысль об одинокой дрочке в туалете больше вгоняла в уныние, чем облегчала ситуацию. Эрен даже не волновался о том, что его стояк может быть заметен, потому что ракурс из-за стойки банально бы не позволил что-либо увидеть. Так что он спокойно отвлекается на разбросанные в углу рабочей зоны брошюрки, но драгоценное внимание также привлекает забытый неприметный конверт. – А, кстати, – без восторга отзывается Эрен, сжимая в руке письмо сомнительного содержания, – вам просили это передать. Сто четвертый лишь косится на конверт без доли понимания, что за авантюра его поджидает, хотя глаза в то же время ярко передавали нежелание отстраняться от еды. – Кто? – спрашивает он, возвращая вилку обратно к салату, где она умело перемешивала овощи между собой. Рассматривать помидоры ему, очевидно, нравилось куда больше, чем разбираться с тайным посланием. – Парень какой-то, – заявляет Эрен без уважения, – высокий, с чемоданом. После внешнего описания на лице полицейского не проявилось ни единой эмоции, он даже не взглянул на бедный конверт. – Оставь пока у себя, – произносит он, безразлично копаясь в салате. – Или можешь выбросить. Такое резкое предложение вызвало у Эрена неподдельное удивление, которое он даже не постарался скрыть. – Вам не интересно? – с легкой жалостью спрашивает он, ведь все-таки это письмо кто-то старался написать, возможно, вкладывая в него всю ранимую душу. – А тебе, я смотрю, хочется сунуть свой маленький сопливый нос в чужую почту? – в этой фразе не было и намека на осуждение – хотя, честно сказать, Эрен все равно слегка пристыдился и бездумно протер совершенно сухой нос тыльной стороной ладони, только потом осознав, что его бессовестно надурили. Он это понял по тому надменно-веселому взгляду, который снисходительно наблюдал за этим. – Нет, – тихо раздается его неожиданно раздосадованный голос, решивший не акцентировать внимание на этом недоразумении и сместить фокус на что-то по-настоящему серьезное и волнующее. – Я просто подумал, что там может быть что-то важное для вас. Только и всего. После сказанного Эрен вдруг резко осознает, насколько глупо сейчас поступает: по сути, он сам безвозвратно зарывает себя и свои шансы на долгие счастливые отношения, выгораживая чувства какого-то белобрысого парня. А разве ему не должно быть все равно на чье-то разбитое сердце? Конечно, должно. Ему и было на самом деле откровенно безразлично то, что могло тяготить душу бедняжки с милыми личиком: написанные откровения (если в письме вообще были именно они), появление в закусочной, куда ходит его бывший любовник, и в принципе все эти лишние телодвижения никак не могли волновать Эрена, а волновало его лишь одно – как на подобные романтические проявления отреагирует главный герой любовного треугольника, чье явное равнодушие к происходящему не могло не разжигать под ребрами огонек надежды. Он вообще и задавал все свои вопросы, надеясь на то, что тихий возбуждающий голос сладко прошепчет на ушко: "Мне нужен только ты, Эрен, только ты. Что может быть важнее тебя?". – Мне просто неинтересно, – это, к сожалению, все, что произносится в суровой реальности, но такой ответ тоже был весьма неплохим. Очень даже неплохим. – Как скажете, – с облегчением сдается Эрен. Сегодня даже судьба на его стороне. На следующий день либо он в переизбытке поверил в свою неотразимость и харизму, либо просто вконец сошел с ума, ведь назойливые мысли так и пестрили в голове, подкрепляя одно неприметно зреющее чувство: что все это не просто так. Бедного паренька отшили не просто так – нет, его отшили потому, что Эрен оказался лучше, моложе и, конечно же, красивее, ведь зачем же еще сто четвертому понадобилось бы каждый день и ночь посещать их средненькое заведение? Он хочет увидеться с милым зеленоглазым парнем за кассой – это же очевидно! А что было вчера, когда он последовал совету Эрена и взял к своему салату еще и полную тару картошки? Все факты складываются в единый приятный пазл, где каждая составляющая сводится к началу взаимной симпатии. Неужели взаимной? Да, взаимной – это уже почти полноценные отношения, где оба партнера прислушиваются к мнению друг друга и скучают друг за другом, желая как можно скорее встретиться в чертовой вонючей закусочной. Он же действительно ходит сюда каждый день – никто, даже самый жалкий пьяница, не появляется здесь чаще, чем сто четвертый номер. Это и правда были настоящие стабильные отношения. Такая простая и трепетная мысль страстно согревала, вселяя невероятную уверенность в себе, которая, кажется, была уже не просто уверенностью, а походила на подлинную манию. В принципе все чувства и мысли, вызревающие на периферии сознания, выстраивались во что-то далекое от здравой оценки вещей и опасно граничили с помешательством: Эрен и впрямь допускал возможность легально называть все происходящее отношениями и, не прикидываясь, считал – даже был твердо убежден, – что имеет полное право на все, что хоть малейшим образом связано с этим полицейским: он сам, его личная почта, личная жизнь, его ключи от квартиры и сама квартира. Как же нестерпимо Эрен хотел жить вместе с ним, наблюдать, как он спит, готовить ему картошку на завтрак или даже – прости, господи – овощной салат. Все что угодно. Лишь бы он был рядом. С заветренных губ Эрена слетел судорожный вздох, выражающий все невысказанные больные чувства. Его почти трясло в необъяснимой панике от собственного пугающего поведения: насколько же сильно он влюбился в этого мужчину, что способен ради него отказаться от здравого смысла и даже пойти на дурное преступление – вот, как на самом деле ощущается фраза "потерять голову", и Эрен давно ее потерял. Перед ним на столе лежала неприметная связка ключей – самая обычная, даже без опознавательных нелепых брелоков, – и одним своим видом вызывала мучительную истерику. Она манила к себе, отталкивала, а затем снова манила и сводила с ума. Неприметная связка ключей, почему ты так жестока? Каждый ее ключик любовно звал к себе, как ласковая шлюха, соблазняющая богатенького клиента: на металлических резных зубчиках, при сильном желании, можно едва прочитать нечеткое: "Возьми меня и вставь в замочную скважину". И это до ужаса легко сделать, ведь нужно всего лишь добраться до заученного наизусть адреса, а там уже и ключи сами подберутся. И вставятся сами. В один миг голова Эрена оказалась слишком тяжелой, чтобы оставаться в прямом положении, поэтому он обессилено роняет ее на сложенные перед собой руки. Сесть на стул все так же не решается, чувствуя колкое сомнение в каждом несущественном действии, и продолжает переносить вес всего тела с одной ноги на другую, позволяя им по очереди отдыхать. Как долго он так простоял, было неясно, но можно точно сказать, что вся сегодняшняя дневная смена растратилась на тягостные терзания совести. Эрен и ночью практически не спал. Все мыслительное пространство насильственно переполнялось импульсивной идеей о том, что можно было просто прийти к нему домой – всего лишь заглянуть на минутку, пока он будет на работе, и сразу же убежать, никогда больше не возвращаясь. Один малюсенький разочек. Только для того, чтобы стать чуточку ближе к нему. В этом же нет ничего ужасного? В конечном счете Эрен знает, что все его действия – полнейший мрак, но почему-то все равно оказывается напротив очаровательной темно-зеленой двери. Номер сто четыре собственноручно заставил его пойти на этот рискованный шаг, словно догадываясь о том, что является для Эрена чем-то большим, чем просто клиентом: с самого утра, в первые же минуты открытия, он неожиданно зашел за очередным кофе, мгновенно затмив тусклое помещение своим божественным запахом, смешавшим в себе примитивно свежий дезодорант и, кажется, лосьон для бритья с ментолом и нотками эвкалипта. В такие моменты Эрен искренне ненавидел кофе за его яркую пахучесть, которая хоть и была обычно приятной, но сейчас не давала насладиться другим дурманящим голову ароматом, и поэтому приходится, ловко извернувшись, наклоняться ближе, неудобно опираться на столешницу, будто невзначай, и тянуть ноздрями каждую сладкую нотку, не желая упустить ни одной. Но вроде бы сто четвертый сделал что-то еще, что метко зацепилось булавочкой на распаленном сердце и расплескало все бушующие внутри чувства, обрекая легкие на секундную невозможность вздохнуть. Он впервые поздоровался. Сказал "привет" – а у Эрена все рухнуло. И теперь Эрен стоит у его миловидной двери, чувственно упираясь лбом в ее выкрашенное зеленое покрытие. Как же он дошел до этого сумасшествия? Это, должно быть, долгий, слишком реалистичный сон. В какой-то момент он действительно ощутил себя нереальным или просто до чертиков пьяным, пока глаза без единого проблеска здравой мысли изучали три железяки, называемые ключами: надо попробовать для начала хотя бы один из них, и дальше дело пойдет проще, ведь так? Трясущиеся пальцы неуверенно обхватывают злосчастный ключ, стараясь запихнуть его в узкую замочную скважину, но этот явно не подходил. Поэтому Эрен выбирает другой, поднося его к замку, и теперь не ошибается. Провернуть раз, провернуть два. Квартира оказывается внезапно светлой и уютной, а к тому же – довольно непросторной: здесь не было стандартной прихожей – в этом случае она из себя представляла лежавший на полу коврик и крючки для верхней одежды на стене, – а сразу с порога начиналась скромная гостиная, которая ограничивалась небольшим коричневым диваном, окном с наглухо прикрытыми жалюзями и широкой деревянной тумбой – то, что расположилось на ней сверху, сразу приковало к себе все внимание, ведь это был настоящий музыкальный проигрыватель с умеренной стопкой пластинок, аккуратно сложенных рядышком. Увидев эту фантастичную деталь, Эрен уже не смог держать себя в тесных пределах коврика и немедленно подлетел к притягательному предмету: на прозрачной крышке собрался тонкий слой пыли, позволяющий понять, что хоть уборка здесь совершалась довольно часто, она все равно не была способна замаскировать брошенный и забытый вид проигрывателя. Скорее всего, последнее, что сто четвертый желает делать дома после работы, – это слушать музыку. Неспокойные пальцы с нежностью проходятся по корешкам пластинок, среди которых Эрен обнаруживает парочку упомянутых "The Beatles". От столь приятной находки и яркого воспоминания губы невольно образуют улыбку, а по телу патокой растекается волна теплых необузданных чувств: как же хорошо было находиться здесь, в этой крохотной, но необычайно комфортной квартире, ведь каждая ее деталь была наполнена чем-то до боли привычным и знакомым. Словно его душа уже давно побывала в этом месте, словно она прожила здесь не одну тысячу лет и теперь снова вернулась домой. Стойкие жалюзи старались изо всех сил сдерживать яркий свет, но назойливое солнце было сильней, напоминая о том, что время близиться к знойной середине дня. Уходить совершенно не хотелось, но он себя пересилил. Наконец снова оказавшись на оживленной жаркой улице, Эрен ясно почувствовал, что тех жалких минут было катастрофически мало для него, но на больший риск идти пока не решался. Все-таки проникновение в чужую квартиру без ведома хозяина было не совсем законным. Пусть у сто четвертого номера сегодня дневная смена, он все равно может в любой момент вернуться домой – что-то забыть или просто уйти пораньше с работы – и он совершенно точно не ожидает увидеть у себя в гостях парня, варившего ему кофе каждую ночь. А если бы увидел, какой была бы его реакция? Эрен почти задал этот вопрос следующей ночью, пока упаковывал очередной овощной салат. Но затем вмешалась собственная трусость, ведь услышать нотки ужаса и отвращения в любимом голосе было куда страшнее, чем получить тюремный срок. Почему-то от исполненной глупой прихоти не чувствовалось ожидаемой эйфории или облегчения, а скорее наоборот, на душе появилась невидимая гиря, которая то и дело тянула вниз и нестерпимо мучила, ведь теперь Эрен знал, как живет сто четвертый, какую музыку он слушает, куда вешает верхнюю одежду и зачем до конца закручивает жалюзи – чтобы солнечный свет сильно не нагонял температуру внутри, и квартира оставалась прохладной. Наверное, по утрам он постоянно злится на яркие лучи, которые бессовестно вгрызаются в сонные глаза, пробираясь даже через заслонки на окнах. Эрен бы хотел это увидеть: как он просыпается, недовольно что-то бормочет, а потом, не торопясь, собирается на работу. Если бы его настроение могли поднять нежные поцелуи с утра, то Эрен бы целовал. Он бы целовал его и просто так, без настроения или повода. Как жаль, что они не могут поцеловаться. Как жаль, что проникать в чужие квартиры – уголовное преступление, в котором, если честно, Эрен уже давно был готов признаться, лишь бы хоть каким-то образом завязать диалог. "А, кстати, я был в вашей квартире!" – сказал бы он, если бы не был таким трусом. Все могло быть проще, если бы в тот момент, когда он уже уходил, входная дверь зашуршала открывающимся замком, не оставляя никаких шансов на побег. Тогда бы и решилась его судьба, и решили бы ее самые любимые руки, вытолкав преступника из частной собственности или же, в крайнем случае, произведя настоящий арест; был еще третий вариант, где в качестве наказания за неслыханную наглость выступает грубый жаркий секс – эта версия Эрену нравилась больше всего, – но вряд ли такое произойдет где-то за пределами фильмов для взрослых. И ведь действительно Эрен готов пережить любое из этих вероятных последствий: готов сесть в тюрьму, заплатить штраф, отпахать кучу часов на общественных работах – но не готов решиться на банальное признание в содеянном. Все могло быть проще, если бы его поймали и заставили все рассказать. С этой маленькой дурной мыслью – единственной на всю голову – он снова оказывается на пороге знакомой квартиры. Невозможно смотреть на эту забавно зеленую дверь без боли от собственных неконтролируемых чувств или без глупой улыбки, ведь, как и мечтал, Эрен уже с какой-никакой регулярностью открывает ее не совсем своими ключами – они практически живут вместе, а сто четвертый даже не догадывается об этом. Как и в прошлый раз, его встречает милый коричневый коврик, вежливо распластавшийся под ногами, и Эрен, не желая разносить уличную пыль, снимает обувь, аккуратно пристраивает ее возле стены и с опаской осматривается: снова диван, тумбочка и проигрыватель – ничего не изменилось. Невольно хочется спросить, чем же сто четвертый занимается дома на законных выходных, если из развлечений у него почти ничего не хранится. "Наверное, читает", – думает Эрен и по-хозяйски падает на середину дивана. Сегодня он выделил себе максимальное количество времени для того, чтобы досконально рассмотреть каждый уголочек, поэтому можно полностью расслабиться и не торопиться – чувствовать себя как дома. Его локоть, желая устроиться поудобнее, вальяжно разместился на мягкой спинке, но даже это действие не добавило позе естественности: хотелось закинуть на диван еще и ноги, повернуться другим боком или вообще, в конце концов, просто лечь. Для начала Эрен решает закинуть ногу на ногу, но после меняет положение и опирается пятками о краешек дивана, крепко обняв коленки руками и устроив на них свой подбородок – так было гораздо удобнее. Заняв эту позу, он вскоре ловит себя на бестолковой мысли, что не так часто видит собственные колени так близко к лицу: обычно они далеко, где-то снизу – и от такого нелепого наблюдения в порыве не сдерживается, ласково прижимаясь губами сначала к правому колену, а затем – и к левому через легкую ткань летних брюк. Какая глупость. Он подрывается с дивана, не почувствовав себя расслабленным, и решает внимательно пройтись взглядом по комнате, чтобы заметить что-нибудь интересное. На самом деле ему все казалось весьма интересным в этой квартире, даже непонятное растение на подоконнике, похожее на алоэ, которое его пальцы бережно гладят, словно пытаясь приручить. Зеленые мясистые листья выглядели ухожено и свежо – о них явно заботились. Напоследок проведя кончиками пальцев по мелким колючкам растения, Эрен вздохнул и откинулся бедрами на подоконник, желая осмотреть комнату с ракурса окна: если бы жалюзи не были опущены, то солнце увидело ее именно с этой точки, освещая пару скромных полок на стене, знакомый диван и комод с зеркалом у входной двери. Занятным было наблюдение, что на полках в гостиной расположились не фотографии с друзьями или книги, а обычные чашки и кружки, совершенно не скоординированные по цветам и рисункам на них. Разве не удобнее хранить посуду на кухне? Имея стремление потрогать все в этой квартире, Эрен осторожно берет в руки одну из кружек – объемную с сине-белым абстрактным орнаментом – и крутит ее, изучает повторяющийся узор, представляя, каким на вкус может быть чай, залитый в такую очаровательную кружечку. Хотя вместо чая можно налить и кофе, благо Эрен уже мастер в его приготовлении. Кружка отправляется обратно на полку – обязательно в то же положение, в котором она прежде стояла, – и взгляд Эрена с прищуром оценивает, насколько незаметно он ее потрогал: не осталось ли отпечатков или других следов вмешательства; на всякий случай подушечкой указательного пальца он тихонечко продвигает ее чуть дальше, ориентируясь на остальные кружки. Кто бы мог подумать, что такой хмурый полицейский будет собирать умилительную коллекцию чайной посуды у себя на полках, на самом видном месте в квартире, ведь даже не все кружки здесь можно назвать эстетично привлекательными: были и те, рисунки на которых выглядели смазано, некачественно или откровенно уродливо без какого-либо чувства цвета и гармонии – выставлять на показ подобный дизайнерский ужас было неразумно, только если эта посуда не приходится подарком от действительно близкого человека. С другой стороны, у сто четвертого, может, банально отсутствует чувство стиля – все-таки должны же быть у этого человека хоть какие-то минусы. Почти сразу же Эрен потерял всякий интерес к несуразной посуде, оборачиваясь назад и возбужденными глазами выискивая, за что можно было бы зацепиться вновь, чтобы узнать хозяина квартиры получше. Он прекрасно понимал – хоть и не хотел этого признавать, – что нагло тянет время, находясь здесь, ведь первоначальной мотивацией вправду служило желание сдать себя с потрохами за незаконное проникновение в чужое жилье. Почему-то в глубине души таилась неисчерпаемая надежда, что полицейского такое обнаружение никак не разозлит и, может, даже обрадует. Блуждающий взгляд невольно накинулся на дверь, словно ожидая, что ее в этот же момент сорвут с петель и бросятся на нарушителя, но этого не происходит. А ведь Эрен впервые обращает внимание на то, как выглядит эта дверь изнутри квартиры: она такая же зеленая, но теперь ее болотный цвет ярко и, стоит отметить, гармонично сочетается с коричневым диваном, мебелью из такого же светло-коричневого оттенка древесины и с межкомнатной дверью – естественно, тоже цвета нежного молочного шоколада. В углу рядом с входной дверью неприметно разместился небольшой комод с висящим над ним овальным зеркалом. В прошлый раз Эрен не проявил здесь любопытства, потому что его притянул к себе музыкальный проигрыватель, но сейчас же было бы фатальной ошибкой не подойти поближе к зеркалу, в которое сто четвертый смотрится каждый день перед работой, или приходя с нее. Вот и Эрен сначала по-свойски оглаживает горячими ладонями деревянную поверхность комода, уверенно опирается на нее руками и затем с вызовом вскидывает голову, чтобы встретиться взглядом с собственным отражением в безупречно отполированном зеркале: его лоб слегка покрылся испариной, выборочно приклеивая к себе мелкие пряди волос, но в целом лицо выглядело сносно. Чтобы рассмотреть себя получше, он приближается на несколько сантиметров к зеркалу и крутит губами, выискивая нежеланные высыпания на коже или раздражение, которое могло остаться после утреннего бритья. Высыпаний не обнаруживается, но вместо них он замечает кусочек скотча, невидимо задержавшийся на зеркале, поэтому сразу же инстинктивно тянется поддеть его краешек коротким ногтем. Через несколько попыток скотч поддается, но оторвать позволяет только крошечную свою часть – его клеили явно на совесть, крепко и надежно, поэтому пробовать вновь Эрен не решается, вздыхая и подбито опуская голову. На комоде среди флакончика с парфюмом, бесхозной валяющейся ручки и темного блокнота еще виднелась какая-то неопознанная бумажка, которая мгновенно приковывает к себе все внимание. Приходится взять ее и перевернуть, чтобы дойти к осознанию, что эта бумажка являлась распечатанной фотографией. Еле слышно Эрен делает короткий очарованный вдох, ощущая как от кончиков пальцев простреливает заряд несуществующего тока, источником которого становится эта фотокарточка: причина в том, что на ней ожидаемо изображен его возлюбленный, как всегда спокойный и отрешенный, в гражданской одежде и без единой эмоции в лице, но рядом с ним, во всю веселившись, примостились еще два человека – радостная девушка в очках, чья улыбка ярко спасала примитивную атмосферу фотографии, и светловолосый высокий мужчина, который, кажется, не хотел улыбаться, но удержаться так и не смог, заражаясь от невероятно веселой подруги. На белом пространстве под фотографией небрежно распласталась дрожащая надпись, оставленная черным тонким маркером. "Тебе тоже нужно улыбаться, Ривай!" Сердце болезненно дрогнуло после прочитанной фразы – Эрен даже забыл о том, что ему стоит сделать очередной вдох, чтобы не потерять сознание от недостатка кислорода. Влажный слой холодного пота мгновенно покрыл его тело, физически отражая все буйство чувств внутри грудной клетки: слишком долго он мучил себя догадками об имени этого мужчины, и, кажется, наконец узнал его – такое изысканное и сладкое, словно каждую букву кропотливо изготавливали на знаменитых французских аппелласьонах среди роскошных виноградников. "Ривай! Его звали Ривай!" – восторгался про себя Эрен, не осмеливаясь произносить вслух, ведь для начала необходимо познакомиться с этим именем в мыслях, и он знакомился с ним, свыкался, переходя на тихий шепот, ласково окунаясь в каждую пластичную букву. Так приятно было произносить это имя, растроганно мурлыкать его себе под нос и сильнее влюбляться в человека, в которого, казалось, влюбиться еще больше было невозможно. Мягкие подушечки пальцев заботливо касались фотографии, поглаживая, словно та могла ответить на подобную незамысловатую ласку. Без лишних раздумий рука сама притягивается к пухлым губам и оставляет на кончиках едва ощутимый детский поцелуй, который отправляется обратно на бумагу, пальцами распределяясь по избранному силуэту. – Такое красивое имя, – обессиленно признается Эрен, наклоняясь чуть ближе к фотографии и всматриваясь в утонченное невозмутимое лицо. – У вас очень красивое имя. Расставаться с дорогой сердцу находкой совсем не хотелось, но приходится себя заставить вернуть ее на прежнее место. Что-то в голове подсказывало, что она не должна просто так валяться на комоде – именно эта фотография и была приклеена к зеркалу, но странно, что такой упрямый скотч не смог ее удержать. Приклеивать ее обратно Эрен счел лишним, вместо этого он выставляет бумажный прямоугольник рядом с зеркалом, не ожидая, что фотография сможет долго протянуть в столь неустойчивом положении: пусть она и упадет когда-нибудь – возможно, очень скоро, – Эрен хоть на небольшой промежуток времени смог тепло позаботиться о ней. Нехотя отрывая взгляд от фото, он бесцельно протягивает руку к синему блокноту и открывает его где-то на середине, не желая особо вчитываться: перед глазами мелькнули номера телефонов, незнакомые адреса и прочая справочная информация. Здесь не было ничего интересного. Но кое-где все еще сохранялась манящая тайна и игриво зазывала пальчиком к себе, щекоча фантазию различными полусобранными картинками – дверь, наверняка скрывавшая именно спальню, расположилась справа, совсем рядом, что оставалось лишь сделать полноценный шаг и вытянуть руку – Эрен так и поступает, несмело прокручивая ручку и заваливаясь снова в еще более интимное чужое личное пространство. Свет за окном сменился с яркого дневного на более нежный предзакатный режим, раскрашивая стены в уютные оранжевые полосы из-под опущенных жалюзи. Это действительно была спальня, и оказалась она экстремально компактной: скромная кровать у окна, небольшой деревянный шкаф, а рядом – стул с мягкой обивкой, на который можно весьма удобно повесить все свои поношенные вещи. На мгновение Эрен ощутил безумное желание поскорее снять с себя футболку, ведь в комнате за целый день настоялся убийственно горячий воздух, который хоть и был прохладнее уличной жары, но все равно довольно интенсивно распаривал молодое тело. Несмотря на все факторы это желание он решил не исполнять, обращая взгляд к шкафу, на чьих ручках аккуратно висела вешалка с подготовленной чистой рубашкой. Висела она снаружи, скорее всего, потому, что среди других вещей могла предательски помяться, поэтому ей и было отведено такое особое место. Сменная постиранная рубашка. Эрен, не задумываясь, подхватывает голубой рукав и подносит его к лицу, зарываясь носом в аромат едкой чистоты – традиционный порошок для стирки без каких-либо выдумок, но даже от него щемилось взволнованное сердце, представляя крепкие объятия, окутанные этой чистотой. Очень жаль, что на ткани не осталось ни крупицы запаха самого владельца рубашки, потому что для Эрена, как выяснилось, этот момент был колоссально важным: то, как он пахнет, то, как он выглядит, как говорит – все это до потери сознания кружило голову и безвозвратно сводило с ума. Если Эрену и суждено было умереть, то только после поцелуя с этим мужчиной. "С Риваем, – промелькнуло в голове. – Его имя – Ривай". Вместе с именем в сознании возникло кое-что еще – дурацкая, постыдная идея, рожденная обонянием, сопротивляться которой было, в сущности, бесполезно: Эрен внезапно понял, что где-то в квартире обязательно должна быть корзина для грязного белья, и нет ничего ужасного в том, чтобы заглянуть в нее. "Чисто из любопытства", – успокаивал себя он, возвращаясь обратно в зал с намерением отыскать дверь от ванной комнаты, которая и не пыталась прятаться. Логично ожидать, что именно там будут складироваться вещи для стирки, но для Эрена это ощущалось немного иначе, словно он поймал одну волну с хозяином квартиры, безошибочно определяя местоположение всех до боли незнакомых вещей. Ему бы пришлась к лицу жизнь в тесных стенах этой квартирки. Он совершенно не против остаться здесь навсегда. Белая бельевая корзина и правда оказывается здесь, собрав рядом с собой такой же белый унитаз, ванну и небольшого размера умывальник, но, проигнорировав все остальное, Эрен спускается на колени именно перед ней, словно перед прекрасной древней богиней. Приподнимая пластиковую крышку, он неторопливо просовывает руку внутрь корзины и наощупь пытается определить желаемую часть гардероба: сначала пальцы цепляются за грубую текстуру, которая явно смахивала на носок – не такой приз он хотел выиграть в этом игровом автомате, поэтому, зарываясь еще глубже, вскоре рука хватает нечто, напоминающее футболку, и вытягивает это наружу. И правда – домашняя серая футболка. Его футболка. Каждый раз, когда замученный Ривай приходил со смены, он медленно, пуговичка за пуговичкой расстегивал свою рабочую рубашку, обнажая гладкую кожу и видимый рельеф сначала грудных мышц, а затем – пресса, чтобы через секунду скрыть это изящество за хлопковой тканью домашней футболки. А ведь она касалась его идеального тела, прилегала к нему, и от одной этой мысли сердце Эрена ощутимо дрогнуло, не оставив и шанса здравому мышлению, заставляя притянуть везучую ткань поближе к лицу и с упоением внюхиваться во все оттенки запаха: в зоне воротника ярко ощущался уже полюбившийся парфюм, и вместе с ним – немного простого дезодоранта. Но все же главной деталью оказывается едва уловимый запах соленого пота – он, по-видимому, и послужил причиной для отправления футболки в бельевую корзину, – не тот привычно противный, от которого хочется отвернуться и закрыть нос, а неподдельно завлекающий, вызывающий интерес и страстное желание. Запах красивого мужчины, который может всю ночь заниматься сексом, зная, что утром все равно придется отправиться на работу, поэтому можно, не останавливаясь, касаться его груди, целовать ее припухшими губами и языком собирать солоноватые капельки, поднимаясь к шее, опускаясь к подрагивающему крепкому животу и повторяя эти незамысловатые действия до первого звонка будильника. Эта футболка и правда вскружила ему голову, так что Эрен ясно почувствовал нарастающую пульсацию в нижней части своего тела: член настолько требовательно желал прикосновений, что приходится сдаться, бесстыдно опуская руку к промежности. Он все так же глупо стоял на коленях перед пластиковой корзиной, прижимая серую ткань к лицу. Со стороны, наверное, это выглядело невыносимо жалко: то, как его ладонь с нажимом упирается в напряженный член сквозь белые брюки, как ноют его колени, находясь уже длительное время в неудобном положении, и то, с каким наслаждением он принимал всю эту ситуацию, чувствуя себя мерзким, неправильным, но при этом совершенно ни о чем не жалея. В последний раз сделав полный вдох через футболку, он слегка отнял ее от лица, чтобы убедиться в банальной истине: в его руках и правда была самая обычная хлопковая ткань, но несмотря на свою незаурядность она волновала и изощренно возбуждала. Возбуждала так сильно, что появлялась мысль хоть как-то отблагодарить замученную футболку, проявить вежливость и извиниться, приласкать ее, в нежном объятии прижимая к груди, раскаиваясь в своем ужасном поведении, но затем Эрен все с тем же мягким чувством бездумно припадает губами к растянутому воротнику, целуя один раз, целуя второй – и полностью забываясь. Отчего-то дрожащей рукой он приподнимает крышку корзины, чтобы закинуть футболку к остальным вещам, и затем взять паузу. Колени действительно требовали отдыха, поэтому он опускается на приятно охлажденный кафель, спиной утыкаясь в боковую сторону ванны: перед ним с левой стороны в интимной близости от лица разместился умывальник, а с правой – благородно чистый унитаз. Подходящая обстановка для испытываемого возбуждения. И ведь на самом деле он не понимал, насколько высока необходимость мастурбации в данный конкретный момент времени. Пусть и было нестерпимо жарко, а местами его безутешно окутывала лень, ведь после придется оттирать собственную сперму – но все эти факторы затмевались беспрецедентностью случая: когда же еще в жизни выпадет шанс подрочить в чужой квартире, а уж тем более – в квартире такого горячего парня. Как по требованию, в голове воссоздаются фантазии о сильном теле, и Эрен подчиняется им, лениво расстегивая коричневый ремень на брюках. Собственная рука, словно заигрывая, неспешно продвигается от пупка ниже, забираясь под резинку трусов и пальцами обхватывая напряженный член. К брови назойливо стекает по лбу капелька пота, потому свободной рукой приходится схватиться за нижний краешек своей темно-оранжевой футболки и небрежно протереть им лицо, уже успевшее обрести интимный румянец на юношеских щеках. Опускать взгляд на распутные ритмичные движения под нижним бельем совершенно не хотелось, вместо этого он бездумно всматривался в настенную плитку: она в большинстве своем была белой, но на некоторых отдельных квадратиках встречались аккуратно нарисованные голубой краской стебли полевых цветов и маленькие беззащитные листочки; спустя какое-то время его бедра сами начали поддаваться навстречу сбитому темпу руки, и тогда стало понятно, насколько неудобным оказалось занятое положение: слишком затруднительно дрочить себе, почти не раздевшись, пока точка опоры в виде босых пяток то и дело соскальзывала по гладкому кафелю, мешая уверенно толкаться в руку. На секунду остановившись, пальцы принимаются стаскивать надоевшее белье вместе с брюками практически до колен, но к чертям забытый здравый смысл – или не он – горячо шептал отбросить одежду полностью и с извращенной свободой наконец широко расставить ноги. В планах даже близко не стояло так сильно заморачиваться с минутной дрочкой, но все произошло само по себе. Накопив немного слюны во рту, Эрен каплей спускает ее на кончики пальцев левой руки и подносит их к анальному входу, грубо проталкивая внутрь пару фаланг – особое удовольствие ему доставляло растягивать себя, осознавая, что в любой момент его могут застукать. Он ведь действительно не рассчитывал на такие длительные ласки, но когда пальцы оказываются глубоко внутри, всякие сомнения теряют свою ценность – хочется развратно дышать, принимать бесстыжие позы и продолжать двигать рукой, главное – продолжать ей двигать, уже не обращая внимания ни на стекающие по лицу капли пота, ни на устроенный беспорядок и свой ужасный внешний вид со стороны. Чтобы ступни больше не скользили по полу, Эрен носком левой упирается в прохладную керамическую ногу умывальника, а правую же развращенно закидывает, стопорясь пяткой, на закрытую крышку унитаза, продолжая с наслаждением толкаться пальцами глубже. Член уже во всю истекал липкой смазкой, и, видя это, стратегическая часть сознания позволила руке остановиться на короткое мгновение, чтобы быстрым движением задрать подол футболки повыше и закусить ее краешек зубами – отстирывать сперму с одежды никогда не было приятным занятием, поэтому лучше подумать об этом заранее. На самом деле было удивительно не иметь в голове никаких фантазий в такой будоражащий момент, когда ритмы руки бестактно сбивались, а напряженные бедра почти доходили до состояния судорог, толкаясь вперед и мелко подрагивая от усталости и возбуждения. В мыслях не сохранилось ничего, кроме единственного желания довести себя до разрядки. Позабылось даже то, что раньше он хотел заменить свои привычные пальцы на что-то другое: на пальцы кого-то еще, на чей-то наверняка красивый и ровный член с притягательной алой головкой, который смог бы идеально заполнить недостающее напряжение внутри. Но даже так все ощущения доводили до пика, оставляя еще несколько интенсивных движений, чтобы с его губ впервые за все время сорвался сдавленный стон, следующий за стекающими по животу горячими каплями спермы. Словно ошпаренный, в ту же секунду Эрен кое-как подрывается с пола, еле устояв на затекших ногах, и, все так же прикусывая край футболки, принимается быстро отмывать руки под теплой струей воды. Приходится встать на цыпочки, чтобы страдальчески дотянуться до умывальника перепачканным животом. Как после алкоголя наступает ненавистное похмелье, так и хорошая дрочка оборачивается этим неприятным занятием: хоть генетически Эрену очень повезло с минимальной густотой волос на теле, но даже так от его пупка вниз все равно проходила едва выраженная дорожка, которая, будто специально, собирала на себе все липкие капли. Необходимо было действовать быстро, с ненаигранной усердностью оттирая бедный живот, пока результат не становится удовлетворительным, и только тогда он раскрывает высушенные тканью губы и отпускает футболку. Надо бы посмотреть на себя со стороны, ведь предчувствие намекало на уж очень непрезентабельный внешний образ, но, на удивление, над умывальником совершенно неудобным дизайнерским ходом отсутствовало зеркало. Хлыстнув себя по лицу горстью холодной воды для освежающего эффекта, Эрен с отрешенным видом натягивает на себя отброшенные ранее вещи и отходит в зал. Здешнее зеркало даже не расстраивает его своим отражением: алеющие от ледяного умывания щеки и небрежно влажные волосы – то ли от воды, то ли от пота – передавали крайне невинную картину, словно он только что вышел из спортивного зала, да и на душе, как от спорта, оседало впервые приятное расплывающееся ощущение удовлетворенности. Он сделал настоящую гадость и был немыслимо рад ее осуществлению – так странно чувствовать это давно забытое безмятежное спокойствие в таких неподходящих обстоятельствах, но, тем не менее, он его чувствовал, целомудренно разглаживая немного мокрыми ладонями складки на футболке. За окном все в том же оранжево-желтом цвете, почти усевшись, маячило солнце, но заходить за горизонт все равно пока не планировало. Внезапно Эрен задался вопросом: успел ли Ривай сегодня пообедать и расстроился ли он, увидев за кассой вместо взбалмошного мальчишки его правильного, спокойного отца. А ведь смена уже должна подходить к концу – наверняка он с минуты на минуту заявится домой. Откроет дверь и ничего уже нельзя будет исправить. Эрен так и пялился на эту дверь, терзая ее своей паникой. Его зубы бессознательно вгрызлись в раненую кутикулу на большом пальце, а в мыслях метались лишь пустота и необъяснимое животное волнение, контрастирующее на недавнем уравновешенном смирении. Когда спустя пару минут с той стороны в коридоре послышалось тихое шуршание ключей, все органы сжались, и сам он пристыженно скрутился, ссутулив широкие плечи. Теперь было страшно, по-настоящему страшно, и путей к отступлению не осталось: он сам привел себя в эту ловушку совершенно осознанно, так стоило ли о чем-то жалеть? Непослушной рукой Эрен тянется к холодной дверной ручке – пластырь всегда нужно отклеивать быстро, не задумываясь, поэтому он, не успев до конца испугаться, прокручивает замок и резко открывает дверь, чтобы наконец столкнуться с весьма неожиданной реакцией. За дверью и правда показалось знакомое красивое лицо, но только сейчас на нем впервые за все время проявилась искренняя, немного детская растерянность: даже губы чувственно приоткрылись в удивлении – совсем на мгновение, чтобы затем снова сжаться в тонкую линию, а вскинутым бровям приказать хмуро сойтись на переносице. Эрен никогда не видел его удивленным, да и вообще не видел на нем никаких значимых эмоций до этого, поэтому бесстыже завис, сохраняя в памяти каждую умиляющую деталь столь невинной реакции. Неверяще проморгавшись, Ривай приоткрывает дверь и делает уверенный шаг навстречу. – Что ты здесь делаешь? – его голос звучит неожиданно беззлобно, скорее, с сомнением, чем с гневом или ненавистью, но даже подобная нейтральность вызывала тихий ужас в напуганном сердце. Он совершенно спокойно проходит в квартиру, привычно захлопывает дверь и кладет свою связку ключей на тот самый комодик с зеркалом, распространяя по квартире тихий металлический звон. В момент, когда стоило бы выдать свое оправдание, мышцы горла коварно сводит, напрашиваясь на глубокий судорожный вдох, и Эрен делает его, виновато опуская глаза и проживая, кажется, несколько сотен ударов пульса в минуту. – С тем письмом – помните, я говорил – передали еще и ключи от квартиры, – он наглядно засовывает руку в карман и, помянув черта, вытаскивает звенящее содержимое. Ключи отправляются к своей паре на комод, а Эрен крайне неуверенно поднимает взгляд на собеседника, обнаруживая перед собой абсолютно нечитаемое лицо: Ривай стоял расслаблено, сложив руки на груди не в порыве закрыться, а лишь потому, что так было удобнее, и слегка наклонял голову вбок, будто бы с интересом или вызовом, но в глазах не было ни одного, ни другого – пугающее спокойствие, потому Эрен не смел успокаиваться. Конечно, следовало ожидать подвоха, ведь, как все говорят, мирное затишье перед штормом агрессии, арестом и запретом на приближение. – Вы не захотели забирать письмо, поэтому я сам решил занести, – он коротко кивает в сторону комода, на котором разлеглись несчастные ключи, пока его руки взволнованно скрываются в карманах брюк, не выдержав напряжения. – Не письмо занести – я помню, что оно вам не нужно, – я принес ключи, потому что забыл сказать про них на работе. Это как-то слишком самонадеянно, я знаю, но мне очень хотелось облегчить вам жизнь, наверное. Эрен и сам удивился своей удачно слаженной версии и даже почувствовал гордость за недрогнувший голос и четкую речь, но все это обреченно встретилось с нагло вскинутой бровью, которая словно требовала продолжения реплики и дальнейших оправданий. Устало вздохнув и опустив скрещенные руки после недолгого молчания, Ривай недоверчиво наклоняется ближе и хитрыми глазами всматривается в лицо напротив: его изучающий взгляд шустро скользил от взъерошенной челки к аккуратному прямому носу, затем – к густым темным бровям, изгонувшимся в очаровательно невинной линии, к распахнутым глазам – несколько раз метнулся от одного к другому, – и, наконец, к нервно пересохшим искусанным губам, которые по-хорошему Эрену следовало бы облизнуть, но долго на них он не задерживается, возвращаясь обратно к верхней части лица. – И поэтому ты решил проникнуть в мою квартиру? – Ривай не обвинял, он действительно искренне интересовался, безжалостно сбивая с толку своим дружественным настроем. – Ты же в курсе, что мы видимся с тобой каждый божий день? Последняя фраза уже немного походила на издевку, но Эрен решил не защищаться от нее. Все-таки он заслужил подобные нападения своим нездоровым маниакальным поведением. – Я не знаю, как еще могу оправдаться, – говорит он честно, не скрывая смущения. – Я просто хотел узнать вас получше. – Ясно. От короткого безучастного слова в груди поселилась острая иголочка, которая мерзко цеплялась за ребра, протыкая легкие или даже само сердце. Как больно оказалось слышать эту полнейшую незаинтересованность – что же он еще ожидал получить в ответ? Конечно, Ривай справедливо безразличен к этой ситуации, совершенно справедливо. Вероятно, поникшее лицо Эрена в итоге стало уж слишком очевидным, потому что пустой тон Ривая вдруг резко приобрел шутящие саркастичные нотки. – Мне же не нужно тебя досматривать? Скажи, что не нужно. – Вы правда думаете, что я пришел вас обворовывать? – откровенно горько произносит Эрен, но на его губах все равно рисуется мягкая улыбка. – Я даже не представляю, что отсюда можно унести. – "Revolver"? – предположительно выдает невозмутимый голос. – Альбом? Сейчас он в самом деле потерял нить разговора. Ривай со своим непробиваемым отсутствием эмоций говорил крайне странные вещи. Странные и неуместные. – Да, альбом, – устало цокнув языком на уточняющие вопросы Эрена, он, кажется, мирится с неловким недопониманием и решает объясниться. – Тебе же они нравятся, так? Мог бы утащить одну пластинку с собой, я все равно музыку редко слушаю. Резко и неожиданно для самого себя Эрен тут же срывается на тихое хихиканье, чувствуя, что даже при сильном желании остановиться точно не сможет. Он пытается для приличия элегантно прикрыться рукой, но это все равно не сдерживает заливистый истерический хохот: Ривай, по всей видимости, хотел разбавить обстановку бездарной шуткой про музыкальные альбомы, но распознать в его голосе эту шутку было катастрофически тяжело. И когда же Эрен понял всю абсурдность ситуации, его необратимо окатила волна смеха. – Да, вы правы, это на меня похоже, – согласившись кивком, он в улыбке чувственно прикусывает нижнюю губу, чтобы удержаться от дальнейшего веселья. Уже очень давно его ничего так не смешило несмотря на то, что в собранной обстановке чувствовалась львиная доля неловкости. И в этой неловкости Эрен чувствовал себя на своем месте, словно все, что здесь происходило, совпадало со сценарием на бумаге – или не на бумаге, а в чьей-то сумбурной фантазии. Пусть этот день длится вечность – ему не стоит заканчиваться. – Скажи мне честно, Эрен, зачем ты пришел? – вопрос, возвращающий в реальность. Больше Ривай не собирался шутить, он лишь ровно вздыхает и снова складывает руки на груди. Только Эрен не слышит самого вопроса: он слышит лишь свое имя, произнесенное тихим томным голосом, и забывает обо всем. – Вы знаете, как меня зовут. – Конечно, дурень, у тебя же есть бейджик, – Ривай намеренно театрально закатывает глаза, а Эрен с потерянным видом чувствует, как от его слов и действий в груди расцветает согревающая радость. Равнодушный образ – стало понятно, зачем он был так необходим: Ривай оказался полным отображением нежного звучания своего имени. Такой же внимательный – как хочет верить Эрен – и на самом деле неожиданно романтичный – он смотрел на бейджик и читал его, а затем, когда прочитал четыре заветные буквы, он их запомнил. Запомнил и впервые произнес. – И правда, – широкая и немного глупая улыбка расплылась на лице Эрена, словно он только что получил любовное признание. – Я совсем забыл, что у меня на форме есть бейдж. – Ага, – словно теряя терпение, произносит Ривай. Его явно больше интересовал неуслышанный ответ на вопрос, но по какой-то причине он не решался этого показывать. Не хотел давить. Именно это наблюдение заставляет Эрена глубоко вздохнуть и наконец заговорить. – Я уже сказал, что хотел узнать вас поближе. Хотел познакомиться, поговорить, – от волнения его руки сцепились перед грудью, ковыряя друг на друге зажившие мелкие ранки. – Конечно, я понимаю, что для этого необязательно приходить к вам домой, просто... Что именно "просто", Эрен сам не знал. Почему-то врать этому человеку совершенно не хотелось, а говорить правду – что он, как последний извращенец, нюхал грязную одежду и после этого хорошенько себе подрочил в ванной – было еще тяжелее. Сейчас обстановка точно не располагала к признаниям в любви, но будто бы только это выглядело, как самый безобидный вариант. Именно так Эрен и собирался сделать – рассказать о своей симпатии, ведь Ривай нравился ему. Честное слово, нравился. Даже сейчас, слушая нервный бред странного парнишки, который, по сути, незаконно вторгся к нему в квартиру, он выглядел понимающим. Наверное, так и сдаются все преступники – они просто сталкиваются с этим проницательным, чутким взглядом и всецело ему доверяются. – Не буду врать, вы просто мне понравились. Вот и все. Такая примитивная фраза стоила горячего короткого выдоха и на секунду остановившегося сердца. Ривай тоже на это лишь многозначительно вздыхает. – Ясно, – снова говорит он это мучительное слово, но теперь Эрен морально готов к нему. Горькая улыбка появляется на искусанных мальчишеских губах, но в принципе на ответную симпатию он и не рассчитывал, потому и не сильно заостряет на этом внимание, чтобы не вогнать себя в еще большую тоску. Он вообще ничего не ждал, так наивно озвучивая свои чувства, но почему-то казалось, что здесь все еще мелькал тусклый шанс на хорошее общение или даже дружбу. Этого будет достаточно. Все же Ривай не был похож на человека, который теперь будет всю жизнь его избегать, забросив привычную закусочную из-за влюбленности какого-то кассира. – Так, я просто обязан спросить, – начинает Ривай медленно и спокойно, с выдержанной культурной паузой, но его глаза отчего-то все равно принимаются нервно бегать по квартире, выдавая мелкий трепет. – Первое, что приходит в голову: ты делал здесь что-нибудь непристойное? Неожиданный вопрос прозвучал довольно четко и обыденно, но Эрен все равно не сразу понял его суть. Казалось, что в таком простом предложении явно сохранялся скрытый смысл или код, требующий расшифровки. Н-Е-П-Р-И-С-Т-О-Й-Н-О-Е. Что же это могло значить? Это слово точно раньше встречалось Эрену в повседневной речи или в каких-нибудь дешевых журналах, книгах – он знал его. Знал его смысл, но сейчас напрочь отказывался вспоминать. – А? – вырывается само, как спасательный круг, пусть и выставляя Эрена полнейшим дураком. Несмотря на то, что разум отказывался признавать очевидность вопроса, щеки Эрена и даже его шея предательски сдавали выверенную тактику непонимания: он ярко чувствовал, как пылает его лицо, покрываясь смущенными красными пятнами аж до самых ключиц – ворот футболки был довольно растянут, чтобы во всей красе продемонстрировать плохо спланированную театральную постановку. В глубине души он все равно наивно надеялся услышать спасительное "Ладно, забей" или же просто блаженно потерять сознание. Но ответа так и не следует: Ривай лишь привычно выгибает бровь и невозмутимо продолжает смотреть прямо в глаза, словно до этого он спросил какую-то светскую банальность. "Тебе чай или кофе?". "Ты уже обедал сегодня?". Нет, кажется, он спросил что-то другое. Устоять перед прочным стальным взглядом у Эрена в конечном итоге не получается – ни у кого бы не получилось, – и он сдается, полностью отдаваясь своей капитуляции. Его тело до боли горело от испытываемого стыда, горели даже кончики волос, собирая на висках влагу от жары и от волнения, и скрывать это было бессмысленно. Самое главное, в конце концов, Эрен знал, что окажется здесь, в неминуемом позоре, жалко краснея – он думал об этом, готовился, но так и остался неподготовленным. Уже не контролируя свои действия, он с горячностью закрывает лицо ладонями и понимает, что проиграл. Эрен даже не сдерживается, резко опускаясь на корточки с громким отчаянным стоном, переполненным сожаления – это было похоже на агонию, на профессиональный акт экзорцизма, в котором он, сгорая, погибал, как настоящий похотливый черт. Хотелось до крови расцарапать себе лицо за то, что он посмел сделать что-то настолько безрассудное – и ведь что, он правда не мог просто удержать свои гормоны? Как раз-таки мог, но сделать этого не позволила беспросветная избалованность и, видимо, глупость. Было страшно даже представить себе реакцию Ривая на столь эмоциональный концерт, он явно давно уже все понял, и теперь осталось лишь распознать его отношение к этому. Вариантов не так много: отвращение и гнев или благородное понимание. Но Эрен так и не отважился поднять глаз, чтобы увидеть выражение его лица. – Я тебя понял, хватит, – как отец, уставший от истерик своего ребенка, Ривай говорит тихо, но уверенно, без грубости хватая Эрена за локоть и подтягивая его вверх. – Вставай. Крепкая хватка на руке неожиданно обжигает и несколько вводит в ступор, потому Эрен не сразу приходит в себя, осознавая, что его проводят в другую комнату и с толикой заботы усаживают на краешек кровати. С полной растерянностью, приоткрытым ртом и удивленными глазами он внимательно следил за каждым последующим действием: Ривай совершенно рутинно снимал с себя массивный пояс со всей экипировкой, скидывая рацию и одним заученным действием расстегивая на запястье фирменные наручные часы – все это он небрежно оставил на стуле, который, как оказалось, и правда служил чем-то вроде тумбы. Его пугающее спокойствие и непринужденность отдавались сильной паникой в душе Эрена: он просто не знал, чего ожидать от этого самого спокойствия, но первой мыслью все равно была мысль об изнасиловании. Как только Ривай принялся избавляться от своего полицейского снаряжения, Эрен сразу подумал о том, что он раздевается для секса – да, именно так он и подумал, – потому что это было самой логичной цепочкой событий. – Я на тебя не злюсь, – неожиданно мягко произносит Ривай, опускаясь рядом на матрас. В его голосе действительно не было слышно неприязни, но Эрен почему-то все равно нервно дергается то ли от испуга, то ли от внезапной близости. – Чтобы ты понимал, для меня это выглядит, как подтверждение, что я тебе правда нравлюсь. Ты, видимо, реально запал, раз ведешь себя настолько глупо и отчаянно. Честно сказать, мне это очень льстит, поэтому успокойся – что бы ты там ни делал, ругать я тебя не собираюсь. В ответ Эрен откровенно пялится, глупо хлопая ресницами, потому что ожидал он чего угодно, но точно не такого легкого отпущения своих грехов. Со стороны его поведение, наверное, выглядело, как поведение загнанного уличного кота, который секунду назад поцарапал случайного прохожего, а теперь боялся ответных увечий, опасливо принюхиваясь к каждой протянутой ладони. Возможно, сейчас очередная рука, невинно поднятая будто бы для ласковых поглаживаний, схватит его за шкирку и выкинет прочь. Лишь бы не на растерзание собакам. – А что тогда собираетесь? – все так же недоверчиво интересуется Эрен, глазами метаясь от нейтрального лица к ладоням, мирно покоившимся на чужих коленях, будто бы сейчас на него должны замахнуться. Но никто не замахивается. – Сам не знаю, – на выдохе отпускает Ривай, опираясь руками на матрас позади себя. Выглядел он слишком расслабленно, особенно на фоне слегка помявшегося в уютных изгибах голубого покрывала с редкими голубыми полосками. Полосы разместились не только рисунком на постельном белье: они, созданные мягким солнечным светом, ложились и на рубашку, и на стены, но, к огромному сожалению, лицо Ривая не затрагивали, оставив его в тени – все-таки окно находилось сзади них и освещало лишь затылок, небрежно играясь с мягкими прядками волос. Впрочем, Эрен и сам был бы не против поиграться с ними. – Все зависит от тебя, – немного закидывая голову назад, добавляет он и вконец сбивает Эрена с толку. – Что это значит? – Ты сможешь рассказать мне, чем именно занимался, пока я был на работе? В голосе Ривая не было игривости или хриплого возбуждения – он задавал свой вопрос четко, как по регламенту, словно до этого получил список вопросов, которые было необходимо озвучить. "Где вы были в промежутке между половиной пятого и шестью часами вечера?.." " ...Ясно, кто-нибудь может это подтвердить?" Из свидетелей у Эрена лишь унитаз и серая футболка. – Я не могу... – практически одними губами шепчет он в ответ, чувствуя, как жар снова подступает к лицу, а в груди под ребрами накапливается сожаление. Ведь он правда не может так долго пользоваться чужим хорошим отношением, совершенно незаслуженным, но почему-то продержавшимся до сих пор. Ривай знал, наверняка догадывался, о чем именно молчит Эрен, но все равно терпеливо выпытывал эту информацию дальше. – Даже не попытаешься? – Я не смогу, – жалостно повторяет Эрен, протирая лицо ладонями и в этом жесте скрываясь от стыда. – Мне стыдно, очень стыдно, а вы и так давно все поняли. – Смотри: у тебя есть выбор, – после тяжелого вздоха продолжает Ривай довольно сдержанно и с завидной долей терпения, – я не давлю, ты всегда можешь встать и уйти. Ничего не случится, если решишь сделать именно так. Однако если все-таки сейчас постараешься мне все рассказать – честно, я еще сам не до конца понял свое отношение к ситуации, но с тобой ничего плохого точно не произойдет. Просто расскажи мне. И откуда же в нем столько лояльности? – Не надо со мной нянчиться, вы слишком добры, – почти осуждающе прошептал Эрен, но затем чуть повысил громкость своего голоса. – Вам следовало еще с порога без объяснений вмазать мне по лицу – я бы на вашем месте так и поступил. Была в этом импульсивном заявлении крохотная доля лукавства: на самом деле бить себя по лицу Эрен не хотел и даже мог бы в порыве самозащиты отправить несколько ответных ударов в случае опасности, но чувствовалась в этой всей ситуации видимая несправедливость – и нет, не для Эрена, ведь он как раз вел себя, как последний эгоист, – эта несправедливость была направлена в сторону Ривая, чье терпение в клочья терзало юную совесть. Интересно, был ли он сам по себе таким сдержанным или пришлось научиться в полицейской академии? Как бы то ни было, плечи Эрена пристыжено сутулились под гнетом неслучившегося наказания, а чувствительная кожа на его губах так и мучилась в плену маленьких белых зубов, которые не переставали покусывать ее даже после появления на языке обжигающего привкуса крови. Не получив отрезвляющей грубости извне, он наказывал себя сам – все ради вселенского равновесия. – Я, кажется, понял, – внезапно звучит отрешенный и чуть более низкий, чем обычно, голос Ривая, – ты думаешь, что не заслуживаешь хорошего отношения к себе, да? Все так и было. – В этом случае – да, не заслуживаю. Кажется, Эрен тоже заразился всепоглощающим спокойствием, признаваясь в своих ощущениях настолько легко и откровенно, что даже эмоции не успевают коснуться его лица. Пустой взгляд, устремленный на стул со снаряжением, сполна передавал эмоциональную истощенность или же смиренное доверие, с которым Эрен отдавался этому мужчине, утратив всякий смысл в переживаниях. – Тогда ладно. С этими житейскими словами, лишенными любой интонационной окраски, Ривай резко и уже привычным образом хватает Эрена чуть выше локтя и, выкручивая плечо назад, грубо роняет его на кровать: лицо оказывается безжалостно вжатым в рисунок на покрывале, которое с каждым вздохом передавало легкий аромат порошка – как же приятно, наверное, спать в этом окутывающем запахе хозяйственного уюта, но сейчас Эрен думает совсем о другом: как же так вышло, что он, секунду назад сидевший прямо – пусть и не с идеальной осанкой, – теперь лежал на кровати и, щекой вдавливаясь в мягкий матрас, исступленно смотрел в сторону изголовья и прикрытых одеялом подушек. Как же так вышло? Тяжесть чужого тела, распределившаяся где-то между бедрами и ягодицами, пугала своей близостью и не давала возможности даже немного пошевелиться. Или же Эрен сам не хотел избавлять себя от возникших трудностей – настолько растерянным он был в своей обретенной беспомощности. Приятно окутывая телесным жаром, бедра Ривая уверенно сжимали по бокам парализованную тушку – Эрен не видел его лица, но почему-то был уверен в том, что оно передавало все то же бессовестное спокойствие, подкрепленное полным контролем ситуации. Заломанная рука тянула едва терпимой болью, которая граничила между приятным напряжением и зверским издевательством – идеальный баланс, и Ривай, по всей видимости, этого как раз и добивался, не желая навредить, но желая проучить назойливого ребенка. – Так пойдет? – слегка поерзав, чтобы посильнее обхватить ногами юное тело под собой, он с выверенной силой надавливает ладонью в лохматый затылок, еще больше утапливая Эрена лицом в смятом одеяле. Видимо, ответ и не требовался. Зажатый в мягком покрытии нос болезненно чесался и не давал совершить полный вдох, потому, беззащитно задыхаясь в складках постельного белья, Эрен с долей строптивости попытался наконец вывернуть голову в сторону. То равнодушие, с которым властная рука вдавливала его в матрас, спонтанно сменилось на мягкость, ослабляя железную хватку и снисходительно позволяя повернуться. Дорвавшись до свежего воздуха, Эрен с непреодолимой жаждой начал упиваться полученным кислородом, жадно хватая его губами и вновь покорно расслабляясь всем своим телом: пока у него оставалась возможность дышать, другой мотивации выбираться из крепкого захвата просто не существовало. Пусть это и выглядело жалко, Эрен чувствовал, что заслужил подобное физическое наказание – оно было понятным, привычным и на данный момент самым доступным для него. – Я решил, что так нам обоим будет легче, – выжидая время, пока парень надышится, Ривай вновь заполняет молчаливую пустоту звучанием своего объясняющего голоса. – Если я буду вести себя, как мудак, и просто заставлю тебя все рассказать. Поэтому, – он еще сильнее подкрутил удерживаемую руку, добавив в ней болезненных ощущений, – рассказывай. Это ли не то, чего Эрен так страстно желал? Ему осталось лишь в грязных подробностях вывалить описания всех своих постыдных действий и фантазий, но, роясь в голове сотнями мыслей, что-то внутри противилось этому, противилось пошлым картинным рассказам, которые в действительности оказались до смешного жалкими и омерзительными. Самым мерзким было то, что в жизни Ривай оказался приятным, понимающим, терпеливым человеком, чьей порядочностью Эрен все это время нагло пользовался. Страстные плохие полицейские остались в фильмах для взрослых, но бездумно ведомая этими идеями подростковая голова собственными поступками обернула в кромешную сальность изначально светлое желание Ривая поговорить и искренне выслушать все его глупые оправдания. И тогда Эрену стало по-настоящему стыдно. – Простите, – дрожащим от вины голосом он едва не плачет, тихо выражая в этих словах все свое сожаление. – Простите меня. Тем же шепотом с его губ, повторяясь, слетает трижды "пожалуйста" и еще дважды – "прошу". Он действительно умолял о прощении, но не за то, что когда-то подрочил в ванной – нет, он раскаивался в убогой трусости, которая помешала признаться во всем сразу, осознанно опуская адекватность Ривая до своих грязных сексуальных предпочтений: вспоминая все произошедшее, Эрен с уверенностью мог сказать, что нарочно этим своим бестолковым поведением подводил его под сценарий, который уже давно составил для себя в голове: в этой идеальной картине мира Ривай был мрачным, загадочным и обязательно жестоким, что совершенно никак не подходило под реальное описание. Настоящий Ривай даже сейчас, скорее всего не понимая излишней эмоциональности Эрена, молчаливо предоставлял ему необходимое время, чтобы прийти в себя. До слез дело так и не дошло, но собравшаяся в носу влага неприятно щекотала ноздри, заставив Эрена громко и решительно шмыгнуть – он был готов исправить ситуацию любым способом, потому, собрав всю имеющуюся волю, тихо, но уверенно начал подводить к делу. – Я все расскажу, – немного надуто и пристыжено говорит он. – Все, что делал. На это Ривай уважительно перестает выламывать бедную руку, тем самым предоставляя пространство для монолога. Его ладонь, словно извиняясь, пару раз смяла ноющее плечо, и в этом жесте Эрен находит для себя источник решимости. – Сначала я смотрел ваши пластинки, – начинает он по-детски обиженным голосом, будто только что мама заставила его извиняться перед соседским мальчиком за сломанную игрушку, – даже не слушал, просто смотрел, что у вас есть. Жаль, конечно, что вы музыку не слушаете: коллекция у вас завидная, много всякого интересного. Дальше я немного потрогал кружку на полке – с синим рисунком такую – и у зеркала увидел фотографию с вашим именем. Вас же зовут Ривай, да? Очень красивое имя, я правда так считаю. С этого момента Эрена подхватила волна энтузиазма и уже не смогла отпустить: он болтал о каждой мелочи с таким горящим восторгом, словно и правда вернулся в беззаботное детство, когда рассказывал родителям о том, как прошел его день в детском саду: какую кашу он ел, в какие игры играл и с кем успел подружиться. – Потрогал рубашку еще, – он коротко кивает (или же пытается кивнуть) в сторону шкафа. – Вы ее так повесили на видное место, и в общем я не устоял, понимаете? От вас всегда так вкусно пахнет, и я захотел ее понюхать – вдруг она тоже пахнет вами. Боже, от вас действительно невероятно пахнет. Честное слово, невероятно. Я даже на работе всегда наклонялся поближе, чтобы уловить немного запаха – вот настолько вы хорошо пахнете. Очень хорошо. Блаженно прикрыв пушистые ресницы, Эрен позволил себе упасть в приятные воспоминания о каждой новой встрече во время ночных смен – дневные тоже были ничего, но именно в ночи их лишенные глубины диалоги казались важнее и интимнее. Он вспоминал красоту лица, которое под неестественным светом ламп выглядело еще более уставшим, но оттого не менее привлекательным; вспоминал как раз запах свежего парфюма – как будто бы не мужского, а какого-то цитрусово подросткового, без едкого вонючего спирта. От нахлынувших ощущений его щеки, отпечатавшие на себе узор из складок покрывала, разгорелись мягким румянцем. Осознавая это, Эрен смущенно и уже по собственной воле зарывается лицом в пригретое место на одеяле, утыкаясь в него лбом и размеренно вдыхая ртом горячий воздух. Только сейчас он обратил внимание на то, что в комнате по-прежнему стояла удушающая жара. – Какой стыд... – сдавленно срывается с губ вместе с очередным выдохом. – Мне так стыдно, вы бы только знали. Чтобы прийти в себя, Эрен небрежно трется лицом о ткань покрывала, вытирая капельки пота и собираясь с мыслями. Ему осталось рассказать лишь про футболку и мастурбацию – по количеству немного, но приложенные усилия граничат с поднятием огромного валуна в гору. Не просто в гору, а на самую ее вершину. – Потом в корзине для белья я нашел футболку, – он еще больше утыкается в одеяло, чтобы произнесенные слова могли приглушиться в мягкой ткани. – Я взял только футболку – правда, только ее, – и мне так понравился ваш запах на ней. Я будто с ума сошел тогда, голову потерял от этого запаха. Мне было так стыдно – и сейчас мне очень стыдно за это, я просто не сдержался. За все время Ривай даже не шелохнулся, видимо, чтобы не спугнуть бурный поток слов, но Эрену, напротив, была необходима хоть какая-то реакция: он не понимал, насколько далеко можно зайти в описании своих глупых поступков и при этом не разочаровать его ожиданий. Поэтому, словно закидывая на пробу, Эрен соглашается на риск – не слишком уверенным и оттого тихим совестливым голосом, не забыв прикрыть глаза, чтобы не видеть собственного позора. – Меня это возбуждало. Слова прозвучали довольно естественно, легко, и он даже жмурится, ожидая хлесткую пощечину по лицу за эту легкость своего признания, но удара не происходит. Не происходит совершенно ничего. – Потом, – опасливым тоном продолжает Эрен, желая получить хоть что-то в ответ, – я мастурбировал. У вас в ванной. Больше он не скажет ни слова, разбиваясь вдребезги о молчаливую тишину, которая давит на него своим телом и своим равнодушием. Его горячее дыхание, нагревающее и ткань покрывала, и собственные щеки, иногда замирало в томном ожидании, а иногда – ускорялось от нарастающего волнения. – Ну, это смело, – с ироничным почтением комментирует Ривай спустя какие-то пару секунд. – Пришел ко мне домой, подрочил у меня в ванной. Будто специально нарываешься. В этой правдивой иронии Эрен окончательно теряется: что же еще здесь можно ответить, если не – "да", ведь он нарывался весьма очевидно и настойчиво. Он желал быть постыдно пойманным все это время, и, даже когда появлялась спасительная возможность спокойно уйти, он ею пренебрегал, откидывал как можно дальше и вел себя все так же глупо и бессовестно. – Можно вопрос? – спрашивают его с неожиданным интересом и воспитанной вежливостью: в голосе Ривая, на удивление, не было слышно осуждения, хотя ему здесь – самое место, и даже отвращения к ситуации он будто бы не испытывал. – Тебя же наверняка возбуждает опасность, насилие – что-то такое, да? Когда ты в унизительном положении или тебя наказывают – я теперь абсолютно уверен, что тебе такое нравится. Стук сердца отдавался болезненной дрожью, резонируя в ушах и заглушая этим все вокруг, Эрен даже дышал в ритм своей обретенной тахикардии, местами забывая сделать очередной вдох, ведь даже для базовых потребностей в голове не осталось отведенного места – весь он, все его тело было переполнено стыдом и чувством вины. Вот, как ощущалось быть пойманным за руку. В конце концов Эрен испытал это чувство – его словно раздели до гола, чтобы осмотреть каждую часть тела под микроскопом, а затем перейти на мысли и эмоции, которые он будто бы и не пытался скрыть – уж точно не от Ривая. Даже испытывая страшный стыд, Эрен чувствовал себя лучше, сознаваясь ему. – Да, – глухо утопает где-то в одеяле, – нравится. – А сейчас ты тоже возбужден? – Да. Приходится мобилизовать все силы, чтобы не перейти на писк в этом скромном "да", но внезапно Эрен забывается, ощущая на затылке горячую ладонь, которая с нежностью треплет его за волосы. – Полежи еще немного, – просит Ривай, спешно поднимаясь с кровати. Эта просьба не звучала, как приказ, но тем не менее Эрен не смеет ее ослушаться, покорно оставаясь на месте. Он слегка приподнялся на ноющих локтях, чтобы обернуться на открытую дверь и осознать, какой смелый бред наговорил полминуты назад. И откуда в нем только взялась эта храбрость, позволившая признаться в возбуждении? На самом деле, если бы сверху тогда на него не давила тяжесть чужого тела, Эрен без лишних мыслей бы позволил себе потереться бедрами о покрывало и пару раз толкнуться в него – этого было бы достаточно. Совсем скоро в дверном проеме вновь появляется Ривай. Пусть его лицо и не выражало никаких эмоций, но что-то все равно выдавало в этой каменной сдержанности неуловимое волнение: темные прядки у лба притягательно блестели капельками влаги, и едва порозовевшие щеки выглядели непривычно освежающе – скорее всего, он только что умылся чертовски ледяной водой, чтобы добиться такого эффекта. Без предупреждения в сторону Эрена летит пачка влажных салфеток, и чтобы ее поймать, ему приходится быстро перекрутиться на спину, выставляя руки вперед. Влажные салфетки. Это действительно влажные салфетки. – Смотри, – Ривай опять уверенным броском снизу вверх отправляет к нему два других артефакта – средних размеров голубой тюбик и квадратик презерватива, – я сейчас предлагаю тебе заняться со мной сексом. Ты согласен? Ответить сразу Эрен не мог: его внимание приковали к себе собранные в руках незамысловатые предметы, которые пугали и одновременно захватывали одним лишь своим видом. Смазку и упаковку презерватива так близко он видит впервые, ведь до этого никогда не покупал подобных вещей – случай не подворачивался. И сейчас, настолько ошарашенный происходящим, он не сразу понимает, что, перевернувшись на спину, открывает вид на свое заметное возбуждение, которое очень тяжело проигнорировать в легкой ткани брюк. Но, тем не менее, Ривай тактично не позволяет себе опустить взгляд на нижнюю часть его тела, продолжая смотреть в глаза с молчаливым ожиданием. Кто ж знал, что джентельмены еще существуют. Тогда Эрен и находит в себе незыблемое понимание, что увяз в безоговорочном доверии к этому мужчине. Глубоко и надолго. – Я... – неожиданно запнувшись в своей взволнованности, он начинает быстро и отчаянно кивать головой. – Да! – Хорошо, – Эрен чуть ли не подскакивает на ноги, когда Ривай делает шаг в комнату, подходя к стулу и недолго копошась в своих вещах. Как же его будоражило это предвкушение! Сердце колотилось, как бешеное, желая вырваться из грудной клетки и без сожалений отдаться в нежные руки, о которых Эрен фантазировал, кажется, всю свою жизнь. "Предлагаю тебе заняться со мной сексом" – он и не надеялся когда-нибудь услышать эти слова, но они все же звучат, мурашками проникая под кожу. Получив такое предложение, невозможно думать ни о чем другом. С вожделенным восторгом его глаза скользят по крепким плечам, обтянутым голубой тканью рубашки, по оголившимся предплечьям и, когда Ривай неторопливо оборачивается, – чувственно устремляются к лицу, которое и правда вселяло лишь заразительное спокойствие. У него в руках Эрен украдкой замечает темную цепочку наручников и уже не может сдержать наивного смятения. – Такое тебе тоже нравится? – Ривай наглядно подносит металлическое изделие поближе, повесив его на кончике своего пальца. И если бы у Эрена спросили мнение, то он бы без сомнений ответил, что эта сцена намеренно была создана такой соблазнительной – пусть без единой эмоции в лице, но его абсолютно точно пытались соблазнить! – Честно скажу, я никогда не пользовался ими в этой сфере своей жизни. Вообще ни разу. – Тогда я бы хотел попробовать, – негромко признается Эрен, смущенно поджимая губы. Конечно, он хотел попробовать! Еще как хотел! Особенно, если это не ложь, и Ривай действительно никогда не использовал их в постели – какое упущение! – ведь теперь у Эрена появлялась заманчивая возможность хоть где-то стать для него первым. Невольно уводя глаза в сторону изголовья кровати, он вдруг замечает, что оно представляет из себя цельную обработанную доску без каких-либо прорезей и деталей – совершенно не за что было зацепиться, чтобы продеть наручники. И это выглядело, как настоящая проблема. Изучающий взгляд Ривая, видимо, тоже столкнулся с этим препятствием, высматривая что-то на кровати, но слишком долго в раздумьях он не пребывает. – Двигайся туда, – он деловито кивает в сторону подушек, словно фотограф, который выстраивает нужную композицию. Эрен в этом случае – его главная модель, потому смиренно исполняет любую просьбу, неуклюже подвигаясь бочком к указанному месту. Лишних вопросов он не задает и старается даже при сильном рвении не казаться таким глупым, каким может быть в волнительных ситуациях. Передвинувшись, Эрен не успевает среагировать, как его уже тянут за руку к краю кровати – пусть и резко, но без какой-либо грубости, потому он, никак не сопротивляясь, вновь позволяет уронить себя на живот. В этом действии отчетливо читался стратегический план, но легкое непонимание все равно заставляло пухлые губы удивленно приоткрыться: то, с каким поразительным умением Ривай обхватывает его запястья, заточая их в металлических кольцах, как легко и быстро он в итоге пристегивает наручники... К чему? Озадачено заглянув под кровать, Эрен с восторженной растерянностью находит себя пристегнутым к деревянной ножке: короткая цепочка элегантно обтекала ее, фиксируя руки на самом краю. Он смотрит на воплощенное чудо инженерной мысли и не может поверить, что проживает все на собственном опыте. Неверяще дернув кистями, Эрен лишь убеждается в надежности конструкции и в том, что это не сон. – Терпимо? – Ривай присаживается рядом на краешек кровати и вынуждает ее мягонько прогнуться под своим весом. – Да, все хорошо. На удивление, Эрен правда чувствовал себя хорошо, спокойно и даже немного уверенно в каких-то локальных аспектах: он знал, что сложен довольно привлекательно, атлетично, и в целом знал о своей хорошенькой внешности. Утренняя зарядка, как приятный бонус, наградила его базовой гибкостью, поэтому у Эрена сформировалось дерзкое мнение, что в сексе он, скорее всего, весьма неплох. Но даже обладая этим мнением, его волнение не сбавляет оборотов, а пот продолжает еще активнее покрывать разгоряченное тело. Радует только то, что, по всей видимости, он не в одиночку страдал в этой жаре: один взгляд на Ривая дал понять, что тот тоже едва сохраняет презентабельный вид, покрываясь испариной. Верхняя пуговичка на его рубашке уже была кокетливо расстегнута, а волосы – неаккуратно взъерошены после того, как их нагло потревожили, вытирая влагу с лица. – Тебе нужно согнуть колени, – непринужденно говорит он, вдобавок пару раз хлопая ладонью по бедру, мол, поторапливайся. И Эрен делает это с непереносимым смущением и неловкостью, ведь просто лежать на животе ему нравилось гораздо больше. Теперь же он вынужден испытывать бурю эмоций, в которой самым приятным было возбуждение, а самым ужасным – неуклюжая стеснительность, потому что это первый раз, когда он стоит перед кем-то в такой позе. За неимением других доступных вариантов действий, Эрен позволяет себе расслабиться. Его кисти прикованы к ножке кровати, и в целом он мало, на что способен, не располагая богатым опытом, потому покорно опускается грудью на кровать, вытягивая руки вперед и просто вытягиваясь всем телом, как кот, балдеющий на солнце в окружении сочной травы. Грациозно прогибаясь в пояснице, он с волнением подмечает, как громко раздаются все его на самом деле тихие движения в звенящем молчании. Кажется, что в комнате кроме него и вовсе никого нет, до тех пор, пока крепкую стройную талию не охватывает жар чужих рук. Умелые пальцы аккуратно поддевают край яркой футболки и тянут вверх, задираяя ее до самых плеч. Пригнув голову, Эрену приходится помочь с собственным раздеванием, и когда верхняя часть гардероба неряшливо повисает на скованных запястьях, он чувствует легкую прохладу, скользящую по лопаткам вместе с горячими ладонями. – У тебя красивая спина, – слышится сзади, и Эрен невольно покрывается румянцем от таких ласковых слов. Он слишком ярко чувствовал, как мягкая подушечка пальца гуляла по его позвоночнику, передвигаясь то вверх, то вниз, и иногда коротким ногтем задевала кожу. Каждое незначительное прикосновение отзывалось мурашками не только по спине, но и по всему молодому телу, вынуждая дрожать и смущаться еще больше. Хотя в каком-то смысле подобное положение уже было ему знакомым: лицо снова утыкалось в изученное одеяло, только вот сверху уже никто не сидел. Крайняя степень неловкого замешательства наступает в тот момент, когда, решив поторопить события, Ривай прижимается к нему своим заметным возбуждением с полным пониманием того, какую реакцию может вызвать. До этого он так долго и старательно показывал свою воспитанную сдержанность, а теперь безнравственно, но все с той же умеренностью упирался стоящим членом в упругую задницу едва знакомого парня. Тогда Эрен, как и ожидалось, окончательно сдался, выдыхая тихое "господи" себе под нос. Он, пусть и сильно смущаясь, ликовал от лестного осознания того факта, что смог своим поведением или просто внешним видом возбудить другого мужчину. Почему-то это наблюдение радовало его душу и, конечно, не меньше возбуждало, отдаваясь тянущей пульсацией в паху. – Я не очень силен в грязных разговорах, поэтому говорить ничего не буду, – голос Ривая наконец-то наполняется легкой хрипотцой. – Тебе, кстати, сколько лет? Не успев обдумать первое предложение, Эрен сразу же теряется на втором: подобный вопрос хоть и нес в себе уместную логичность, но все равно ощущался неожиданным и почему-то вызывал страшное волнение. Сколько же ему было лет? – Девятнадцать, – он даже пытается повернуть голову, чтобы рассмотреть реакцию на свой возраст, ведь вдруг окажется, что названное число не подходит по каким-то параметрам – но никаких выраженных эмоций не замечает. – Хорошо, – все, что Эрен получает в ответ, и этот ответ его устраивает. – Могу снять? "Могу снять?" – кажется, относилось к брюкам, за краешек которых Ривай культурно держался своими пальцами, не позволяя себе стянуть их вниз без полученного согласия. И Эрен говорит "да", зарываясь лицом в постель и чувствуя, как после этих простых слов с него невесомо исчезает последняя одежда. Хотя нет – не последняя, если считать футболку, скромно оставшуюся на предплечьях. Еле слышно до него доносится клацающий звук открывающейся крышечки, разблокировав своим глухим эхом недавние воспоминания из ванной. – Вы можете сразу, – подсказывает Эрен нечаянно огрубевшим голосом, словно ему жизненно необходимо прокашляться. Все-таки не зря он потратил несколько драгоценных минут в прошлом, растягивая себя на полу возле умывальника – как бы глупо это ни звучало, но несуразность ситуации оказалась соизмерима с конечной пользой от нее. – Ты готовился? – Ривай слегка наклоняется в сторону, чтобы заглянуть в смущенное лицо, но с такого ракурса максимум, что он может увидеть, – обаятельно краснеющие уши, которым не удается скрыться даже за темными волосами. – Да, в ванной, – шепотом отвечает Эрен. – Какой же ты все-таки непредсказуемый, – слышится спустя несколько долгих секунд, наполняя душу необъяснимой гордостью за проявленную смелость. Необычный комплимент радовал даже больше, чем привычное восхваление красоты, но если бы Ривай решился сказать что-то приятное про его внешность, Эрен тоже был бы не против. Но комплиментов больше не звучало. Не звучало вообще ни слова, потому что все внимание перебралось к томному ожиданию, которое могли разбавить лишь мягкие прикосновения на пояснице: теплая ладонь разгонялась от ребер и талии к бедрам, не упуская ни сантиметра, а потом возвращалась обратно, словно желая заполнить пустоту и отвлечь от накатывающего волнения. Это действительно работало, и Эрен на какое-то время забылся в повторяющихся ощущениях, но затем к ним добавилось новое, совсем не привычное, от которого на секунду даже захотелось спрятаться, прикрыть лицо руками и зажмурить глаза – он впервые чувствовал между ягодиц чужой возбужденный член и его пугающе приятное давление. В голове осталась лишь одна здравая мысль – что необходимо расслабиться, только расслабиться, а дальше уже будет легче. Он слышит эту самую мысль и в реальности, когда ее озвучивает негромкий низкий голос – ему говорят: "Расслабься", – и Эрен послушно млеет от этих слов. На судорожном вдохе он принимает в себя совсем малую часть, но и этого оказывается достаточно для того, чтобы наконец понять чувство заполненности. Ему едва удается сдержать тихий стон, утопив сорвавшиеся сдавленные звуки то ли в одеяле, то ли в собственном предплечье – где-то между ними. Пусть необходимости в намеренном сохранении тишины не стояло, Эрен все равно стремился к такому результату без определенной на то причины – просто хотелось показать, что он умеет терпеть, умеет себя контролировать и быть удобным, когда это нужно. Он умеет слушаться и быть покорным, даже если об этом никто не просит – его и не надо просить. – Если будет больно, ты должен мне сказать, – зачем-то напоминает тихий тембр, переполненный мирным самообладанием. Даже при наличии наручников, грубо сковывающих запястья, при отсутствии нежных объятий или поцелуев, Эрен не ощущал себя униженным, использованным и даже близко не ощущал того, что с ним жестоко обращаются – Ривай не делал ничего особенного, но его внимательность, проявляющаяся к каждой мелкой детали, и его учтивость вселяли блаженное чувство безопасности. А ведь Эрен и правда без задней мысли позволил неизвестному мужчине приковать себя к кровати – такая неосторожность могла закончиться чем угодно, но он об этом даже думать не стал, полагаясь на чужое благородство. Разве можно так легко доверять людям? Он совершенно не знал этого человека – даже его имени до недавнего момента, – но почему-то так искренно и наивно отдавался уверенному голосу и ласковым касаниям его пальцев. "Так делать нельзя!" – вот, о чем думал Эрен, все крепче сжимая в руках краешек одеяла. Он был абсолютно уверен, что повел себя глупо, но вместе с этой уверенностью его бедра незаметно подавались назад, с явным желанием и осторожностью, которую следовало проявлять гораздо раньше – еще до того, как в его руках появились ключи от квартиры. Давление внутри сладко распирало под гнетущие обвинения совести, но отстраняться не хотелось: он уже почувствовал нужный темп, нужное положение тела и даже незаметно для себя тихо постанывал, прикрывая глаза и с наслаждением толкаясь навстречу этому давлению. Крепкая хватка чужих мягких ладоней на собственной талии только больше затмевала рассудок, поддерживая поясницу в нужном изгибе, когда казалось, что сильнее прогнуться уже было нельзя. Слабость в ногах упорно расставляла их еще шире, заставляя мышцы дрожать от перенапряжения – но даже это обернулось приятными ощущениями. Даже капельки пота, что назойливо стекали по коже, отзывались сладкой щекоткой на ней – все в какой-то момент стало слишком приятным. – Ты скоро? – чтобы задать этот вопрос, Ривай наклоняется чуть ближе, согревая затылок своим горячим дыханием. – Наверное, да. Эрен действительно находился на грани, отключив голову примерно на той секунде, когда он нашел для себя крайне выгодную позу: иногда его член удачно прижимался к одеялу, получая необходимое трение, которого было достаточно, чтобы всего за несколько минут довести возбуждение до предела. Хотелось закончить именно так, но его отвлекают парой легких хлопков по бедру. – Тогда перевернись, – Ривай ненадолго отстраняется, предоставляя свободное пространство, и от этого Эрен чувствует невесомое сожаление. Технично развернувшись, он вскоре понимает, что лежать на спине ощущается более неловко и даже в некотором смысле странно: грудь оказывается слишком открытой, вызывая неисполнимое желание опустить скованные руки, еще больше запутавшиеся в ткани футболки. Эта поза была откровенной, ставила в уязвимое положение, но после всего она еще позволяла увидеть то, каким может быть равнодушное лицо Ривая в интимной обстановке. Эрен просто не мог упустить этот вид: он бы не простил себе, если бы упустил мягкий живой румянец на светлой коже, приоткрытые губы и слетающее с них неровное дыхание – сейчас Ривай выглядел слишком юно и горячо – так, словно ему тоже только-только исполнилось девятнадцать. Тогда Эрен и захотел его поцеловать, провести кончиком языка по сладко розовеющим губам, чтобы они стали еще притягательнее, но просить об этом он не решился, отгоняя нежные мысли в сторону и отворачиваясь. Пришлось прятать возникшее смущение в собственном плече, прикрывая им часть лица: Эрен ощущал себя до невозможности глупым и наивным, желая получить долгожданный поцелуй, но при этом боясь вероятного отказа. Он не смог вновь посмотреть на Ривая. Не смог открыть глаза, даже когда ресницы томно подрагивали в желании распахнуться, ощутив по всему телу волну удовольствия. Несмотря на мучительное стеснение, его тело продолжало покорно отзываться на каждое прикосновение, напрягаясь только в тех особых моментах, когда становилось слишком хорошо – тогда он впервые чувствовал, какими умелыми движениями рука другого человека касалась его члена, и это ощущалось гораздо лучше, чем его собственная ладонь, которая уже давно вошла в привычку. Его слишком быстро охватило приятное забвение, местами вытягивая из покусанных губ тихие бессмысленные слова, смешавшиеся в одну тональность с остальными характерными звуками: на удивление, столь простая кровать за все время не издала ни скрипа, проявляя свою надежность, и из постороннего шума Эрен слышал лишь редкий, неуловимый звон стали на своих руках, когда неосознанно резко тянул их к лицу – в этой тишине его шепот и неслышное довольное мычание оставались слишком громкими, но заглушить их еще больше, к сожалению, было физически невозможно. Сказав еще пару неразличимых слов, Эрен прожил самое необычное чувство, которое никогда раньше его не настигало – он впервые за свою жизнь кончил рядом с партнером, рядом с другим мужчиной, ни разу не прикоснувшись ни к себе, ни к нему. С одной стороны он считал себя эгоистом, получив удовольствие без особых стараний, но с другой – был несравненно рад тому, что теперь имел полное право говорить о своем сексуальном опыте. Он больше не был девственником, и это ничего не меняло в его жизни – просто появилось понимание, насколько приятной она иногда может быть. Эрен открыл глаза, только когда почувствовал теплую ладонь, аккуратно убирающую мокрые волосы с его лба – и как же он был благодарен за это невинное действие, вдоволь намучившись с противной челкой: он так яро хотел выразить свою благодарность, хотел прикоснуться губами к каждому пальцу на милой руке, но она печально быстро исчезает из зоны досягаемости. – Ты весь мокрый, – без осуждения говорит Ривай, расстегивая наручники. Что ответить на такой очевидный факт, Эрен не знал, продолжая откровенно разглядывать сосредоточенное лицо, которое едва сохраняло признаки недавней интимной близости: а ведь на нем тоже блестели капельки пота – конечно, Ривай наверняка сильно запарился в своей очаровательной мятой рубашке. – Вы тоже мокрый, – Эрен зачем-то делится своими наблюдениями, еле сдерживая довольную улыбку от серьезного взгляда, который получает в ответ. – Да, я тоже мокрый, – разобравшись с наручниками, Ривай достает сразу три влажные салфетки из упаковки и кладет их Эрену на живот. – Вытирай. Он быстро поднимается, чтобы наконец исполнить желание всех в этой душной спальне и настежь распахнуть окно, но приходится немного помучиться и поднять жалюзи, запустив в комнату мягкий свет предзакатного солнца, а затем – и долгожданный свежий воздух, который приятной прохладой расходится по телу, зарывается в пряди влажных волос и остается там до тех пор, пока летний ветерок не замирает. – Надо было сразу его открыть, но днем на улице еще жарче, чем здесь, – с наслаждением прикрыв глаза, Ривай на несколько неуловимых мгновений позволяет ветру ласково пройтись по своему лицу. – Если быстро оденешься, сделаю еще лучше. Было трудно догадаться, о чем именно он говорит, но Эрен все равно довольно шустро выкидывает салфетки в сторону и натягивает свои брюки – футболку надевать он не захотел и бессовестно оставил ее смятым комочком на одеяле, потому что она и так была слишком непрезентабельна. Уютно рухнув обратно на свое место поперек кровати, он погрузился в недолгое ожидание. Совсем скоро Ривай достает из шкафа старый напольный вентилятор с синими лопастями, и Эрен еле сдерживает настойчивый порыв засмеяться от увиденного – по какой-то причине его это очень развеселило, – но затем его радость сменяется на основательное уважение: как только холодный воздух коснулся кожи, он понял, что безмерно уважает этот прелестный вентилятор, а также уважает Ривая, который его включил. С улицы доносились звонкие гудки машин, но Эрен думал лишь о том, что никогда не чувствовал себя лучше, чем сейчас. И когда Ривай ложится рядом, это чувство только усиливается. – Неважный из меня насильник, – говорит он тихо, доставая из неопознанной пачки одну сигарету. – Я не умею быть грубым, хотя по мне и не скажешь. Пару дней назад Эрен тоже сказал бы иначе, но сейчас сформировать для себя какое-то солидное мнение просто был не в состоянии: он отказался от старых пошлых предубеждений, но новые завести пока еще не мог – единственное, что желало его ленивое сознание, окутанное сладкой эйфорией, – тоже получить порцию никотина. И словно услышав эти мысли, Ривай услужливо предлагает ему свою сигарету. – Было бы странно, если бы вы оказались хорошим насильником, – приподнявшись на локтях и выразительно затянувшись, Эрен вдруг ловит себя на очевидной попытке соблазнения: он никогда не смотрел в эти серые глаза так, как смотрит сейчас – в нем будто разгорелась небывалая храбрость, страсть к риску, которую он оправдывал тем, что до сих пор оставался в этой спальне. Он чувствовал себя гораздо смелее – и неизвестно, было это от долгожданной сочной затяжки или от недавнего секса. Вернув сигарету, Эрен юрко перевернулся на живот, чтобы в полной мере насладиться прекрасным зрелищем, или, может, он просто хотел почувствовать чуть больше власти в своих руках, нависая над чужим телом – тем не менее его заинтересованный взгляд лишь безобидно скользил по тонким пальцам и тлеющему огоньку, дым от которого уносился вентилятором в удачно открытое окно. В его голове сотнями перебирались идеи, как именно стоит продолжить их разговор, и было тяжело остановиться на какой-то одной. – Вам хоть понравилось? – в итоге спрашивает он с неприкрытой надеждой. – Я ненавижу курить в квартире и делаю это крайне редко: только когда мне очень плохо или когда очень хорошо, – закрепляя сказанное, с его губ демонстративно слетает тоненькая струйка дыма. – Ты молодой, красивый – что мне может не понравиться? Последние слова отражаются на лице Эрена сияющими глазами и безудержной счастливой улыбкой: он хотел бы держать при себе диктофон, а еще лучше – видеокамеру, чтобы записать этот момент своей жизни и проматывать каждый раз, когда ему будет плохо. Или, наоборот, очень-очень хорошо – как сейчас. – Вы считаете, я красивый? – На комплименты не напрашивайся. Я и так тебе уже слишком многое позволяю. Специально или нет, но именно сейчас Ривай снова любезно протягивает сигарету, предварительно струсив пепел на подоконник – или, скорее всего, там просто стояла пепельница, которую Эрен не заметил, думая о том, что ему действительно многое сошло с рук: бесчисленные, наглые, глупые поступки так и остались безнаказанными, и даже сейчас его все еще не выставили за дверь. Хотелось бы знать, где проходит та грань, за которой ему наконец-то скажут: "Нет, нельзя!" – и существует ли она вообще. – А могу я вас поцеловать? – невзначай спрашивает Эрен, возвращая сигарету после затяжки. Его давно мучил этот вопрос, но показывать свой трепет он искренне побоялся, словно только волнение было способно спугнуть положительный ответ. – Можешь, – пугающе спокойно говорит Ривай. – Но сначала я докурю. Все оказалось слишком просто. – Сколько вам лет? – Эрен задает этот вопрос только для того, чтобы отвлечься от кипящей в груди радости, которая стремительно разгоняла пульс до предела – если бы он не спросил его, то уже точно не смог бы себя остановить. На секунду Ривай с подозрением прищуривается, кажется, тоже ожидая какой-то подлости или сомневаясь в ответе. Хотя ему не нужно сомневаться: Эрен будет в восторге от любого названного числа – большого или маленького. – Двадцать восемь. – Красивый возраст, – и Эрен правда так считает, – вам очень идет. Наверное, именно благодаря возрасту Ривай выглядел таким собранным и привлекательным в своем настойчивом отсутствии эмоций. Двадцать восемь лет жизни его поэтично украшали. Его вообще каждая мелочь делала только красивее: неважно, насколько сильно растрепанны волосы, появился на щеках задорный румянец или кожа так и осталась безупречно светлой – ему все подходило, и даже легкие порывы воздуха от вентилятора были с этим согласны, бережно огибая его силуэт. И Эрен с любовным трепетом наблюдал за его лицом, за его руками – за каждой новой затяжкой, представляя самый чувственный поцелуй в своей жизни: он представлял, как наконец-то прикоснется к губам, на которых осталась слабая горечь табака, как зароется рукой в темные мягкие волосы на затылке – и все его мысли неприкрыто отражались во взгляде, открытом и нежном, как самая первая любовь. Его сердце снова и снова переживало неслучившийся поцелуй, но он все равно ждал, впервые забросив свой эгоизм. Пусть это и было невыносимо. Когда сигарета навсегда остается в пепельнице, Эрен напрочь забывает, как раньше дышал, как целовался и что вообще хотел сделать секунду назад. – Вы докурили, – подмечает он вслух больше для себя, чем для кого-то еще. – Я докурил. Такие на первый взгляд повседневные слова откликаются в сердце чем-то бóльшим: Эрен начал улавливать это, начал понимать, как Ривай говорит с ним и почему он говорит именно так. Объяснить это не получалось – да и не скоро получится, – но Эрен уже знал все, что ему нужно. Он уже наклонялся для поцелуя, но делал это слишком робко, чтобы довести до конца. И, с опаской остановившись, его по-детски взволнованные глаза встречаются с другими глазами, в которых не видят никакого сопротивления. Эрен целует его мягко и долго, просто прикоснувшись к нежным губам своими: он не хотел делать что-то еще, и было достаточно только этого легкого касания, чтобы почувствовать млеющую дрожь в руках, ведь ему отвечали – отвечали так же невинно и с таким же трепетным чувством. Он обожал целоваться, целовал понемногу, касаясь губ снова и снова. Он покорно отдался этому поцелую – особенно когда ощутил горячую руку на своей остывшей пояснице, но она не давила, не прижимала к себе – она лишь поддерживала, обнимала и была рядом. Эрен никогда не целовался так и никогда не планировал так целоваться. А когда он вспомнил, что хотел зарыться пальцами в чужие волосы, то именно так и сделал, сначала играясь с прядями, а потом обнимая любимое лицо дрожащими ладонями. Остановился он только ради того, чтобы взглянуть на Ривая, словно желая убедиться, что сейчас целовался именно с ним – еще немного и Эрен мог не удержаться и сказать, что по-настоящему любит его, но это было бы фатальной ошибкой. – Вам же больше не нравится тот парень? – отчаянно спрашивает он вместо признания. Почему-то именно этот вопрос всплывает после долгожданного поцелуя, но он действительно был очень важен: единственная деталь, которая мешала забыться и наслаждаться моментом. – Какой парень? – Ривай не понимал его абсолютно искренне, и Эрен почувствовал себя полным дураком. – Который приходил ко мне, – озвучив это, он почувствовал себя дураком еще больше. И по тому взгляду, которым Ривай упорно выискивал что-то в его лице, Эрен запоздало понимает, что все испортил. – Это мой друг. Он работал в авиации и иногда оставался у меня ночевать, потому что отсюда удобно добираться в аэропорт. Он давно собирался куда-то улететь – навсегда улететь, – видимо, в итоге так и сделал. Голос Ривая не был наполнен грустью, но в нем непривычно прослеживались тонкая ниточка мягкости и теплая ностальгия – Эрен и сам прекрасно знал, как ощущается отпускать близких друзей, соглашаться с их решением, не имея возможности его оспорить: когда ты счастлив за каждого настолько же сильно, насколько тоскуешь по ним. – Встретиться нам так и не удалось, – добавляет Ривай чуть тише. – Почему вы тогда не прочитали его письмо? – Эрен не до конца понимал причины оставлять хорошего друга без возможности объясниться. Ведь ему, по всей видимости, было очень важно оставить после себя хотя бы несколько строк. – Не люблю прощаться. После этих слов Эрен еще долго смотрел на него с болезненным пониманием и неутолимым желанием быть рядом. Ривай не выглядел так, словно ему нужна помощь – он не грустил, не чувствовал сожалений и уж точно не просил о помощи, – но Эрен все равно с таким упрямством хотел показать, что его тронула эта откровенность, хотел показать, что осознает, насколько это важно и значимо. Его ладони с предельной аккуратностью ложатся на светлые щеки, а сам он вновь набирается смелости решиться на поцелуй – долгий и сладкий, и уже более раскованный. Эрен осторожно притрагивается кончиком языка к удивительно податливым губам – он и подумать не мог, что они когда-нибудь окажутся такими податливыми, – и внезапно на него находит понимание, что Ривай в действительности никогда не сопротивлялся: он позволял приходить в свою квартиру, выслушивал совершенно нелепые, примитивные оправдания – конечно, он все это видел и понимал, и просто позволял Эрену продолжать, как сейчас позволяет раскрыть свои губы настойчивым языком и вести этот поцелуй. Как настоящий паразит, Эрен проник в его квартиру, в его кровать, а теперь – и в его рот, но сделал он это лишь потому, что ему позволили. И если ему снова позволят, он хотел бы здесь остаться. – Я так не хочу уходить, – шепчет он забвенно, отрываясь от чужих губ. – Я тебя и не выгоняю.