На языке прикосновений

      — Мы скоро расстанемся. Я больше не привлекаю его как женщина, Гретль, — проговорила Ева, с трудом сдерживая подступающие к горлу слёзы.       Она сидела на диване в их съёмной квартирке и курила вторую по счёту сигарету, наблюдая за сборами младшей сестры в кино.       — Что? Почему ты так решила? Он тебе сам сказал об этом? — Сестра отреагировала на её слова флегматично, даже слишком.       В данный момент всё её внимание было сосредоточено на покраске ресниц. Проводя маленькой щёточкой по содержимому металлической коробочки от Maybelline, она ловкими движениями наносила тушь на глаза, иногда поплёвывая на щётку.       Ева сделала затяжку и с невесёлой усмешкой покачала головой.       — Нет… Что ты, нет. Для таких признаний Ади слишком хорошо воспитан. Но я вижу по его поведению…       — Какому поведению? — Гретль насторожилась, наконец, повернувшись к ней лицом. — Ты сама недавно хвасталась, что он ласков и щедр с тобой, как никогда раньше. Посмотри, сколько роскошных платьев у тебя теперь в шкафу! На чьи деньги они куплены? Посыльный ежедневно приносит нам цветы и угощения. От кого? И эта квартира с видом на Английский сад…       Ева ненавидела, когда ей напоминали о преимуществах, которые дала ей неудавшаяся попытка самоубийства. Обновки, вкусная еда, переезд в отдельное жильё — и свежий шрам под ключицей. Плата за возможность немного пожить по-человечески. Раз уж не получилось умереть.       — Это лишь видимость благополучия, Гретль. Ты юна и не знаешь жизни. Он, вероятно, чувствует вину передо мной, в том числе за предстоящее расставание, и это такой способ откупиться. Жаль тебя огорчать, сестрёнка, но мы недолго пробудем здесь.       Гретль надула губы. Мысль о возвращении в родительский дом, в подчинение к отцу, внушала ужас им обеим, с той разницей, что младшей хотя бы было, куда вернуться. Старшую дочь, после того, как стало известно о её связи с Гитлером, Фриц Браун просто не желал знать.       — Да с чего ты взяла, Евхен? Объясни толком. В любом случае я скоро уйду, а у вас будет целый вечер впереди, чтобы сгладить разногласия.       Сестра недвусмысленно подмигнула ей, и Еву прорвало:       — Так ты действительно не понимаешь или притворяешься? Гретль, он не хочет меня! Со времени моей выписки прошёл месяц, Адольф бывает у меня по три раза в неделю, а между нами до сих пор ничего не было!       Затушив сигарету о хрустальную пепельницу, она вскочила и, как будто в трансе, начала прохаживаться по комнате. Перекладывала вещи с места на место, хотя те лежали в идеальном порядке. Распахнула окно, чтобы проветрить гостиную от табака.       Гретль слегка оторопело наблюдала за ней, хлопая глазами.       — Да ладно! И чем же вы занимаетесь долгими зимними вечерами?       Вопрос застал Еву врасплох. Даже несмотря на охлаждение Адольфа, она не желала делиться подробностями их времяпрепровождения ни с кем, словно дракон — сокровищами, но понимала, что без этого у Гретль не получится вникнуть в суть проблемы.       — Ну… Мы лежим. Болтаем о пустяках. Пьём чай. Он целует меня, но только при встрече или прощании. Понимаешь? Это формальные поцелуи. Его огонь угас.       Одному богу было известно, чего ей стоили эти слова. Принять поражение внутри себя и найти смелость озвучить его — на это ушла не одна бессонная ночь после таких вот пронизанных холодом свиданий. А ведь врач настаивал на соблюдении режима.       — Ох, потерпи. Не надо торопиться с выводами. Месяц — это, во-первых, вообще не срок! А во-вторых, что мешает тебе… Кхм… Первой его соблазнить?       Ева фыркнула, чтобы скрыть смущение.       — Думаешь, я не пробовала? Конечно, у меня мало опыта по этой части, но Ади, я думаю, понял намёк.       — И что же? — Допытывалась Гретль.       — Ни-че-го. Он либо вежливо меняет тему, либо торопится уйти. Я не смею возражать, ведь он такой занятой человек…       Ева умолчала ещё кое о чём. Проявляя инициативу и всякий раз натыкаясь на стену безразличия, а то и молчаливого осуждения, она стала чувствовать стыд за свои, как ей казалось, грязные действия. Их связь теперь была скорее родственной, нежели романтической. Как у отца с дочерью. Но отцы не целуют дочерей в губы! Не смотрят так, будто вот-вот съедят. А у дочерей не должны увлажняться трусики от случайного взгляда или прикосновения.       — Может быть, он считает, что ты не готова? Что ваше время ещё не пришло? — Сестра пожала плечами, размышляя вслух. — Кто знает, что на уме у этих политиков? Или же ты была недостаточно настойчива!       — Не знаю, сестрёнка. Мне бы хотелось верить, что у нас всё по-прежнему, но пока я не получу подтверждения…       Точно. Вот оно. Не столько сиюминутное желание, сколько необходимость заняться любовью, потому что это было «правильно» и соответствовало её понятиям о норме, заставляла Еву искать близости с Адольфом. Она не была уверена, что уже оправилась. Врач велел избегать перегрузок. Но ещё большую нагрузку она испытывала, когда видела или думала, что видит, как отношения с любимым рушатся из-за недостатка физической составляющей. Мужчины ждать не любят. А если ждут, то непременно найдут кого-то на стороне.       Словно читая мысли Евы, Гретль сочувственно улыбнулась ей:       — Тогда скажи ему об этом прямо. Вот как мне сейчас. Иного выхода я не вижу. Чтобы сохранить отношения, Ева, одной любви мало. Иногда ещё необходимо разговаривать.

***

      — У тебя глаза сонные. Поспи немного. Я посижу с тобой, — сказал Адольф уже привычным тоном воспитателя, который выработался у него за последние недели.       Как и в прошлые свои визиты, он сидел на краю постели Евы и держал её руку в своей, методично поглаживая другой. Так могло продолжаться по нескольку часов, в полной тишине и полумраке, сгущавшемся по мере наступления сумерек за окном. Верхний свет не включали. Когда становилось совсем темно, довольствовались прикроватным светильником. И тогда две тени — хрупкая женская и мужская, ссутулившаяся над ней, проступали на обоях. Ева любила наблюдать за их тенями — так же, как ощущать широту и тепло его ладони. Любое, даже незначительное подтверждение того, что Адольф рядом, успокаивало.       — Сперва поцелуй меня.       Слова маленькой капризной девочки! Раньше Ева не была такой, но, как ни странно, его нисколько не раздражала произошедшая в ней перемена.       Делать нечего. Адольф наклонился и послушно чмокнул её в пахнущую персиками щёку. Затем, точно заботливая нянька, подоткнул одеяло.       — Нет, иначе.       Нахмуренные бровки и вызывающе вскинутый подбородок говорили о том, что он только что совершил, возможно, самую большую ошибку в своей жизни.       — А как, Эффи? — Притворное непонимание Адольфа выглядело почти натуральным, и сработало в его пользу.       Она заговорщически шепнула:       — Давай покажу.       В следующее мгновение руки Евы змеями обвились вокруг его шеи. От неожиданности он чуть не потерял равновесие и потому схватил её за талию грубее, чем предполагалось. Но это ничуть не смутило, наоборот подхлестнуло Еву. Быстрее, чем Адольф успел опомниться, её язык уже скользил у него во рту, дразня и обжигая трепетной лаской каждый миллиметр. И он поддался — толкнулся языком в ответ, соединяясь с ней в древнем ритуальном танце. Единственном танце, который Адольф признавал и освоил в совершенстве.       А ещё через мгновение, длившееся вечность, они с влажным чмоком разорвали поцелуй и прижались к друг другу пылающими лбами.       — Ещё. Пожалуйста, я хочу ещё.       Это прозвучало смелее, чем в самых смелых его грёзах. Умоляюще, с надеждой. И в то же время голос фройляйн Браун звенел такой неприкрытой похотью, что у него на мгновение спёрло дыхание. Ева буквально предлагала ему себя.       Он усилием воли отстранил её и прикрыл глаза, пытаясь отдышаться.       — Нет, Эффи. Тебе нужно отдохнуть. Ты себя совсем не жалеешь.       «И меня не жалеешь,» — пронеслось в затуманенной вожделением голове мужчины.       — Жадина, — коротко и зло подытожила она.       Адольф едва сдержался, чтобы не отвесить ей шлепок по ягодице. Или два. Целую серию болючих звонких шлепков за то, что она сделала, — и продолжала делать с его измученным сердцем. Должно быть, лицо его ожесточилось при мысли о порке, потому что Ева тут же присмирела и сказала робким, почти извиняющимся тоном:       — Тебе же тоже понравилось. Почему нет?       — Потому что мы не ограничимся поцелуями, — отвечал он, как нечто само собой разумеющееся.       — Уверен? — Она была по-прежнему скромна, но в глазах впервые за много месяцев зажглись бесовские огоньки.       Только сейчас Адольф понял, как соскучился по ней такой! Чего бы ни отдал, чтобы снова завладеть её гибким, пышущим жизнью, несмотря на эмоциональную нестабильность, телом! Когда-то без жалости сорванная и выброшенная им роза, при должном уходе снова начала расцветать, напоив воздух вокруг себя ароматами весны и любви.       Он опять не удержался — погрузил ладонь в копну светлых локонов, как в расплавленное золото, после чего произнёс твердо, с хрипотцой:       — Я не ограничусь.       Если Ева была для него цветком, то Адольф заменял ей солнце и воду. Стоило ему проявить чуточку внимания, как она чувствовала, что силы возвращаются к ней. Как будто ничего плохого не случалось и никогда с ними не случится.       — И не надо… Отпусти себя, Ади. Я давно готова, — чуть ли не мурлыкала Ева, просительно потираясь щекой о его руку. А когда это не помогло, вновь потянулась к губам мужчины, сжатым в напряженную полоску.       — Ты-то да… Но я не готов!       Холод и пренебрежение, которыми веяло от его слов, мгновенно отрезвили её. Помимо прочих талантов Адольф, очевидно, обладал способностью превращать людей в камни. Иначе как объяснить, что минуту назад живая, любящая девушка стала мраморной статуей? Однако так было только снаружи. Все её силы — и душевные, и физические — в этот момент были брошены на борьбу с самой собой.       «Что и требовалось доказать. Я тебя не возбуждаю. Мы встречаемся из вечера в вечер и ты ни разу не прикоснулся ко мне… Не оттого ли, что брезгуешь самоубийцами? Считаешь меня чокнутой, да? Недостойной делить с тобой постель. Не можешь простить, что я изменила тебе с пистолетом. Вот, погляди. Около моей ключицы навсегда останется его след.»       Два человека, мужчина и женщина, склонив головы, сидели бок о бок на постели, как возле разверзшейся могилы. Два тёмных силуэта в багряном отсвете ночника вырисовывались на соседней стене. Неподвижные, омертвевшие. Он ужаснулся: «Неужели это мы?»       И когда Ева уже мысленно летела в пропасть, рука мужчины протянулась и привлекла её к себе. Бережно, но вместе с тем требовательно. Даже если бы она хотела, увернуться бы не получилось.       Не решаясь обнять его в ответ, Ева ждала, что он скажет или сделает дальше.       — Только поцелуи. Договорились? Переутомление может навредить тебе.       И, прежде чем она успела возразить, Адольф продолжал:       — Но с одним условием. Мне позволено целовать тебя куда угодно и сколько угодно. Ты не должна возражать.       Ева удивлённо вскинула на него глаза. Разве она когда-нибудь проявляла непокорность? Это во-первых. А во-вторых… Куда угодно — это куда? В её понимании для поцелуев предназначались только губы, лицо. Ну ещё — куда ни шло — шея и грудь. Но ввиду недавнего ранения её область декольте стала более чувствительной, чем всегда. Чувствительной — если не сказать, болезненной. Но ничего, потерпит. При этом она чувствовала, что слова любовника разожгли в ней любопытство и искру влечения.       — Мне раздеться? — Понимая, что краснеет, она взялась за пуговички своей фланелевой ночной рубашки.       Просить Адольфа тоже снять одежду было бесполезно. Да и зачем? Ведь всё закончится, не успев начаться.       — Не надо. Я сам. Сам… — С этими словами он придвинулся вплотную и накрыл её губы своими.       Ева лишь улыбнулась его стремлению захватить инициативу полностью в свои руки. Мужчины как дети, честное слово! Но развить философскую мысль ей не удалось. Глубокий, тягучий поцелуй, в процессе которого они улеглись на кровать, вышиб из головы все мысли разом.       Сильные руки блуждали вдоль её тела, ощупывая, точно она — спелый фрукт на прилавке. Забавное, но наиболее точное сравнение. Ева буквально ощутила, как его рот наполняется слюной, пока этот гурман искал, с какой стороны вкуснее надкусить.                   Расстегнув её сорочку на уровне груди, Адольф обнажил и, замерев, с минуту наблюдал, как твердеют на воздухе нежно-розовые бугорки сосков. Под его немигающим, почти физически ощутимым взглядом Ева испытывала в них лёгкое покалывание, будто бы сотня маленьких иголок дразнила, но не ранила уязвимую плоть.       Как странно! Горячее дыхание Ади — нарочно? — обожгло сосок и у неё волной нахлынуло тепло к низу живота. А вслед за тем пришло удушающее чувство неловкости, которое она так и не сумела побороть за недолгий срок их интимной жизни.       — Не смотри так, ты обещал целовать, а не смотреть! — Шепнула Ева, возмущённо тряхнув локонами. И ещё больше устыдилась тому, насколько провокационно это было сказано.       Адольф не слушал её. Как и всякий мужчина, он в принципе терял способность связно мыслить и адекватно воспринимать происходящее, чуть только в его поле зрения попадала обнажённая женская грудь.       В особенности грудь Евы. К ней он питал особую, ностальгическую привязанность. Не большая и не слишком маленькая, а ровно такая, что комфортно умещалась в его ладони. По форме напоминавшая холмы милой его сердцу Баварии. Упругая на ощупь и чувственно колыхавшаяся при каждом движении в те незабываемые разы, когда блондинка была сверху.       Но боги, как же давно он не касался её! Кровь прилила к лицу, сердце забилось в нетерпении. Какое наслаждение — снова держать эти, всем своим видом умоляющие о внимании, грудки своих руках!       С губ её сорвался первый сдавленный вздох. Адольф не знал наверняка, это просьба остановиться или продолжать, но расфокусированный с поволокой взор Евы и томно закушенная губа давали понять, что он на верном пути, хотя девушка вся сжалась от смущения.       Он не останавливался, искусно чередуя ласки: то по кругу наглаживал грудь в ладонях, то потирал между подушечками большого и указательного пальцев соски, что к этому моменту приобрели сочный вишнёвый оттенок.       — Небольшой массаж пойдёт тебе на пользу. Всё как предписывал врач. Просто доверься мне, — Распалившись от собственных действий, он нёс откровенную чушь и сам верил в неё. Сейчас ему почему-то нравилось думать, что он не потворствует их обоюдным плотским желаниям, а заботится о здоровье Евы.       После инцидента в канун Дня всех святых Адольф действительно стал более чутким по отношению к чудом выжившей любовнице. Настолько, что иной раз скрывал за холодным фасадом боязнь потревожить её, а она принимала вынужденную сдержанность за равнодушие, и молча страдала без его тепла.       Ещё до того, как он с видимым энтузиазмом погрузил в рот её левый сосок, Ева догадалась о намерениях мужчины по его глазам, мерцавшим густой кобальтовой синевой. Верный признак пробудившейся страсти, которую он не мог и не собирался контролировать.       То, чего она ждала так долго, и на что сама же провоцировала его не более получаса назад, в первые секунды испугало её. Или же Ева перепутала телесное возбуждение со страхом, как это часто бывало с ней ранее, и обеспокоенно заёрзала на кровати.       Но поздно: ощущение жаркого плена, сопровождавшегося активными покусываниями и полизываниями теперь уже правого соска, целиком захватило девушку.       А что же обещанные поцелуи? Когда Адольф отстранялся, чтобы сделать вдох, он целовал её шею и груди бесчётное количество раз сухими и горящими, как в лихорадке, губами. Успокаивая и подготавливая мечущееся под ним желанное тело для любви. Восхищаясь гармонией его округлостей, воздавая благодарность всему женскому роду в лице малютки Эффи за возможность утолить жажду, сжигавшую его изнутри.       Время от времени он замирал, чтобы полюбоваться результатами своих стараний. Грудь Евы порозовела, чуть заметно увеличилась с притоком крови; по-волчьи торчащие в разные стороны сосцы блестели от влаги.       Так и должна выглядеть грудь молодой физически здоровой женщины на пике возбуждения, с удовлетворением думал он, и от этой мысли в брюках росла, крепла эрекция. Возможно, если бы его недотёпа-отец провлял столько же заботы о жене, Кларе удалось бы избежать того опасного недуга, что преждевременно свёл её в могилу?       Воспользовавшись одним из таких мгновений, Ева уверенно потянула Адольфа на себя. Она действительно завелась — не настолько, чтобы мечтать о проникновении, но достаточно, чтобы оно не причинило дискомфорт. Судя по тому внушительному, что упиралось ей в бедро на протяжении всей прелюдии, Адольф был более чем готов овладеть ею. И медлить дальше — не только бессмысленно, но и опасно. Если её целью не было заставить его перегореть.       Ноги девушки, как по команде, разошлись шире, едва он взялся за края её тонкого одеяния. Будь её воля, она сейчас же погасила бы ночник. Не потому что находила неидеальным его или так уж комплексовала относительно себя, нет. Последствия пуританского воспитания вкупе с природной стыдливостью внушили ей убеждение, что темнота — лучшая спутница соития. Но, по опыту зная, что любовник будет против, Ева просто прикрыла глаза, снова и снова подставляя шею под колющуюся щетину его усов.       После того как с неё было бережно снято бельё, она инстинктивно напряглась, ожидая услышать характерный щелчок ремня. Однако вместо этого Адольф, задрав ночнушку повыше, приник губами к её животу, у самого лобка, вызвав толпу мурашек по коже.       Ева встрепенулась вопреки обещанию вести себя смирно.       — Любимый!       Смесь удивления, растерянности и величайшего смущения на залитом краской лице и тот медово-гортанный альт, каким она позвала его, заставили в предвкушении дрогнуть его мужское естество.       «Войди в меня. Возьми меня. Почувствуй мой жар и узость.» — Казалось, сигнализировал ему покрытый коротким пушком пшеничного цвета треугольник у неё между ног.       Твердо вознамерившись насколько возможно игнорировать свои потребности, он не придал этому значения, а лишь с удвоенным пылом опустился поцелуями к девичьим бёдрам — крепким и гладким, словно выточенным из розового мрамора.       — Стой. Что ты делаешь? — Ева, недавно роковая соблазнительница, а сейчас воплощение целомудрия, положила ослабевшую руку ему на плечо и несмело отодвинулась, сомкнув колени. — Я не понимаю…       Её недоумение не было притворным. Когда она упрашивала Адольфа о близости, то подразумевала классический, без изысков и, увы, почти не доставлявший ей удовольствия акт. Кроме полноты обладания любимым человеком. Но это было душевное, не физическое насыщение.       — Т-ш-ш. Ласкаю тебя. Ничего особенного, — пожал плечами он, как бы невзначай погладив манящие своей неприступностью коленки.       От волнения Ева чуть не поперхнулась воздухом. Так-таки ничего! Интересно, все мужчины без исключения такие коварные злодеи?       Она не хотела думать о других. Она хотела Адольфа и не знала, как сказать ему, что от этого «ничего особенного» она стремительно взмокла внизу, а вместе с ощущением влаги в животе появилась приятная тяжесть и — желание новых поцелуев, только ниже, ещё ниже.       — Ползи сюда, — похлопав по краю постели, Адольф встал, деловито поправил галстук.       Ева повиновалась, внутренне восхищаясь его всегдашней собранностью и спокойствием. Если бы не прерывистое дыхание, блеск в глазах и недвусмысленно выделявшийся в паху бугор, он хоть сейчас мог толкнуть пламенную речь перед многотысячной толпой. Хотя, возможно, именно таким Адольф и был на трибуне — как в спальне, лишь для неё одной?       — Приподнимись.       Сказав это, он поместил под её поясницу подушку — неизменный атрибут секса, что ещё больше сбило с толку девушку.       Теперь, когда Адольф опустился на одно колено перед кроватью, прямо напротив её сочащегося смазкой лона, продолжать сжимать ноги было по меньшей мере глупо. Поэтому она, собрав остатки храбрости, последовала его безмолвному приказу.       Разведённые в стороны дрожащие коленки оказались на уровне грудей, а сама Ева уже не пыталась отвести взгляд, встретив кривоватую ухмылку одобрения. Такой доступной и похотливой, как сейчас, она не чувствовала себя никогда прежде.       Но все её представления о правилах приличия разрушились, стоило мужчине наклониться ближе и размашисто провести языком вдоль трепещущих створок — там, где вспыхивал и с током крови разливался по телу, достигая самого сердца, первобытный огонь.       Прикосновения тёплого шершавого языка ощущались до чёртиков приятно, но вступали в разлад с её моралью — если таковая вообще могла быть у падшей женщины. Нет, она куда ни шло могла вообразить стимуляцию пенисом или пальцами. Но чтобы ртом… Господь, они ещё ни разу не заходили так далеко.       — Ты с ума сошёл, — пробормотала Ева, удивляясь тому, как до сих пор сохранила навык складывать слова в предложения.       Его глухое и протяжное «мгм-м» послало будто бы электрический импульс в раскрытую навстречу активно движущемуся языку сердцевину. А ведь она права! Сошёл с ума. Слетел с катушек. Обезумел. Адольф не мог припомнить, когда в последний раз находился в таком взвинченном во всех смыслах состоянии.       За ужином они не притронулись к алкоголю, а между тем, он был во хмелю и с каждой минутой опьянение усиливалось, обволакивая чресла и разум вязким туманом. Его кончик языка чертил петли и незамысловатые узоры меж набухших, шёлковистых, с освежающей кислинкой лепестков. От новизны и интенсивности ощущений шла кругом голова, шумело в ушах. В поисках опоры он ухватился за половинки ягодиц, пленявших его сдобной мягкостью, и стиснул почти со злобой. Моё. Пусть, пусть останутся следы.       Короткие судорожные всхлипы, так похожие на клич раненой птицы, один за другим вырывались из самого нутра Евы и наполняли комнату эхом стыда и похоти, двух стихий, разрывавших её, беззащитную, на части.       — А-ах! Больно!       Зашипев от жгучей вспышки, столь же неожиданной, сколь болезненной, она лягнула мужчину пяткой в плечо. Получилось не слишком вежливо, но что ещё она могла предпринять в такой уязвимой позе?       Видя замешательство Адольфа и очень боясь его рассердить, пояснила, превозмогая робость:       — Здесь вверху лучше не трогать. Когда я сильно завожусь, это причиняет боль.       — Прости, Эффи. Прости, моя сладкая. Я нечаянно, — зашептал он, по-щенячьи трогательно уткнувшись носом ей в живот.       На этот виноватый, призванный утешить её жест, организм Евы отреагировал по-своему. Внутренности сжались в комок желания, несмотря на неутихающую резь в клиторе.       В этот момент она почти поверила, что Адольф встанет и уйдёт. Бросит свою затею на полпути из страха провала. Ведь он столько всего отвергал в жизни, не умея принять собственное несовершенство! Но как убедить любимого, что виновата — она и только она? Почему не сумела промолчать? Зачем была недостаточно терпелива?       Однако он не двигался с места.       — Мы попробуем ещё. Не молчи, если что-то пойдёт не так. Ладно?       До сих пор его руки мёртвой хваткой держали бёдра Евы, но вот хватка ослабла, и медленные, будто ожидающие разрешения, поглаживания пришли на смену бесцеремонности.       — Не стесняйся направлять меня, как тебе подсказывает тело. Твой Ади решительно новичок в этом деле… Но я быстро учусь.       Любовники не сговариваясь рассмеялись. Удивительно, как смех мгновенно понижает градус напряжения.       — Ты… Тебе правда хочется этого?       Она хотела знать, не противно ли ему, но тогда бы вопрос прозвучал чересчур в лоб. А уклончивый ответ мог ранить её внезапно обострившееся самолюбие.       Как бы там ни было, лицо Адольфа по-прежнему находилось в опасной близости от её лона, трепетавшего, как роза на ветру, под воздействием его дыхания и шёпота.       Оба видели, как прозрачная тёплая капля, выступив наружу, рискует скатиться вниз, к заднему отверстию, пульсирующему в едином ритме с вагиной. Он подхватил росинку двумя пальцами и, не раздумывая, слизнул на глазах у девушки.       — Кто же виноват, что ты на вкус как корзинки с кремом? Фруктовые, мои любимые! Особенно удался крем…       Со второй попытки дело пошло лучше. Адольф больше не набрасывался на Еву, как варвар, а изучал миллиметр за миллиметром раскрывшийся бутон, старательно минуя жемчужинку клитора.       Вскоре он уже знал, где надавить, а где пощекотать; где нежно, почти невесомо мазнуть языком, и, наконец, на две трети погрузить его вглубь, собирая хлюпкую амброзию.       Такой подход требовал большей концентрации и искусности в исполнении, а кроме того, опасение навредить ещё некоторое время тенью нависало над всем, что Адольф с ней делал, из-за чего его собственная эрекция слегка опала.       Но результат того стоил: уже через пару минут Ева расслабилась, стала по-особому тёплой и податливой в его руках. Краснела меньше, стонала реже, но так сладко, что у него всякий раз поджимались в паху яички.       Только убедившись, что его девочка в порядке и явно наслаждается процессом, он рискнул вернуться к клитору. Не напрямую, — это было бы чистой воды безрассудство! — а через лёгкие касания поблизости, повторяя языком его овальный контур.       Тогда она впервые положила руку ему на макушку. Не из желания властвовать, а потому что боялась быть застигнутой его ласками врасплох. Суть в том, что Ева по наивности всё ещё считала происходящее прелюдией, лишь подготовкой к полноценному акту, и всеми силами держалась для Адольфа, чтобы ненароком не достичь пика без него.       Это недопустимо, так делают исключительно развратницы! Да она вообще не была уверена, что кончит. Свои оргазмы, — именно оргазмы, а не приятное подобие — Ева могла пересчитать по пальцам. И Адольф тут был совершенно не при чём.       Он подул на клитор. Сложил губы трубочкой и направил поток воздуха непосредственно на крохотный отросток, доставлявший столько хлопот партнёрше, и, может быть, поэтому такой притягательный для него; подул, как дуют на ушибленную коленку ребёнка, — с отеческой заботой и желанием помочь.       Очередной невинный эксперимент, от которого Еву выгнуло дугой на кровати, произвёл эффект электрического разряда. Так повторялось несколько раз, и она осиновым листом дрожала под ним, но не от боли. По тому, как увлажнилось и спазмировало преддверие её влагалища, Адольф понял: уже скоро. И сам чуть не застонал, теряя самообладание.       Возбуждение снова дало о себе знать, будто никуда и не исчезало. Да только тело уже было не обмануть никакими уловками и отговорками. Мучительная потребность войти в неё, нанизать на свой член и с силой двигаться, двигаться, двигаться, пока из глаз не посыплются искры и не произойдёт выброс, парализовала его. А нежный с кислинкой привкус на губах будоражил, гнал к цели.       Он сказал себе: ещё минутку, только одну минутку; на вдохе прильнул к благоухающему цветку, вырвав из блондинки новый всплеск всхлипов и скулежа, и сразу ринулся к вершине. В исступлении дразнил и тёрся о клитор щёточкой усов, пачкаясь в смазке, которая белесыми комками сбивалась под носом.       Ноздри трепетали, с жадностью втягивая её феромоны — летучие вещества без запаха, о существовании которых он не подозревал, но чьё дурманящее действие испытал на себе в полной мере, впервые оказавшись от Евы так близко и так интимно.       Его женщина, его маленькая белокурая богиня, извивалась перед ним с раздвинутыми ногами, и он, точно праведник пред вратами Эдема, на языке прикосновений возносил молитвы её чреву.       Адольф до того увлёкся, что упустил момент, когда врата сомкнулись по обе стороны от него, взяв голову и часть шеи в бережные, но цепкие тиски.       На короткий миг он даже запаниковал, чувствуя, что легко выпутаться не удастся и что доступ к кислороду в любой момент может быть перекрыт одним неосторожным сжатием бедёр, и что самое постыдное, чуть не кончил в брюки от осознания своей беспомощности. Не он, а Ева, в итоге, овладела им!       Пальцы в его волосах сжались и легонько потянули пряди вперёд, на себя. Куда-то подевав всю застенчивость, Евхен елозила по нему, захватывая преимущественно подбородок, губы и усы. Последние в особенности привлекали её оригинальностью и остротой создаваемой стимуляции, Адольф убедился в этом, через раз хватая ртом воздух и с утробным урчанием вылизывая прижатую к лицу сочную плоть.       Сколько так продолжалось — ни он, ни она не могли знать с точностью. Вместе потерялись во времени и неге, которую дарили друг другу, пока хлюпанье, причмокивание, стоны и шуршание простыни не прервал тонкий вскрик:       — Ах, Ади, милый… Я уже… Сейчас!       Она считала своим долгом предупредить любовника, хотя её многократно ускорившиеся движения говорили красноречивее слов. В этот раз она позволила себе чуточку больше, чем всегда, лишь потому, что видела его искреннюю заинтересованность. И на интуитивном уровне угадала, чего он ждёт от неё.       В его руках Ева была хрупкой фарфоровой куклой. Гадкий мальчишка, он играючи подбросил её к потолку, и она разлетелась на тысячу осколков — вот, с чем могло сравниться чувство освобождения, как благословение, осенившее Еву.       Бёдра девушки рефлекторно дрогнули, сжав и без того обездвиженную голову Адольфа, отчего он издал протестующий, но тем не менее довольный рык. Довёл-таки!       Сквозь быстро сгущавшуюся оргазменную пелену сообразив, что не так, Ева поспешно вытянула ноги вдоль тела и, более не в силах удерживаться на локтях, рухнула на постель.       Всего пара толчков в ладонь отделяла мужчину от того блаженного небытия, в котором по его милости пребывала она. Рука невольно потянулась к ширинке, но замерла в воздухе при взгляде на её открытую, припухшую и блестящую от соков щёлку. Этой всегда будет мало.       Хотя она редко проявляла себя, Адольф чувствовал, что Ева от природы намного темпераментнее, чем хочет казаться. Что, если попытаться выбить из неё ещё один оргазм? Он мысленно поспорил с собой, что заставит Еву кончить снова, при помощи только пальцев, которые мягко и без всякого сопротивления заскользили внутри.       — М-м-мгх, — вяло протянула она, как человек, разбуженный от глубокого сна.       По тому недоумённому выражению, с каким фройляйн Браун уставилась на него, приподнявшись, было очевидно, что продолжение стало для неё сюрпризом. Волнообразные сокращения влагалищных мышц вокруг указательного и среднего пальцев участились, едва к ним добавился безымянный. Её тело отзывалось раньше, чем мозг успевал регистрировать ласки Адольфа. И удивление в глазах вскоре сменилось обидой.       Ева не отрываясь следила за ним с нежным, почти материнским упрёком, как бывало всегда, когда он заботился о ней в ущерб себе. Так она полагала.       — О боже, Ади, прекрати. Я всё равно не смогу… А-ах… дважды, ‐ скороговоркой залепетала блондинка, в середине сорвавшись на стон, полностью опровергавший сказанное.       Адольф с досадой поморщился, ощутив, как от долгого нахождения в одной позе у него онемело колено. Любое проявление физической слабости он с некоторых пор был склонен списывать на возраст, так что удовлетворение молодой любовницы уже было делом чести, а не прихотью.       От него также не укрылось, что Ева порядком вспотела и, наверняка, утомилась держать тело на весу, поэтому он встал, помог ей скинуть через голову ночнушку, жестом велел подвинуться, улёгся как был — в наглухо застёгнутом костюме и ботинках — на кровать, и скомандовал:       — Ноги на плечи. Живо.       Она покорно скрестила лодыжки на его спине, и в качестве награды за послушание Адольф поцеловал её левое бедро с внутренней стороны. Пальцы с ритмичностью маятника продолжали свою работу, раскачивая утопающую на волнах страсти — чем дальше, тем больше рискуя поглотить её с головой.       — Ну конечно, сможешь, Эффи. Ты будешь кончать и дважды, и трижды, и всю ночь, если я прикажу.       Многозначительный взгляд глаза в глаза. Даже если Ева и хотела, не осмелилась возразить ему. По количеству влаги, стекавшей сначала на ладонь, а затем ниже по запястью, он сделал вывод, что разговорчики в подобном ключе ей по душе, и без лишней скромности говорил дальше:       — Ты была создана, чтобы кончать для меня, кончать вместе со мной.       Поддавшись какому-то абсолютно безумному импульсу, с жаром поцеловал лобок и прошептал:       — У тебя такая красивая… и такая аккуратная, узенькая, чувствительная девочка… Я так давно мечтал снова прикоснуться к тебе!       Если бы бесстыдство передавалось воздушно-капельным путём, как грипп или ветрянка, Ева подумала бы, что заразилась им от него. Девушка не узнавала себя, когда отвечала таким же задыхающимся от желания шёпотом:       — Она вся твоя и всегда была твоей, как и я сама. Прошу, Адольф…       О чём она на самом деле просила его, было загадкой даже для неё. Остаться на ночь? Не покупать много цветов, потому что это глупая трата, и ей не нравится смотреть, как они медленно умирают у неё на столе? Выполнить, наконец, обещание познакомиться с её родителями? Может, тогда Фриц Браун хоть ненадолго смягчится к ней?       Подушечка большого пальца легла на клитор, не растирая, не дразня, а лишь давая тепло и безопасность, необходимые для финального аккорда. Это прикосновение — его послание к ней гласило: «Кончай для меня. Дыши для меня. Люби меня. Всегда».

***

      Пробовать себя на вкус было странно. И немножко стыдно. И весело! Она засмеялась. Впервые после больницы колокольчиковый смех Евы зазвенел у него над ухом. Он не мог не улыбнуться в ответ и снова поцеловал её, согретый изнутри этими звуками, словно солнечными лучами.       Они лежали, держась за руки, и молчали. Пять, десять минут, полчаса — не всё ли равно, если единственный риск сейчас — быть застуканными её младшей сестрой?       — Гретль уже не ребёнок! Она прекрасно понимает, с какой целью ты меня навещаешь! — Скептически хмыкнула Ева, когда ему вдруг почудились шаги на лестнице и он не замедлил поделиться с ней опасениями.       Адольф, как обычно, скрывал свою тревожность за маской самоуверенности:       — О, просвети меня, милая фройляйн.       Она задумчиво прикусила губу.       — Ну-у… Тебе нравится смотреть на меня обнажённую. И не только смотреть, но и трогать. И вытворять со мной разные непотребства… Это вдохновляет тебя на новые подвиги в политике. Правда же, вдохновляет?       Он любя ущипнул девушку за щёку.       — Моя глупышка Эффи…       Её робкая улыбка стала шире, обнажив жемчужный ряд зубов.       — Тебе нужно умыться. А мне одеться. Может, ты и прав, что никогда не раздеваешься полностью? Меньше возни.       С этими словами она вспорхнула с постели, напоследок сверкнув перед ним своими заласканными прелестями. Он открыл и снова закрыл рот, понимая, что при всём желании не сможет остаться с ночёвкой. Но к постели Евы его тянуло как магнитом.       — Это было очень больно?       Адольф был мастером неожиданных вопросов. Хотя почему неожиданных? Все, кто знал её, рано или поздно, прямо или намёками, — что сердило ещё больше! — интересовались подробностями той ночи. И её любовник — не исключение.       Она шагнула в тень, прежде чем произнести заранее выученные слова:       — Не знаю. Не помню. В такие моменты сознание отключается. Герр Шмидт говорит, у меня случился аффект…       Ознакомившись с врачебным заключением, Ева узнала о себе много нового и теперь спешила поразить Адольфа своей эрудированностью — пусть не считает её такой уж простушкой! В некоторой степени ей это удалось. Но не совсем так, как она рассчитывала.       — Поди сюда.       Интонация между просьбой и приказом у Гитлера была почти неуловимой. Ева не решилась спросить, зачем, только на мгновение помедлила, якобы чтобы взять из шкафа свежую сорочку.       — Дай насмотреться на тебя вдоволь.       Его голос звучал глуше и мягче, когда она приблизилась, — и заодно пресёк малейшую попытку прикрыться, спрятать под тканью синюшно-багровый рубец от пули.       Безропотно — ни дать ни взять рабыня на невольничьем рынке — и испуганно, будто оленёнок, угодивший в ловушку, Ева стояла в шаге от него, потупив глаза.       « Я виновата. Я так виновата, Адольф! Я требовала слишком многого и сразу, забывая о тебе, забывая о нас. Я ставила свои мелочные развлечения выше твоего спокойствия. Так глупо и самонадеянно! То, что случилось со мной потом, плачевная закономерность. Не ты, любимый, а я сама приговорила себя — и поделом.»       Не говоря ни слова, он приглашающе протянул к ней руки, и она с бьющимся сердцем вложила в них свои, по-прежнему не поднимая глаз. Так, почти не дыша и не размыкая рук, они вели безмолвный диалог-исповедь, в котором отчаянно нуждались их души.       «Ева! Бедная моя красавица. Ты столько испытала не по годам! Чувствуешь? Твоя рука ещё хранит холод металла. Я ранил тебя много раз, не замечая, что истекаю кровью сам. Никогда не забуду тот день, когда мне по ошибке сказали, что ты умерла. Глупец, какой я глупец! Мне потребовалось похоронить тебя в своём сердце, чтобы оценить твою истинную значимость для меня. Не пойму одного: как в таком хрупком молоденьком создании умещается столько храбрости, сил и всепрощающей любви? Если бы мы могли начать заново, любимая…»       «Начать заново! Я вижу и чувствую твою готовность. Каждая клеточка моего тела требует сказать да. Мне хочется кричать на весь мир от счастья, что я жива и что принадлежу тебе, как раньше! Но прежде чем ты и я снова станем нами, мне нужно знать наверняка, чем продиктована такая щедрость. Что движет тобой, Адольф? Любовь или память о нашей любви? А может, тебе меня попросту жалко? Так вот, последнее, чего я хочу, это жалости к себе!»       «Ты огорчаешь меня, Ева, и, признаюсь, немного пугаешь. Сейчас, когда ты наконец-то посмотрела на меня… Я весь обледенел. Я никогда не видел у тебя таких… таких потусторонних глаз! Скажи, что мне сделать? Чем помочь? Приказывай, моя владычица! Ты действительно переменилась за эти месяцы, но от этого меня влечёт к тебе ещё сильнее. Близость к смерти раскрыла в моей Эффи новые, неведомые грани. Нехорошо так думать, однако как же ты похорошела, чуть не умерев!»       «Я вижу, как ты смотришь с восхищением. И кажется, скулы твои розовеют. Это не жалость, нет. Ты гордишься мной, любимый! Неужели я дождалась такого дня? Медленно, чтобы мне не упустить ни одного мгновения, ты подносишь мои руки к губам и поочередно целуешь — так же страстно, как недавно целовал меня внизу. Два сердца сразу пульсируют во мне от одного воспоминания. Я живая!»       «Ты улыбаешься мне — как славно! Ты улыбаешься, и — будто камень с души. Твоя улыбка, Эффи, улыбка истинной женщины, это не совсем да и не совсем нет. Но в ней обещание ответа.»

Northern Valkyrie ©2025