Как прежде

Часы в гостиной лениво отбивали полночь. Спальня была залита бледным светом луны, пробивавшимся сквозь кружево занавесок, и все в этом свете казалось тонким, почти прозрачным, как полузабытое воспоминание. Оминис лежал на спине, скрестив пальцы на груди и бездумно считая удары. Прохладный воздух приятно холодил горячую кожу. Но сон к нему не приходил. Уже вторую ночь подряд. В голове, как затертая пластинка, снова и снова звучал текст одного и того же письма. Он ощущал шершавую текстуру пергамента, будто держал его в руках. Чернила в его воображении были густыми, тягучими, как ссохшаяся кровь. Он нашел его случайно, как будто что-то незримое повело его туда - к гобелену в гостиной, за которым пальцы нащупали неровность в стене. Это был тайник, а внутри - всего лишь один смятый конверт. Оминис не знал, что это принадлежало ей - иначе никогда бы не стал читать. Но когда начал, остановить себя уже не смог. Его палочка подсвечивала буквы, каждая из которых отпечатывалась в голове, словно смертный приговор: "Если ты прочтешь это - значит, я все еще надеюсь. Позволь хотя бы еще один раз увидеть тебя. Я не прошу прощения, не прошу пощады. Только взгляда. С.” Он сложил послание аккуратно, с почти религиозной осторожностью, и вернул в тайник. И не сказал ни слова. Ни в тот же вечер, ни утром. Ни ей, ни себе. Себастьян Сэллоу - некогда друг, почти брат, а теперь имя, которое хотелось выжечь из памяти. Беглый узник, Темный маг, преступник, чье место - в тени стен Азкабана, откуда он, к несчастью, сумел вырваться. И вот теперь он писал ей - дерзко, страстно, словно имел на это право. Его жене, которую он спас от тюрьмы, защитив своим именем. А может, просто вырвал у нее право выбирать, с кем делить свою клетку. Он вздохнул и повернулся на бок. Она лежала к нему спиной, в той же самой постели, но одновременно ощущалась далекой, как никогда. Ее дыхание было неровным, поза - напряженной. Оминис знал, что она тоже не сомкнула глаз. - Почему не спишь? - тихо спросила она, так и не поворачиваясь к нему и уставившись в стену перед собой. - Тяжелый день, - неопределенно пробормотал он, подвигаясь ближе и заключая ее в крепкие объятия. Не любви, а, скорее, тихого отчаяния. Он зарылся носом в ее волосы, пытаясь отыскать в этом хотя бы долю былого комфорта и спокойствия. Он ждал, что она расскажет ему о письме. Что они вместе посмеются над ним и выбросят в камин. Но она предательски молчала. Оминис сделал глубокий вдох около ее уха, но теплого, нежного аромата ее кожи не ощутил. Вместо этого - удушающий, землистый запах опиумного дыма. Тихое доказательство двойной жизни. - Значит, ты уже встретилась с ним… - он пробормотал, шумно дыша ей в шею. - С кем? - Ты прекрасно знаешь, о ком я. Его голос был холоден и резок. Она не ответила, что послужило беззвучным подтверждением его слов. Оминис провел рукой по ее талии - под пальцами струился тонкий шелк, мягкий и прохладный, как дыхание давно ушедшего прошлого. Эта рубашка когда-то принадлежала ему - в те ранние, еще не отравленные временем дни. Но она так часто забирала ее - упрямо, без просьбы, как и все, что касалось его - что ему оставалось лишь уступить. Отдать. Как отдал и свое сердце - без борьбы, без остатка. И теперь знал: она вскоре растопчет его. Бессовестно. Жестоко. Не дрогнув. Под тканью он узнавал каждый изгиб, каждую впадинку и неровность ее кожи, которые за семь лет брака выучил наизусть. Он любил ее - так сильно, как только мог один обычный человек любить другого. Но, по всей видимости, этого было недостаточно. Он не мог смириться с мыслью, что она больше не принадлежала ему. Желание обладать ею - всецело, абсолютно - было сильнее, чем когда-либо. Его касания - поначалу невесомые и осторожные, быстро становились агрессивно болезненными. С долей жестокого удовольствия он заметил, что она дрожала в его руках. Словно от угрозы. Еще два дня назад это оскорбило бы его, но сейчас он именно этого и хотел. Если ей так нравилась опасность, она получит ее. Сполна. Она слабо попыталась отстраниться, но его пальцы уже скользнули по изгибу ее груди - без нежности, будто по праву. Он знал, какие прикосновения когда-то нравились ей, и теперь повторял их… только грубее, настойчивей, словно проверяя на прочность. Ее дыхание стало неровным, рваным, беспорядочным. Но она больше не отталкивала - просто замерла, как будто не видела смысла сопротивляться. Послушно сдаваясь ему на милость, глухо и безнадежно, она покорно принимала свою участь. Он мог бы назвать ее хорошей девочкой. Но она этого не заслуживала. Ее одежда стала невыносимым препятствием, будто ткань нарочно вставала между ним и реальностью. Оминис потянулся к пуговицам, но тонкая работа показалась ему невыносимо медленной. В следующую секунду что-то сорвалось внутри - и с почти пугающей легкостью он рывком разорвал рубашку, точно срывал с нее это наряженное молчание. Пуговицы, отлетая, застучали по каменному полу, прокатились эхом по стенам и затихли в углах, подчеркивая, насколько чужой, опустевшей казалась теперь их спальня. Как заброшенное подземелье, где осталась лишь тень прежней близости. - Твои руки, - требовательно прошептал ей Оминис, и она протянула ему свои ладони, все еще не рискуя повернуться лицом к лицу. Используя все ту же рубашку вместо веревки, он туго связал ее запястья за спиной. Ткань впилась в кожу, не оставляя ни капли простора. Она замерла, без звука, хотя это наверняка было больно - слишком плотно, слишком реально. Как будто все происходящее вдруг стало частью чего-то необратимого. Закрепляя узел, Оминис медленно скользил губами вдоль ее позвоночника - но не с той ласковой бережностью, что была раньше. В его прикосновениях теперь звучала требовательность, почти жадность. Властная, жгучая. Под губами он ощущал, как кожа на ее лопатках покрывалась мурашками. Он знал: она боялась его. И это странное, темное знание отзывалось внутри глухим, пугающе сладким удовлетворением, каким он прежде не позволял себе наслаждаться. Его тонкие длинные пальцы сомкнулись на ее шее. Она жадно хватала ртом воздух, но все еще покорно трепетала в его руках - беззащитная, обнаженная, отдающаяся его воле. - Выгни спину, дорогая, - он почти пропел это ей на ухо, не послабляя хватки на ее горле. - Так, как ты делала для него. Ее дыхание участилось, но она послушно сделала то, что было сказано. - Какая ты влажная, - он заметил с ноткой презрения, проникая в нее двумя пальцами сразу. - Жаль только, что не из-за меня. Она сжималась вокруг его пальцев так тесно, так неистово, что терпеть дальше становилось невозможным. Удерживая ее в податливой, удобной для себя позе, он вошел резко, без предупреждения. Ее тело выгнулось навстречу - будто само, без воли, с отчаянием и жаром, которых прежде в ней не было. Сколько он себя помнил, ей всегда было тяжело с ним - проникновение не приносило ей наслаждения. Никогда. А теперь… она будто вбирала его в себя, жадно, медленно, словно искала спасения в каждом дюйме. И все потому, что она представляла другого на его месте. Эта мысль хлестнула его сознание мерзкой правдивостью, словно плеть. В этот же миг, с ее губ сорвался низкий, хриплый вскрик. - Стонешь, как дешевая шлюха, - процедил он, закрывая ей рот рукой. - Зря я столько лет пытался сделать из тебя приличную леди. Грубость помогла, но ненадолго. Разозленный, Оминис грубо подхватил ее и поставил на колени. Ее руки так и оставались связанными, поэтому она глухо уткнулась носом в подушку, пока он продолжал двигаться в ней так, как ему хотелось. Он слишком долго пытался угодить ей, и это никогда не ценилось. Теперь ему было наплевать. Он накрутил ее волосы на кулак и потянул вверх, приподнимая ее голову выше. - Ты моя, - угрожающее прошептал он ей на ухо, - навсегда моя, понятно? Она сдавленно закивала. Ее глаза были закрыты, но по щекам бежали дорожки слез. - Я вырву воспоминания о нем из твоей головы, - он сжимал ее больно, угрожающе, отчеканивая каждое слово, - одно за одним, медленно и долго… Если понадобится. Он отпустил ее волосы и позволил безжизненно рухнуть обратно на простыни. У них впереди была еще вся ночь. И он только начал. *** Утром он проснулся один. Простыня рядом была холодной, как будто ее и не касались. В памяти вспыхнуло - обрывками, рваными тенями - то, что случилось ночью. Волна осознания накрыла мгновенно - вязкой, удушающей жутью. Это был не он. Не мог быть. Он не поверил бы, если бы не знал, что все именно так и было. Он опустил босые ступни на пол - и тут же почувствовал под ногами рассыпанные пуговицы, те самые, что накануне ночью он небрежно с нее срывал. Набрасывая халат, Оминис схватил палочку и поспешил вниз, на кухню. В нос ударил теплый, почти домашний аромат - крепкий чай, карамель. Она была здесь. Стояла у плиты и готовила завтрак, как ни в чем не бывало. Он замер на пороге, не решаясь подойти ближе. - Прости, - выдохнул он, одними губами. - Я не знаю, что… что со мной было. Она обернулась, вздрогнув. Его магическое зрение ясно уловило выражение на ее лице - искреннее недоумение. - О чем ты, милый? - ее голос был мягким, почти ласковым. Это сбивало с толку. Она подошла ближе, шаг за шагом, без страха, с каким-то неуместным доверием. - О нашем "вчера", - Оминис сжал кулаки. Дыхание сбилось, грудь сдавило. Что-то было не так. Совсем не так. - Дай подумать… - она прищурилась, как будто играючи. - Я точно помню одну вещь со вчера: как гордо ты сказал “да”. Как держал мою руку в своей. И знаешь… я никогда не чувствовала себя такой счастливой. Он знал эти слова. Слишком хорошо. Она сказала их ему в утро после свадьбы. Зачем она повторяет их сейчас? Чтобы мучить? Или…? Она обняла его - онемевшего, неподвижного - и мягко коснулась его губ своими. Это было странно, нежно… и совсем не похоже на то, что происходило ночью, когда между ними так и не случилось ни одного поцелуя. Под его пальцами снова смялся тонкий, знакомый до боли шелк - его старая рубашка. Она опять ее надела. Но почему-то ткань вновь была целой, и все пуговицы оставались на своих местах. Он с сомнением провел рукой по ее волосам - и остановился. Они были короче. Намного. Точно такие, как в день их свадьбы. По позвоночнику пробежал ледяной ток. Он мягко, почти машинально отстранил ее и направился в гостиную. Медленно. Не закрывая за собой дверь. Ему нужно было убедиться, что он не сходил с ума. Оминис приблизился к гобелену. Сердце колотилось в груди, в ушах шумело, тело дрожало. Он откинул ткань и прижался ладонью к каменной стене. Там, где должна была быть неровность, открывающая тайник. Где было письмо. Но он ничего не нашел. Под пальцами скользил шершавый, равнодушный камень. Как будто она никогда ничего не прятала. Как будто все было сном. Или бредом. Он провел рукой по стене, в панике царапая ногтями швы между камнями. Боль в теле разрасталась, но он не останавливался. - Нет… - прошептал он. - Это невозможно. Он обернулся и бросился обратно на кухню. Но та была холодной и пустой. Ни звука. Ни запаха чая. Ни следа ее присутствия. Только тишина. Он блуждал пальцами по столу, где минуту назад стояла ее чашка, но обнаруживал только ряды пустых стеклянных флаконов, беспорядочно разбросанных по гладкой столешнице. Оминис стоял, как парализованный. Мир сжимался вокруг его шеи, словно удавка. В воздухе не было жизни. Тьма - его привычный спутник - вдруг стала чужой. Не уютной, не мягкой, как раньше, а жесткой, скрежещущей. Она скреблась по коже, вползала в уши, оставляя за собой звенящую пустоту. Спальня казалась последним пристанищем реальности. Он взлетел по лестнице - быстро, отрывисто. Но там тоже не было ни души. Почувствовав режущую боль в ногах, Оминис понял, что все это время ступал не по оторванным пуговицам, а по битому стеклу. Оно было везде - на полу, на тумбе у кровати, даже на подоконнике. Он безжизненно съехал на пол. Ступни саднило. Сердце стучало без всякого ритма, отдаваясь гулом в ушах. Холод пробирал до костей, но он не мог встать. Каждая мышца тянулась болью, будто его пытали уже несколько дней. Пальцы судорожно сжимались в воздухе - будто искали ее руку. Он произнес ее имя - но вышел только слабый хрип. - Зачем ты зовешь меня? - ее голос в голове гудел, как тяжелый звон. - Ты же знаешь, что я больше никогда не приду. Он застонал, судорожно схватившись за живот. Действие морфия ушло - и вместе с ним улетела теплая иллюзия, где она была рядом, и все еще любила его. Теперь осталась только плоть, пропитанная болью и страхом, и воспоминания, от которых было невозможно убежать. Ее больше не было. Уже давно. Ему оставалось только воскрешать ее каждый день в своем больном сознании. В своем личном аду. Вот он, настоящий Оминис Гонт. Монстр и чудовище. Страшный и жестокий, как и предписывало его мрачное наследие. Он горько улыбнулся этой мысли. Боль нарастала и пульсировала во всем - в голове, в груди, в конечностях. Его мутило. Из последних сил, он приподнялся. Сев на край кровати, Оминис начал перебирать пальцами содержимое ящика у изголовья. И удача улыбнулась ему - среди десятков пустых пузырьков он нашел один, полный до краев. На этикетке аккуратным почерком было выведено: Morphinum Hydrochloricum. Нервно срывая печать с крышки, он поднял левый рукав. Его кожа была пурпурно-фиолетовой от постоянных инъекций, но это давно уже его не останавливало. Еще одна доза - и она вновь придет к нему. Все забудется, и снова станет, как прежде. Он нащупал в ящике футляр с шприцем, ощущая знакомую тяжесть в ладони. С легким щелчком, застежка открылась, обнажая стеклянный цилиндр - его личную драгоценность. Руки дрожали, но движения были отточены - все происходило по заученному сценарию. Он наполнил шприц, выпустил пузырьки воздуха, согрел иглу над пламенем и ввел под кожу. Надавливая на поршень, он ощущал легкое жжение. Предвестник сладкого забытья. Он чувствовал, как спасительная жидкость распространялась по венам, принося облегчение. Боль отступала, а с ней и отчаяние реальности. Оминис откинулся на спину. Темнота снова приобретала четкость. Тишина стала вязкой. Мысли угасали одна за другой, как свечи в храме. Где-то далеко остался мир - со страхом, утратой, безысходностью. Здесь - только тепло, ясность и ни малейшей боли. Он слышал, как часы в гостиной вновь начали отбивать полночь. Почему опять это время? Почему он без конца возвращается в эту ночь? Оминис знал - как только он закроет глаза, то она снова будет здесь, в этой проклятой постели. Может быть, в этот раз она признается прямо? Или, может быть, он наконец-то сможет простить ее? Все равно. В этой реальности, она все еще была рядом. Теплая и живая. И принадлежала ему. Пусть даже в каком-то больном, извращенном значении этих слов. Веки тяжелели, и Оминис медленно отдавался нахлынувшей волне эйфории. Сознание постепенно выскальзывало из пальцев. Последним, что он ощутил, было удивительное чувство: будто кто-то обнял его - мягко, почти нежно - и утянул вглубь. Если ему повезет, следующее утро никогда больше не наступит. Он сможет навсегда остаться с ней. И, на этот раз, сделать все по-другому.