Знаешь сказку про русалку?

— Хвани! — голос молодой женщины, тревожный и звонкий, раздался среди грохота прибоя, будто сама буря вложила в её уста это простое слово. Она резко шагнула вперёд, хватая сына за худенькую руку, натянутую, как тетива, от желания вырваться, прикоснуться к набегающей волне, ощутить её ледяное дыхание на пальцах. Пальцы мальчика дрожали, не от страха, а от восторга, от какого-то наивного трепета перед необъятной стихией. Шторм подступал. Небо над морем темнело не по минутам — по секундам, как будто само солнце решило закрыть лицо, не желая быть свидетелем предстоящего. Волны, одна за другой, срывались с горизонта, разрастаясь в нечто пугающее — будто великаны, рвущиеся на берег, чтобы заявить о своём праве властвовать над этим миром. — Мам, а рыбкам не страшно? — тихо спросил мальчик, почти шёпотом, так, будто боялся потревожить чью-то древнюю морскую тайну. Его тёмные, почти угольно-чёрные глаза не отрывались от бушующего горизонта, где, казалось, сама природа впала в истерику. — Море такое опасное... Я могу как-то им помочь? Женщина остановилась, не сразу отвечая. Она, всё ещё держась за руку сына, медленно присела рядом, на мокрый, холодный песок, не заботясь о том, как его острые крупицы впиваются в колени. Она обняла его за плечи, прижав к себе с той нежностью, в которой смешались и забота, и тайная тревога, и некое древнее знание, передающееся лишь шёпотом в полумраке. — Им не страшно, — произнесла она, глядя вдаль, туда, где небо и море давно уже перестали различаться. — Это для них как проливной дождь для нас. Мы прячемся по домам, пережидаем, а потом выходим снова, когда небо улыбается. Только вот... — она повернулась к сыну, глядя прямо в его лицо, — главное запомни одно правило: морские существа умирают на берегу. Он моргнул, как будто не до конца понял, как будто слова её прозвучали на другом языке — древнем, странном, пугающем. Но улыбнулся. Неловко, почти извиняюще. Потому что он всё ещё хотел коснуться воды, всё ещё тянулся, всеми фибрами души, к пенной кромке, словно кто-то в морской бездне звал его, ласково, терпеливо, обещая сказку. — Знаешь сказку про русалку? — спросила мать, будто невзначай, но голос её потемнел, стал ниже, глубже, и даже ветер, казалось, замер, чтобы услышать ответ. Мальчик кивнул. Медленно. Его пальцы, цеплявшиеся за её ладонь, сжались сильнее, будто в воде он увидел нечто большее, чем просто волны и брызги. Он уже не чувствовал холода. Он чувствовал зов. — Никогда не позволяй русалке влюбиться в тебя, — произнесла она, глядя куда-то в сторону, будто её глаза уже видели не берег, а далёкий подводный город, где поют те, чьё пение сводит с ума. Её губы изогнулись в слабой улыбке, но в этой улыбке был привкус соли и чего-то неотвратимого, как будто она уже знала, что однажды этот разговор станет пророчеством. Мальчик снова посмотрел на воду. Волна лизнула песок у его босых ног, отступила, оставив мокрый след, похожий на поцелуй. Вдалеке, на самой границе видимого, на грани фантазии и реальности, что-то мелькнуло. Хвост. Или, может быть, просто тень. Или всё-таки кто-то действительно смотрел на него из глубин. И в ту же секунду, пока гром на небе напоминал раскат смеха разгневанного бога, женщина поднялась, вновь взяла сына за руку, уже крепче, решительнее, и, не оборачиваясь, повела его прочь от берега. Она знала: если он ещё хоть раз посмотрит назад, он уже никогда не уйдёт.

Шестнадцать лет спустя.

Хенджин, как и отец, оказался пленником моря, и, подобно заклятию, добровольно подчинился зову солёных просторов, которые будоражили его кровь с тех пор, как он впервые ступил на деревянную палубу, ещё ребёнком, босоногим и с глазами, полными восторга. Хван старший — упрямый, суровый, с грубоватым чувством юмора и загрубевшими руками — вёл своего сына по пути, вымощенному солью, ветром и риском. Он не говорил много, но каждое молчаливое кивком одобрение значило для Хенджина больше, чем любые слова. И вот сейчас, спустя годы, море снова принимало его в свои объятия, словно старого друга, с которым у них была давняя и опасная дружба. Каждый раз, ступая на палубу, Хенджин чувствовал, как сердце начинает биться быстрее, а внутри просыпается то самое чувство — будто всё происходит впервые. Первый рывок корабля, скрип деревянных досок под ногами, отрыв якоря от морского дна — все эти звуки и ощущения стали его личной музыкой, гимном свободы и опасности. Соленый ветер, словно дерзкий любовник, небрежно касался щёк, обветренных, обгоревших, шершавых от солнца и соли. Он щипал за лицо, дёргал за волосы, забирался за ворот рубашки — и всё это казалось родным. Морем. Первым разом. Хотя на самом деле «первый раз» был давно — десять лет назад, когда отец впервые взял его на борт в роли помощника. Или, скорее, в роли балласта, которому постоянно приказывали «Хенджин, не мешайся под ногами!» — но и этого было достаточно. Потому что он видел. Потому что он чувствовал. Потому что он дышал морем. Корабль, длинный, как шрам на спине старого воина, остановился, глухо застонав, когда его брюхо плотно легло на волну. Команда, усталая, но слаженная, скрылась в каюте — они собирались провести координацию с соседним судном, переглянуться планами, выпить по глотку за удачу, за ночь без штормов. А Хенджина оставили за главного. Это был неофициальный, но важный жест — проверка сети на новом месте, предварительная, как разведка перед боем. Поднять, посмотреть, опустить снова. Вроде бы просто. Вроде бы рутинно. Вроде бы... обыденно. Он натянул перчатки, уже потертые, с тёмными пятнами на ладонях, нажал на пару кнопок, и лебёдка загудела. Канат начал натягиваться, скрипя от натуги, а сеть, тяжёлая и влажная, начала медленно подниматься из чёрной, как нефть, воды. Всё было, как обычно. До тех пор, пока его взгляд не зацепился за нечто. Сначала — просто блеск. Что-то скользкое, блестящее, вытянутое. Возможно, рыба. Возможно, что-то крупное — тунец, меч-рыба, чёрт, хоть бы кальмар! Любая редкая добыча была бы праздником. Но нет, нет... Это не рыба. Хвост. Длинный. Мерцающий чешуёй, которая отражала закат так, как стекло отражает пламя свечи. Он поймал себя на том, что затаил дыхание. Что сердце вдруг заколотилось так сильно, будто кто-то начал стучать изнутри молотком по рёбрам. Чем выше поднималась сеть, тем сильнее крепла уверенность в том, что улов сегодня — нечто из другого мира. Существо в сетях было слишком человеческим, чтобы быть рыбой, и слишком чуждым, чтобы быть человеком. Тело — стройное, гибкое, покрытое синевато-зелёной кожей, с отблеском лунного света, будто на его поверхности растекалась морская гладь. Руки — тонкие, но сильные, пальцы цеплялись за нити сети с такой яростью, как будто оно — он — боролся не за жизнь, а за свою тайну. Хенджин автоматически прикрыл рот ладонью, пытаясь сдержать крик. Он не мог закричать. Ни слова. Ни звука. Он боялся, что если скажет хоть что-то, всё исчезнет, рассыплется, окажется бредом, наваждением, галлюцинацией, вызванной недосыпом и солёной водой, затёкшей в уши. Сеть, скрипя, коснулась палубы и раскрылась. Существо, оказавшись на тёплых досках, вяло приподнялось на локтях, и, прежде чем Хенджин успел сделать хоть шаг вперёд, оно зашипело. Это был не просто шипение — это было предупреждение, предупреждение хищника, оказавшегося в ловушке, но не утратившего силы. Глаза — два бездонных озера, в которых плескалась безумная смесь страха, ярости и... любопытства. И Хенджин замер. Не потому что боялся. А потому что не мог пошевелиться. Потому что то, что лежало перед ним, было воплощением всех тех сказок, которые когда-то рассказывала ему мать. Тех сказок, которые он давно выбросил из головы, сменив их на сводки погодных условий, расчёты маршрутов и практические знания о рыбе. И всё же... оно лежало здесь. На палубе. Реальное. Дышащее. Живое. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Секунды? Вечность? Но корабль раскачивался на волнах, ветер продолжал щипать его за лицо, и вдалеке слышались крики команды, возвращающейся на палубу. А он стоял. И смотрел. И впервые в жизни не чувствовал себя частью моря. Он чувствовал себя чужим. Он чувствовал, что смотрит на кого-то, кто знает о глубине больше, чем все рыбаки вместе взятые. И этот кто-то был здесь. В его сети. И самое страшное — Хенджин уже чувствовал, как внутри него, тихо и незаметно, начинает прорастать что-то запретное. Что-то, о чём мать велела ему никогда не забывать. «Никогда не позволяй русалке влюбиться в тебя». — Прости… — выдохнул Хенджин, хрипло, будто воздух в лёгких застыл солёной массой, сковал голос, исказил его, превратил в жалобное поскуливание, как у раненого зверя, — прости меня, пожалуйста… Пальцы его дрожали, не слушались, словно сами отказывались прикасаться к металлическим кнопкам пульта, который управлял судьбами — сегодня не рыбы, а живого существа, чей облик разрушал все законы реальности, натянутые, как старый парус, готовый порваться от малейшего порыва ветра. Он лихорадочно, почти на ощупь, начал вбивать команду обратной загрузки — простое, выученное до автоматизма движение. Однако сейчас оно превращалось в пытку: в голове стоял гул, будто в черепе кто-то запустил громкоговоритель, крича в него миллионы несвязных мыслей, каждая из которых требовала своего — убежать, помочь, заорать, расплакаться, прикоснуться, отпустить. Механизм наконец ожил, словно прочувствовал тревогу своего оператора. Глухо заскрипели валы, натянулся трос, и сеть, с жалобным посвистом соскальзывая с зацепов, вновь начала опускаться к воде. Русал, чьи движения до этого были рваными, полными дикого ужаса, резко замер, не отводя глаз от парня. В его взгляде плескался животный страх — глубокий, обжигающий, такой же древний, как само море, и отчаяние от бессилия: он был пойман, вытащен, выброшен в мир, к которому он не принадлежал. Пальцы с длинными, почти полупрозрачными перепонками сжимали нити сети, как будто это были перила спасения, удерживающие на краю. Он не знал, что будет дальше, но, когда почувствовал, как его тело медленно скользит обратно к родной стихии, напряжение в нём ослабло. Он перестал дёргаться. Перестал шипеть. Его грудная клетка только тяжело вздымалась, и казалось, он даже прикрыл глаза — не от доверия, но от бесконечной усталости. Сеть опустилась. Вода поглотила силуэт. Мгновенно. Будто сама стихия, сама мать-море, распахнула объятия и утащила дитя обратно в своё темное сердце. Хенджин стоял посреди палубы. Один. Угрюмые доски под ногами будто дышали. Где-то наверху вороной чайкой прошёлся ветер. В ушах стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь глухим треском механизмов. Он не мог двинуться. Он не мог думать. Он просто смотрел на свои руки — ладони, замершие перед собой, будто они всё ещё удерживали то, чего никогда не касались. Прошёл час. Потом второй. Хенджин продолжал сидеть, уткнувшись взглядом в палубу, на которой теперь уже не осталось ни единого следа таинственного гостя. Моряки, вернувшиеся на верхнюю палубу, кивали ему, проходя мимо, переговаривались между собой, кто-то хлопнул его по плечу, спросил, всё ли в порядке, но Хенджин не слышал. Или делал вид. Он молчал. Ни звука. Только жёсткие, беспощадные картинки вспыхивали у него перед глазами снова и снова, как кадры киноленты, которую кто-то крутил в голове без его разрешения. Он идеально помнил каждый изгиб лица, каждую чешуйку на хвосте, каждый мерцающий перелив, словно ткань из морского света. Помнил, как на солнце кожа русала, слишком бледная, почти мраморная, сверкала синим, будто в ней были вплавлены осколки льда. Помнил эти бездонные, светло-карие глаза — с оттенком золота, меда, песка на закате, и в то же время — с глубиной, в которой плескались тайны древних эпох. Он закрыл лицо руками, пытаясь выдохнуть, но воздух не желал выходить. Грудь сдавила паника, не от страха — от осознания. Это было. Это не выдумка. Это не галлюцинация. Он видел его. Он поймал его. Он отпустил его. Но почему сердце всё ещё болит так, словно не отпустил? Позади раздавался гул команды, смех, шутки, звон бутылок и всплеск воды. Жизнь, обычная, земная, продолжалась, как ни в чём не бывало. А где-то там, под килем судна, в глубине, которую не измеришь линейкой и не засечёшь прибором, снова плавал он. Русал. Существо, которое не должно было существовать. И которое теперь навсегда врезалось в сердце Хенджина — не как улов, не как случайность, а как… начало чего-то. Он чувствовал это каждой клеткой тела. Это был не конец. Это была встреча. Первая. Но не последняя. ‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤБлиже к ужину, когда солнце окончательно спряталось за линией горизонта, окрасив небо в тёплые, багряно-оранжевые оттенки, а запах жареной рыбы, пропитанный углём и сандалом, разносился по всей палубе, Хенджин начал понемногу возвращаться в привычное состояние. Или, по крайней мере, пытался. В том, что ему это удалось, сомневался даже он сам, особенно после того, как получил от отца заслуженную порцию громких упрёков, выразительных жестов и пары таких слов, которые обычно хранят в арсенале только моряки с сорокалетним стажем и хроническим недосыпом. Хван не стал оправдываться, не стал строить из себя святого или мученика, просто поднял руки в бессилии, развёл плечами и с видом великомученика сказал: — Простите, капитан. Видимо, я просто идиот. И надо же, сработало. Отец, пробурчав ещё пару ругательств, удалился в каюту, оставив сына наедине с шумом воды, запахом ужина и раздирающим ощущением нереальности прошедшего дня. И всё же, мир постепенно возвращался в норму. Ночь наползла на корабль неспешно, будто ленивое чудовище, обволакивающее своими тенями каждый уголок судна. Луна взошла над водой, разрезая тьму своим призрачным свечением, покрывая поверхность океана серебром, будто кто-то сверху рассыпал ртуть. Волны, успокоенные и медленные, катились к борту, шепча свои древние секреты на языке, который понимали только ветер и глубины. Именно тогда — в этой неспокойной, но умиротворённой ночи — раздались крики дельфинов. Они были тонкими, пронзительными, весёлыми, будто невидимые дети играли в догонялки среди волн. Хенджин подскочил моментально. Сердце, до этого погружённое в оцепенение, вдруг сжалось, а затем рвануло вперёд, будто кто-то дёрнул его за нитку. Он выскочил из каюты, босиком, на ходу застёгивая рубашку, с которой ветер уже начал играть, словно она была его собственностью. Шаги на дереве отдавались глухо, быстро, срываясь в бег, и, перескочив через два пролёта узкой лестницы, Хенджин оказался у самого борта. Он присел, почти упал на колени, и, не думая ни о чём, протянул руку. Вода была прохладной, почти ледяной — отражая лунный свет, она казалась жидким стеклом, подёрнутым дымкой. Её поверхность слегка дрожала, колебалась, будто ожидала прикосновения. И в тот момент, когда его пальцы едва коснулись этой мерцающей, живой плёнки — случилось то, что навсегда застряло в его памяти. Пальцы были схвачены. Ловко. Резко. Почти нежно. Как капкан, сделанный из шелка. Он вздрогнул. Не потому что испугался, а потому что не ожидал. Сердце сорвалось с места. И из воды, без шума, будто её гладь не сопротивлялась, поднялась голова — та самая. Те самые светло-карие глаза, отливающие янтарём. Те же бледные черты лица, что казались вырезанными из морской пены. Волосы, чёрные как сама ночь, липли к щекам, струились по плечам, а лунный свет отбрасывал на них синеватый отсвет, придавая русалу вид существа, рожденного из света и бездны одновременно. Но страха не было. Совсем. Хенджин, сам того не осознавая, улыбнулся. Широко. Почти глупо. И в его глазах отразилось то странное, неестественное облегчение, которое приходит, когда ты встречаешь кого-то, кого ждал, сам того не зная. Русал прищурился. Его взгляд был тяжёлым, испытующим, но в нём не было враждебности. Лишь лёгкое, ленивое любопытство. Он поднял вторую руку, держа в ней рыбу. Свежую. Блестящую. Аккуратно подцепленную, с изящным надрезом на боку — очевидно, добытую им собственноручно. И, не говоря ни слова, протянул её Хенджину. Парень замер. Потом хмыкнул, не убирая улыбки. — Ты рыбой пытаешься отплатить за спасение? — произнёс он, очень тихо, почти шёпотом, словно боялся спугнуть ночной мираж. В ответ пальцы на его руке сжались крепче, выразительно, будто возмущённо. Русал выразительно надул щёки, нахмурился — комично, преувеличенно — и отрывисто фыркнул. Прямо как ребёнок, у которого отобрали игрушку. — Спасибо, но мы уже поймали достаточно, — продолжил Хенджин, кивая в сторону трюма, где, предположительно, лежал «непойманный» улов. Русал театрально закатил глаза, демонстративно отвернулся, но пальцев с руки не убрал. Более того — потянул. Не сильно, но настойчиво. И всё бы ничего, если бы у Хенджина была хорошая координация. Но координации у него не было никогда. И в этой новой, скользкой реальности, где границы между сном и явью стирались, где существа из легенд протягивали тебе дары, этого оказалось достаточно, чтобы он, громко ойкнув, потерял равновесие, соскользнул по борту и рухнул в воду. Он успел только вдохнуть. Один, глубокий, полный воздух. И этого оказалось достаточно, чтобы погрузиться с головой в чёрную воду, полную лунных отблесков и… чего-то ещё. Чего-то, что он должен был узнать. Прямо сейчас. Не было страха. Совсем. Ни малейшего намёка на панику, ни отблеска сомнений, что то, что произошло — опасно или неправильно. Ни один мускул на лице Хенджина не дрогнул от ужаса, ни один нерв не подал тревожного сигнала. Всё тело, вся душа, каждый вздох — они будто были настроены на другую волну, более древнюю, более тонкую, пропитанную бескрайним доверием и тем щемящим, необъяснимым трепетом, который испытывают только те, кто вдруг оказывается по ту сторону обычного. Там, где волны больше не просто вода, где дыхание — роскошь, а прикосновение — откровение. Он погрузился мгновенно. Холодная толща воды обхватила его, как бы обнимая, завораживая, заставляя всё внутри замереть. Пальцы, ещё недавно сжатые в чужом захвате, теперь ощущали только скользящую прохладу. Он вынырнул, шумно, с плеском, с каплями, стекающими по лицу, будто россыпь серебряных бусин. Лунный свет обжигал глаза. Он огляделся, широко распахнув зрачки, будто в этом тумане, в этой бескрайней ночи ему хватит одного взгляда, чтобы найти того, кто исчез, как только вода сомкнулась над его головой. И он увидел. Вдали, почти на линии горизонта, что казалась границей мира, плеснуло тело. Взмыв в воздух, словно шальной снаряд, обрисовав дугу, как дельфин или белуга, русал взвился над водой, и серебро луны заиграло на его коже так ярко, что Хенджин едва не ахнул — от восхищения, от неумения поверить в происходящее. А потом он исчез под волной. И в следующее же мгновение оказался рядом. Молча. Без всплеска. Без предупреждения. Просто возник — как призрак, как дыхание моря. И стоило ему оказаться на расстоянии вытянутой руки, как воздух в лёгких Хенджина предательски застрял. Его взгляд метался — от плеча к щеке, от волос к глазам, от хвоста, что мягко обвивался вокруг ног, к изгибу губ. Всё было живым. Всё дышало. Даже вода вокруг них будто замирала, ловя каждое движение. — Ты… ты так красив, — прошептал Хенджин, не в силах сдержать слов. Они сами рвались наружу, словно вода из пробитой шлюпки. Глупые, искренние, обжигающе настоящие. Русал слегка приоткрыл губы. Движение было медленным, тягучим, как будто он собирался ответить, действительно сказать что-то, пусть даже на незнакомом языке. Но… вместо этого он показал язык. Быстро, нахально, почти по-детски. А потом, с той же дерзостью, уголки его губ расползлись в улыбке — яркой, дерзкой, полной той самой искренности, от которой у Хенджина внутри всё похолодело, а затем тут же вспыхнуло пламенем. Он засмеялся. Негромко. Почти тихо, как человек, которому только что раскрыли тайну, но не рассказали всех деталей. Его смех растворился в волнах, как соль, но остался в воздухе — между ними, завис, как что-то хрупкое и священное. — Не знаю, понимаешь ли ты меня, — продолжил Хенджин, едва дыша, — но ты безумно прекрасен. Его голос был шёпотом. Он не кричал, не взывал, не объяснял. Он просто говорил. Как будто это было самой естественной вещью в мире — говорить русалу о его красоте, находясь посреди ночного моря, в луне, в тишине, в невесомости. Пальцы, не слушаясь, поднялись. Он даже не подумал об этом, просто позволил руке скользнуть вперёд — медленно, осторожно, как будто касался не кожи, а миража. И когда кончики пальцев коснулись щеки — холодной, гладкой, с тонкой плёнкой влаги, — русал дёрнулся. Веки дрогнули. Взгляд заострился, словно в нём вспыхнул инстинкт: бежать, скрыться, уплыть. Но он не двинулся. Он остался. Он замер, позволяя. Не от безразличия. От… позволения. От выбора. От принятия. И Хенджин, затаив дыхание, позволил руке исследовать скулу, линию челюсти, впадину под глазом — участки, доступные, допустимые. Он не вторгался, он не хватал. Он касался, как человек, впервые нашедший сокровище и не желающий его испортить. Между ними висело молчание. Но оно не было пустым. Оно было наполнено движением воды, дыханием, перехваченным голосом волн. И между пальцами, и между взглядами было напряжение, не грозящее разрывом, но обещающее… что-то большее. Что-то, что ещё только начиналось. — Твои прикосновения очень горячие, — проговорил русал. Его голос, густой, насыщенный, словно вымоченный в мёде и ночных тайнах, прокатился по ушам Хенджина, оставляя дрожь, будто кто-то скользнул по коже перышком, но с намерением вонзить лезвие. Это было не упрёком. И не уговорами. Ни намёка на раздражение или границу, которую не стоило пересекать. Напротив — в этом голосе, в каждом слове, таился лёгкий вызов, хитрая полуулыбка, игривое движение бровей. Будто русал дразнил, проверял — рискнёт ли человек снова. Протянет ли руку, чтобы узнать, насколько его собственная плоть готова терпеть прикосновение к мифу. Хенджин, конечно, растерялся. Дыхание сбилось, зрачки расширились, уши вспыхнули от стыда и вдруг накатившего жара, и всё внутри него закричало, что он перегнул палку, переступил черту, позволил себе слишком многое. Он и не думал, что этот… этот кто? Парень? Существо? Бог воды? — заговорит. Тем более так. Тем более на его языке. — Прости! — воскликнул он, чуть не захлебнувшись в собственном стыде и адреналине, резко отдёрнул руку, будто обжёгся, хотя именно об этом ему и сказали. Горячие прикосновения. Глупо, нелепо. Неуместно. Он проклинал себя, но... Пальцы вновь сомкнулись. Резко. Уверенно. Не оставляя выбора. Русал вновь взял его за руку, не силой, а решением. И в этом жесте не было угрозы — только приглашение. Без слов, без длинных монологов и поэтических заверений — просто движение. Он потянул его за собой, назад, в глубину, туда, где не дышат воздухом, где слова не звучат, но чувства всё ещё говорят громче любого крика. Они поплыли. Сначала медленно, осторожно, будто танцуя. Потом быстрее, и вода с каждым рывком становилась темнее, гуще, теплее, как будто втягивала их в нечто большее. Хенджин ощущал всё: биение сердца у уха, ток, пробегающий по соединённым пальцам, удары воды по телу, в котором было слишком мало воздуха, но слишком много веры. В тот день всё изменилось. Произошло то, что невозможно было предсказать, предотвратить, объяснить — соединение. Слияние. Смычка двух миров, двух сердец, двух жизней, которым, по большому счёту, не стоило бы пересекаться. Но они пересеклись. И, как это обычно бывает в сказках, только не в тех, что заканчиваются «и жили они долго и счастливо», а в тех, что заканчиваются молчанием, солью на губах и памятником у берега — они заплатили цену. Потому что один — человек. Со всеми своими слабостями, лёгкими, которым нужен кислород, и телом, которое дрожит от холода. А другой — дитя глубины. Прекрасное, свободное, но смертельно уязвимое на суше, где солнце жжёт кожу, а гравитация ломает плавники. Они не могли быть вместе. Но не смогли быть и врозь. И в попытке спасти друг друга, каждый в итоге обрёк себя. Один на смерть. Второй — на муки. Потому что, когда ты теряешь свою половину — даже море становится слишком мелким, чтобы утонуть в нём.

— Хенджин, ты опять пугаешь ребёнка своими сказками, — голос мужчины, усталый и мягкий, прозвучал из-за двери, как всегда неожиданно. Он вошёл в комнату, неся с собой запах солёного ветра, табака и старой рыбацкой куртки. Свет из коридора озарил комнату, в которой уже витала плотная тень, а у ног Хенджина, с прилипшей ко лбу чёлкой и огромными глазами, сидел мальчишка, обхватив колени руками и затаив дыхание. — Я не пугаю, — буркнул Хван, лениво цокнув языком и поворачивая голову, чтобы взглянуть на вошедшего. — Просто хочу, чтобы он не влюблялся в русалок. Это ведь опасно. Для них. Да, Минхо? Минхо, высокий, уже с проседью в волосах, но с таким же, как в юности, внимательным взглядом, закатил глаза и медленно опустился на край кровати. Он не спорил. Он никогда не спорил, когда речь заходила о «той самой истории». Он сам был частью её. — А я бы спас русалку, — тихо пробормотал мальчик, сжав кулаки. — Я бы с ней на дно пошёл, если надо. И на секунду, Хенджин и Минхо посмотрели друг на друга. Долго. Молча. Так, как смотрят те, кто уже ходил на дно. И кто знает, чем это заканчивается. — Вот именно, — мягко произнёс Хван, откидываясь на подушку. — Поэтому и не стоит. Он закрыл глаза. Но сердце вновь сжалось. Потому что в шуме ветра за окном, в едва слышном скрипе дерева, он всё ещё помнил ту бархатную фразу Минхо: «Твои прикосновения… очень горячие». И это навсегда.