Грелка

Дугар чуть ослабляет хватку на его локтях, медленно отодвигаясь назад. Коля нервно выдыхает, как можно сосредоточенней следит за тем, как коньки оставляют режущий след на льду Байкала. В небе, впервые за долгое время ясном, яркое, утреннее солнце. Они оба щурятся с непривычки, пары очков остались на полке в коридоре. Ветер, слабый, но морозящий, раскачивает ниточки на краю шарфа, проникает под верхнюю одежду, заставляя съежиться. Сибиряков крепче сжимает пальцами холодную ткань чужой черной куртки, почувствовав потерю опоры. – Я отпущу? Ангарский, – Коля не может смотреть на него в этой шапке, не закрывающей уши, без смеха, – смело скользит спиной от него, раскинув руки в стороны. – А-а! – Сибиряков склоняется вниз, потеряв равновесие, идиотски машет руками, – Куда ты!... Он еле-еле двигается вперед, тянется к посмеивающемуся парню и тот ловит, обхватив вокруг талии. Коля обнимает его за плечи, шипит тихо: "Дурак" – и продолжает: – Ты явно переоценил мои возможности. – Ничего, – Ангарский оставляет быстрый поцелуй на щеке, коснувшись меха наушников, – До следующей зимы научишься. Сибиряков хмыкает, уже появившийся от холода румянец стал ярче. Мимо со звучным криком пролетает Байкал. Коля рад, что сейчас слышит все звуки приглушеннее, чем они есть. Сокол кружит над ними, спикирует к машине, на которой сверху стоит клетка, и снова поднимается выше и выше. – Он не улетит? – Зачем-то шепотом спрашивает Сибиряков. Он питомца Ангарского боялся. Больше из-за Оби, сумасшедшей ласки, абсолютно не понимающей, под чьи когти лезть не надо, даже если Байкалу было плевать на нее. – Не-а. Он вообще скоро устанет уже, думаю, – Дугар следит взглядом за птицей, – И все равно улетать некуда. Лучше меня, его никто не накормит и не отогреет. Коля думает, что и его никто, лучше Дугара, не отогреет. Усадив меж ног, завернутого в плед и теплые носки, со всклокоченными после горячего душа волосами Сибирякова, на небольшую кровать в отеле недалеко от озера, Дугар, губами касаясь его виска, прямо перед ним, – очевидно ради эффектности, — переливал из небольшого пластмассового кувшинчика в кружку - крышку от термоса, наполовину наполненную чаем, молоко. Коля, осторожно вытащив из кокона руку, забирает у него напиток, опасаясь, как бы Ангарскому в голову не взбрело поить его. Могло же ведь, он знает. – Вова тоже давал мне что-то такое пробовать, кстати, – Сибиряков облизывает губы, сделав глоток горячей жидкости, – Только оно было слаще и с шариками. Дугар хмыкает. – Вот видишь откуда корни берут современные приколы. Коля пихает его локтем в колено. Он стеснялся, но не пугался чужой заботы, неожиданных объятий, таких крепких и ощутимых, что дух спирало, продолжительных взглядов вслед с мягкой улыбкой, влажных поцелуев на шее и острых плечах. Он жался в ответ, к чужому, – уже пару лет как не совсем чужому, – теплому телу, кутаясь в его вещах и сильных руках. Сложно не чувствовать себя в безопасности рядом с Дугаром, когда каждым вечером они сидели на звонке, напоминая друг другу лечь вовремя, или обнимались на однотонных простынях, даже не нуждаясь в одеяле – спасибо Ангарскому. Коля ценил это. С Дугаром рядом ощущаются не менее приятные стабильность и надежность. Он предупреждает, если хочет приехать, выбирает подарки полностью под стать интересов, спрашивает, нравится ли Коле то, что он делает. А Коле нравится все. Ангарский не создает урагана волнения вокруг Коли, не играется, хоть и флиртует иногда шутливо, не заставляет внутренности скручиваться почти до боли. Легкая дрожь в коленях по началу, слегка вспотевшие ладони, дальше – приятная щекотка в районе солнечного сплетения. Сибиряков не боялся неожиданностей рядом с ним. Хотя, конечно, – Дугар же предприниматель, купец, – оставалась в нем загадка. Манящая интрига, словно неизвестной, но очень ожидаемой новинкой продавец интересует покупателей. Ангарский ни товар, ни услуга, он хитрый торговец, бренчащий золотом, с прищуром блестящих глаз. Но Коля эти загадки решать, честно говоря, устал. Дугар по-простому целовал его, в щеки, в лоб, в губы, и Сибиряков старался делать это в ответ. Дугар, такой же красный и смущенный, резко отворачивался, как Коля заметит, что тот слишком долго на него смотрит. Дугар обнимал его, крепко-крепко, почти мурча, когда Сибиряков, запустив пальцы в темные густые волосы, осторожно распускал их из хвоста. Дугар не прятался за криолитозоной, закрываясь промерзшей землей, что была воспитана в старших городах суровой, далекой Сибирью. Он позволял узнавать себя, пропуская в душу самыми простыми способами, легко и также обычно, как он готовил завтрак на двоих, не самый полезный, но теплый, тост с тонким слоем масла и ягодным варением и тащил его в кровать, оставляя крошки на одеяле, под недовольное Колино бурчание. Как потом смотрел, улыбаясь, опираясь на дверной косяк, на парня, старательно пылесосившего специальным устройством постель, свободной рукой поправляющего светлую челку. Прижавшись спиной к его голой (у Сибирякова почти глаза скосились) груди, Коля скатывается ниже, и опускает голову на плечо. Дугар осторожно обхватывает его кисть и тянет кружку к своим губам, Сибиряков следит за этим жестом, слабо улыбаясь. – Мне надо проверить ноутбук, вдруг что-то по работе пришло, – Коля бросает взгляд на свой помученный жизнью рюкзак. Ангарский чуть щурится, задумчиво склонив голову. – Мне тоже... Для Коли работа - приоритет, важная составляющая жизни и он, отдав Дугару чай, выпутывается из пледа. Для Ангарского приоритет деньги, которые он за эту работу получает. – Мы все также можем сидеть вместе, – Пытается сгладить все Сибиряков, выпутываясь из кокона. Дугар кивает, приподняв уголки губ.