Тризна

Когда дракон потерял свою любовь — разразился гром.

      Говорят, что с наступлением зимы, когда явит свой лик первый снег, в горах слышится глубокий, гулкий рёв. Он не злобный, скорее печальный, словно плач одинокой души, что ищет того кого уже давно нет.       Много лет назад, когда реки ещё текли вспять по воле духов, а высокие деревья шептались на древнем языке, на краю этого мира величественно возвышались горы. Они были высоки, суровы и неприступны. Никто из смертных никогда не смел подниматься выше облаков, потому что там, испокон веков, уверяли старейшины, спит древняя сила, забытая и затаившаяся.       Люди не знали как выглядит эта сила, сколько ей лет, но абсолютно все боялись и страшились её присутствия совсем рядом. Однажды, в год плодородия, когда луна, сделав полный оборот, показалась на небе, а земля покрылась рваными трещинами, в горах раздался грохот. То было огнем, что уничтожал всё вокруг.       Из расщелины поднялся черный дракон, огромный, с чешуёй цвета ночи и глазами, в которых плясали отблески лавы. С каждым взмахом его крыльев воздух звенел, а небо покрывалось трещинами молний. Когда он издал свой первый рёв, разразился гром такой силы, что реки вспенились, и огонь сошел с небес.

Это было началом конца.

***

      Тихая молитва была слышна отовсюду. Раннее воскресное утро всегда было оживленным в храме, куда приходил каждый житель маленького поселения возле реки. С первыми лучами холодного осеннего солнца, пробивающимися сквозь облака, в воздухе стояло странное, до жути угнетающее спокойствие.       Темные стены древнего деревянного храма, пропитанные снизу доверху многолетними молитвами, всегда казались ему пугающими. Молодой парень обернулся, услышав пронзительный звон колоколов, громко звенящих в унисон.       Посещение воскресной службы было вопросом жизни и смерти. Люди приходили по зову страха, перед тем, что случится, если они не появятся. Храм стоял на холме, словно наблюдал за каждым шагом внизу, и каждый, кто осмеливался пропустить службу, становился врагом жителей деревни.       Он не мог винить их. Они боялись чудовища, который жил в горах уже долгие века.       — Убирай лучше, отродье! — послышался крик на заднем дворе храма. Все знали, кого в деревне кликали отродьем. Это не было секретом.       Его имя произносили с усмешкой, будто оно было незначительным. Его не приглашали на праздники, не ждали на воскресной службе, не замечали на рынке, хотя он всегда был рядом, чуть сгорбленный, с потухшим взглядом. Иногда дети бросали в него камушки, а старшие — слова пострашнее. Но он никогда не отвечал. Просто смотрел. Долго и пронзительно. Однако даже самые смелые старались не задерживать свой взгляд на нем, потому что в его молчании было что-то такое, отчего по спине каждый раз бежал мерзкий холодок.       Он быстро поднял с земли брошенную лопату трясущимися от холода руками. Ладони покраснели, а пальцы уже успели закостенеть.       — Ты что, глухой? — вновь раздался крик, но уже озлобленный. Вот-вот на него опять обрушится гнев настоятельницы.       — Нет, я… — тихо молвил парень, не решаясь поднять взгляд. Этим он лишь разозлит её.       — Сколько раз тебе можно говорить, Уён? Ты не понимаешь с первого раза?       Парня толкнули, как пса, что вечно мешался под ногами, не удостоив даже взгляда на его тихий, глухой скулёж. Сбитые колени ударились о холодную землю, и сердце на миг замерло, от понимания того, что будет дальше. Боль была острая, режущая, но родная. Уён не сопротивлялся. Он просто лежал, прижимая голову к коленям, защищая себя от ударов длинной плети.       Он привык. Привык к синякам — ярким, живым, будто цветам, выросшим на теле вместо кожи. Привык к разодранным в кровь ладоням, к равнодушным взглядам прохожих, к спинам, отворачивающимся каждый раз, когда он падал. Он привык быть незаметным и при этом всегда слишком видимым, чтобы остаться в покое.       И если боль физическая была привычной, почти будничной, то боль душевная, та, что грызла изнутри, так и оставалась неутихающей. Ни сон, ни слёзы, ни редкие слова жалости не могли заглушить зияющую пустоту внутри. Она росла, вгрызалась своими острыми зубами, как голодный зверь.       Уён был отродьем. По крайней мере, так его называли последние десять лет, с того самого дня, как под проливным дождём хоронили его родителей, а он, будучи тогда мальчишкой, стоял у края могилы с пустыми глазами. Он рано остался один. Слишком был юн, чтобы понять, почему никто так и не протянул руку помощи. Никто не забрал к себе мальчика, не спас и не приласкал. Годы прошли в вечном поиске — куска хлеба, воды и хоть какой-то маломальской работы. Но и та, если находилась, то требовалось лишь «подай», «убери», «отойди». Он служил всем, но никогда не был никому равным.       Это началось не сразу. До смерти родителей от непонятной хвори Уён был другим. Ярким, живым и настоящим, как и любой ребенок. Он бегал по двору босиком, звонко смеялся, и в его глазах ярко горели любопытство, мечты и детское озорство.       У него не было друзей. Местные дети его сторонились, а взрослые переглядывались и тихо шептались между собой. Всё дело было во внешности — тёмно-голубые глаза, светлые, почти серебристые волосы, которые выбивались из привычного облика здешних жителей, и отсутствие запаха. У всех детей он сформировался к пяти годам, помогая понять их предназначение.       Более тяжелый, стойкий и подавляющий запах означал, что ребенок был альфой. В то время, как эфемерный, зачастую очень легкий и ненавязчивый, говорил о том, что это был омега. И вот, когда Уёну наступило пять лет, запах не стремился появляться. Матушка говорила, что это нормально, все детки разные, но чем старше становился Уён, тем сильнее он верил в то, что его запах никогда не проявится.       Он с самого детства был не похож ни на кого, как и его мать. И хотя никто не говорил этого прямо, в деревне постоянно шептались: «Не наш…чужой».       Маленького Уёна это никогда не беспокоило. До поры до времени. Он не ощущал себя каким-то не таким. Родители были его миром. Они окружали его теплом и дарили такую любовь, которую Уён никогда не сможет забыть. В их стареньком, небольшом доме часто пахло выпечкой, травами, которые собирала мать, а за столом лились разговоры. Именно они научили его не бояться быть собой, не стыдиться того, что он другой.       Он верил, что этого достаточно.       Но всё изменилось, когда пришла болезнь и родители умерли. Тогда он впервые узнал, что значит быть одиноким. Жить без места в этом мире и без собственного предназначения.       Уён знал: когда-нибудь он сдастся. Просто опустит руки от слабости. От одиночества, которое дышит в затылок и шепчет каждый божий день: «Ты всего лишь никчемное отродье, ты чужак, ты другой.»       — Начинай заново, и чтобы к моему приходу не было ни одной снежинки на ступеньках.       — Конечно, — Уён проглотил оскорбление, как и всегда. Он уже смирился с тем, как его называют, и противиться не мог. А может быть, просто не хотел. Уён давно уяснил для себя, что лучше промолчать, чем возразить. Ему же лучше будет — он сможет уйти домой без новых синяков.       За ночь выпал первый снег в этом году — тихий и лёгкий, успев припорошить сверху тонким слоем землю. И пока для других это был повод для радости, для Уёна это был очередной трудный рабочий день при храме.       Он встал до рассвета, когда мороз ещё стоял в воздухе, а потеплеть не успело. Под ногами хрустел скользкий наст, заставляя идти медленно и осторожно. Зипун был старый, местами потертый и дырявый в локтях. В то время, как тех же варежек не было вовсе. Руки замёрзли уже на подходе к храму, и дышать приходилось через рукав, чтобы хоть немного согреться.       В утреннем полумраке всё казалось замедленным. Деревья были неподвижны, пока снег еле видимо мерцал в первых лучах рассвета. Храм утонул в снежной белизне. Ступени длинной лестницы покрылись наледью, которую ещё предстояло скалывать, прежде чем начнётся утренняя служба.       Уён продолжил разгребать снег, слыша только собственное дыхание и скрип металла по деревянным доскам. С каждым движением его плечи наливались усталостью, пальцы немели, а лопата становилась всё тяжелее. Снег налипал на одежду, стекал за ворот, холодными каплями проникая под кафтан.       Дальше, как минимум, час — всего один час — Уён сможет побыть один, без чьего-то пристального взгляда, без окриков, без чужого присутствия за спиной. Настоятельница зашла внутрь, и появится не раньше, чем Уён закончит очищать лестницу. В этот короткий миг никто не мешал ему, никто не командовал, никто не напоминал о его месте в этом проклятом мире.       Когда-то Уён хотел молиться вместе с остальными, как и раньше. Он часто задерживал взгляд на приоткрытых дверях храма, откуда доносились приглушённые молитвы, запах ладана и свет сотен свечей. Он помнил, как когда-то стоял там, как и все остальные, ещё мальчишкой, с ладонями, сложенными вместе, и глазами, полными надежды.       Но сейчас, он утратил веру. Не только в богов или духов, к которым так отчаянно взывали каждый день. Он потерял самое важное — веру в себя.       Когда-то давно он искренне верил, что это имеет смысл. Если быть покорным, чистым душой и терпеливым, то жизнь обязательно изменится, повернувшись к нему светлой стороной, и явит его предназначение. Он повторял молитвы, склонял голову, пока в сердце у него жила маленькая, упрямая искорка. Его надежда умерла последней, дальше только он сам.       Уён давно не поднимал взгляд к небесам. Чем ему смотреть? Пустым, полным безразличия и отстраненности взглядом? Почти слепым от ежедневных мук? Уён перестал ждать ответов и просить о чьей-то помощи. Какой толк молиться, если ты больше не веришь в то что достоин быть услышанным?       Когда он закончил с делами при храме, первая мысль, которая проскочила в голове — это то, как сильно он проголодался. Дома у него были только какие-то объедки. Несколько замёрзших корок, да какие-то засохшие крошки, лишь жалкие следы приёма пищи. Этим не насытиться и с этим не выжить, поэтому, иногда он воровал еду. Совесть уже давно не мучила, зная, что только так он сможет выжить хотя бы ещё один день.       Он знал, что это грех. Знал, что воровство — это преступление, однако, с каждым днем выбор становился проще: либо кусок хлеба, либо ещё одна бессонная, до боли голодная ночь. Пока никого не было в трапезной, Уён умыкнул несколько кусочков свежего черного хлеба и прижал его к груди, выскользнув наружу, бесшумный, как тень. Этого ему хватит всего на пару дней.       Он уже почти вышел за дверь, когда скрип старых половиц выдал его. Уён замер, а сердце забилось быстрее. Он резко обернулся и столкнулся взглядом с молодым мужчиной, стоявшим в проёме между трапезной и коридором.       Они смотрели друг на друга несколько секунд. Тишина между ними была тревожной. Уён попятился назад, ожидая крики. Мужчина был высокий. Серьёзный альфа с заинтересованным взглядом, в котором, к удивлению Уёна, не было ни гнева, ни презрения. Лишь удивление… и что-то похожее на понимание.       — Ты украл хлеб? — спокойно спросил он. В его голосе не было слышно обвинения.       Уён не ответил. Он плотно сжал губы, готовясь к грубым словам, к ругани, к тому, что его сейчас выволокут наружу, как воришку, и выставят с позором перед всеми.       — Я видел, как ты трудишься, — добавил он после паузы. — С рассвета и до самого вечера. Тебя даже никто ни разу не благодарил.       Уён оторопел. Он не ожидал услышать этого.       — Ты же голоден, — продолжил тот, чуть тише, стараясь не привлекать внимание. — И ты никого не просишь. Просто берёшь то, без чего никак не выжить, я прав?       Мужчина шагнул ближе. Уён невольно отступил, почувствовав от него древесный, чуть сладковатый запах фиалок, он был не тяжелым, но при этом стойким и очень приятным.       Уён сразу заприметил его.       Он лишь опустил глаза на старые лохмотья Уёна, на его тонкие пальцы и бледное худощавое лицо. Потом аккуратно достал из кармана богатой шубы небольшой свёрток где была горсть орехов и молча протянул их Уёну. Он осторожно принял подарок от мужчины.       — Если проголодаешься, приходи к моей лавке на рынке, — сказал он, — я тебя накормлю, и больше не придется воровать. Хорошо?       Мужчина улыбнулся, когда Уён медленно кивнул и смущенно опустил взгляд.       — Меня Саном звать, — назвал свое имя купец, — не забудь.       Уён стоял как вкопанный. Внутри всё спуталось: смущение, удивление, недоверие и почти забытая теплота. Сан вышел из трапезной, в коридор, закрывая тяжелую дверь за собой.

***

      Когда наступил вечер, а небо затянулось серыми облаками, Уён пробирался по узким улочкам, стараясь держаться в тени и прятать лицо, чтобы не попадаться жителям на глаза.       Он переживал, однако чувствовал, что этот купец был другим, не похожим на жителей деревни. Что-то заставляло Уёна поверить в то, что он не обманет.       Уён заметил Сана сразу. Тот не выкрикивал цены, не навязывал товар, не гремел монетами, как все остальные вокруг. Он был невероятно спокоен и нетороплив, когда поправлял свой богатый кафтан, а затем аккуратно начал раскладывал заморские фрукты и травы на своём большом прилавке. Лицо у него было добрым, с мягкими чертами, а в глазах виднелась редкая здесь теплота.       — О, ты все-таки пришел, — сказал Сан, когда Уён быстро прошмыгнул мимо людей к прилавку.       — Ты сам сказал, что я могу прийти, — отчего-то нервно сглотнул Уён.       Сан поднял свой удивленный взгляд.       — Почему ты так смотришь?       — Твой голос, — Сан улыбнулся, — очень мелодичный, как у соловья, и мягкий. Очень красивый.       — С-спасибо, — прошептал Уён, не понимая, почему Сан говорит ему такое.       — Как тебя звать-то, соловушка? — спросил Сан. — Ты моё имя знаешь, а я твоё — нет.       — Уён, — ответил он, — мое имя — Уён.       Сан взял с прилавка красное яблоко, спелое, гладкое, будто только что сорванное с ветки. Он провёл по нему рукавом своего кафтана.       — Держи, Уён, — сказал Сан, и протянул фрукт.       Уён растерялся. Сердце невольно ёкнуло. За все годы одиночества и всеобщего презрения о нём кто-то заботился. Он взглянул на руку Сана, протянутую открыто, без угроз и скрытых смыслов.       — Это тебе, — повторил купец, мягко улыбаясь. — Не бойся, не отравленное.       Уён молча взял фрукт, стараясь не показывать, как сильно у него дрожат пальцы. Он очень редко ел сладкое с тех пор, как остался один. Денег не было. Он не знал, что сказать, поэтому просто кивнул. Грудь сдавило странное непривычное ощущение, почти до слез.       Это была благодарность.       Сан вернулся к своим ящикам, взял небольшой тканевый мешочек, и положил туда несколько фруктов, трав, и орехов, всего понемногу, что было на его прилавке.       — Завтра утром принесу ещё еды, — сказал альфа, — только не убегай из дома слишком рано, поспи подольше.       — Я не могу, — сказал Уён, — работы много.       Сан вздохнул. Было видно, что ему это не нравилось. В его лице не было строгости, но брови слегка нахмурились, а губы сжались в тонкую линию. Он смотрел на Уёна с беспокойством.       Уён стоял напротив, опустив взгляд и пряча руки в карманах. Он был словно тростинка: невероятно худой, почти невесомый, казалось, что один порыв ветра может сбить его с ног. Кожа бледная, натянутая на скулы, а под глазами синеватые тени недосыпа. Он выживал из последних сил, берясь за самую тяжёлую работу.       Никогда не отказывался, не жаловался и не просил помощи, потому что было бесполезно. Будь то колка дров или уборка при храме — Уён шёл первым.       Сан сразу заприметил Уёна, приехав из далеких земель. Тот был белой вороной в этой маленькой деревне, расположенной у гор. Любопытство взяло верх, и Сан как бы невзначай, между делом поспрашивал местных: кто такой, чем живёт, почему вечно один, весь сгорбленный ходит.       Ответы были все как один. Мол, сирота, работает при храме, и ни с кем и не общается. Некоторые кривили губы, называя его странным, а то и вовсе обзывали недобрым словом. Сан удивился. То, что увидел он не имело ничего общего со всем, что говорили жители.       Да, Уён был измождённый, с вечно усталыми глазами. Но за этим скрывалось нечто другое. Его черты лица были резными, слегка грубоватыми. Необыкновенная красота, тихая, немного печальная, но до ужаса притягательная.       Сан видел в Уёне силу, которая существует и живет в нем, несмотря ни на что. И именно это зацепило альфу сильнее всего. Этот мужчина жил в окружении враждебности и равнодушия, оставаясь собой до конца. С самого первого дня Сан начал наблюдать за ним чуть внимательнее.       Он быстро заметил, как Уён с утра до вечера работает не покладая рук, сжимая зубы, скрывая боль в руках и усталость в спине. А теперь, глядя на него, Сан чувствовал, что его альфа рвется наружу и хочет уберечь Уёна от всех невзгод, даже несмотря на то, что его запаха так и не почувствовал.       — Тогда я приду с первыми лучами солнца, — пробормотал Сан, вздыхая вновь, ещё глубже и тяжелее. Он так и предполагал, что заставить Уёна остановиться будет трудно.       Однако Сан понимал: если так будет продолжаться и дальше, однажды этот упрямец просто не встанет с постели, умерев во сне от истощения.       — Спасибо, Сан, — произнес Уён, не скрывая легкой улыбки.       Альфа сдержал своё слово и появился утром, как и обещал, с первыми лучами солнца. Он стоял у порога, слегка заспанный, укутанный в тёплую шубу, с большой сумкой через плечо. Три настойчивых стука, и вот Сан оказался внутри небольшого домика Уёна.       На следующий день он пришёл вновь. Потом ещё. И ещё. Так, прошёл целый месяц. От Сана не было ни слов жалости, ни каких-то странных намёков, только тёплый взгляд и добрые, идущие из самого сердца, поступки. Сан приносил разную еду, не только фрукты, да орехи, иногда это был хлеб и крупа, зачастую даже что-то тёплое, домашнее и сытное.       Порой тёплые перчатки или шарф. С каждым новым днём Уён начал замечать: в его доме стало пахнуть едой, руки перестали мёрзнуть до ужасной ломоты, а в груди, впервые за долгое время, появилось что-то похожее на надежду.       Поначалу это сбивало Уёна с толку. Его разум не верил, а душа тревожилась. Ему казалось, что всё это скоро закончится, что Сан уйдёт, как только поймёт, какой на самом деле Уён. Что он всего лишь никчёмное отродье. Но дни шли, и Сан никуда не исчез. Он продолжал возвращаться. Возможно, Сан был той самой наградой, которая ему досталась за все страдания. Со временем Уён привык к тому, что всегда рядом с ним, бесшумной тенью, находился Сан.       Многим в деревне это не нравилось. К Уёну стали относиться куда хуже. Слухи поползли, как лёд по реке весной. С храма выгнали без сожаления, без единого шанса на объяснения, а настоятельница пригрозила ему не показываться на людях, и вообще, сказала, что постыдился бы с занятым альфой видеться.       — Сан, говорят, у тебя омега есть, — сказал однажды Уён, наблюдая за тем, как альфа вырезал из деревяшки маленькую птичку.       Альфа закашлялся, услышав нелепые бредни и деревенские слухи от Уёна.       — Соловушка, если бы он у меня был, то моей ноги у тебя не было бы, — отрезал он все сомнения Уёна.       — Тогда почему ко мне продолжаешь приходить? — задал волнующий вопрос Уён.       По меркам деревни, всё то, что делал Сан, не было проявлением заботы и доброты, а ухаживаниями. Альфа, который хотел венчаться на омеге, должен был обеспечить его всем начиная от дома, заканчивая всякими безделушками. Но Уён не был омегой, даже не близко. Он вообще был никем. У него не было запаха, не было своего предназначения, как у всех вокруг, и вряд ли они когда-то появятся в его жизни.       Многие молодые завидные омеги, дети местных старейшин, из тех, кого воспитывали быть гордостью деревни, давно положили глаз на приезжего купца. Альфа был красивым, уверенным в себе, с хорошим достатком, в общем, был идеальной партией, по их меркам. И тут, этот самый альфа ходит к какому-то беспризорнику и оборванцу, вместо того, чтобы смотреть на тех, кто намного лучше.       — Потому что хочу только тебя, Уён, — прошептал Сан, откладывая свое занятие. Он поднялся и подошел, почти вплотную к Уёну, прижимая его к столешнице.       Сан не отводил глаз. Его рука держала Уёна за локоть, не позволяя тому отстраниться. Было в этом прикосновении что-то большее, чем просто поддержка. Что-то невысказанное, но с каждым днем все больше ощутимое. Уён мог прикоснуться к напряжению между ними кончиками пальцев, потрогать его, ощутить, как все искрит и нависает сверху, как громовые тучи.       Уён посмотрел на Сана на долю секунды. Во взгляде альфы было желание.       Оно было в его искусанных губах, в том, как он сжал пальцы, удерживая Уёна в своих крепких объятиях. Оно хищно пожирало, но не требовало, лишь мягко грело и подсказывало, что им стоит продолжить. Сердце заколотилось быстрее и неровно. Уён отвёл взгляд, а щеки налились розовым.       Сан потянулся ближе, наклонившись к губам Уёна, задерживаясь в миллиметрах от них всего на секунду. Все вокруг резко стихло, словно они находились в пузыре, созданном лишь для них двоих.       Секунды длились вечно, будто сама судьба давала Уёну сделать свой выбор — окончательный и бесповоротный.       И Уён его сделал.       Он поднялся на носочки, чтобы преодолеть крохотное расстояние между ними. Его губы коснулись пухлых губ Сана. Сначала осторожно, как будто пробуя сладость на вкус. А потом увереннее и глубже. Уён впервые в жизни почувствовал себя по-настоящему желанным. Как будто его предназначение — это целовать Сана.       Альфа сжал талию в руках, кладя запыхавшегося от поцелуев Уёна на стол. Следом он поцеловал его в шею, задержавшись возле неё и вдыхая совсем легкий, почти нитевидный запах, который раньше он не мог почувствовать.       — Твой запах, — Сан резко вдохнул, а его зрачки расширились, — я всё гадал, почему его не чувствую, — он не мог надышаться той сладостью, которая всё сильнее исходила от Уёна.       — У меня нет запаха, Сан, — расстроенно сказал Уён, — никогда его не было, понимаешь?       Сан нахмурился, посмотрев в грустные глаза Уёна. Нижняя губа дрожала, словно сейчас он расплачется.       — Ты пахнешь медом, Уён, — произнес Сан, — самым сладким медом, который я только ел в своей жизни.       — Правда? — с надеждой посмотрел Уён, — тогда кто же я?       Сан смотрел серьёзно, с такой нежностью, что сердце Уёна сжалось. Затем он наклонился ближе, его губы едва коснулись уха Уёна.       — Ты омега, — тихо прорычал Сан, — моя омега.       Сан чувствовал, как быстро теряет контроль, продолжая прижиматься к Уёну. Его возбуждение быстро росло, пока он исследовал желанного омегу под ним. Всё в Уёне: сбитое дыхание, дрожь под руками, тепло кожи — сводило с ума, тянуло глубже, заставляло забыть обо всём, кроме него.       Пульс в висках загремел быстрее, пока пламя желания вовсю горело ярким огнем, и он уже не мог сдерживаться. Он осторожно скользнул рукой вниз, прижимая его к себе плотнее, чувствуя, как под пальцами раскрывается, словно бутон, возбуждение Уёна. Альфа осторожно стянул порты с омеги, стараясь не напугать его своим напором.       Каждый вдох Уёна отзывался в голове. Сан слышал, как омега теряет дар речи: слабый, почти невесомый стон вырвался с зацелованных губ, когда Сан впервые провёл пальцами по нежной коже ощущая, как ноги омеги медленно разъезжаются в стороны. Альфа не спеша устроился между ними, массируя теплые бедра, чувствуя, как под его заботливыми ловкими пальцами Уён постепенно расслабился и больше не дрожал, а лишь тихо постанывал.       — Можно я притронусь, соловушка моя? — спросил Сан, поднимая взгляд на Уёна, который смотрел на него через тонкую дымку желания.       — Прошу тебя, — прошептал Уён, — альфа…       Сана долго упрашивать не нужно было. Он беззастенчиво зарывается носом в мягкий пушок темных волос на лобке омеги, и вдыхает сладость, исходящую волнами от Уёна. Сердце Уёна быстро стучало в груди, а дыхание сбивалось на каждое прикосновение языка к его клитору. Возбуждение внизу живота отдавало лёгким жжением по всему телу.       Он сильно покраснел, слыша, низкий рык Сана, собирающего смазку на своем языке, и наслаждающегося вкусом своего любовника. Уён растворился в этом моменте, ощущая, как мысли в голове стали воздушными и легкими, когда альфа раздвинул пальцами его две мягкие складки губ в обе стороны. Сан с восхищением посмотрел на Уёна, и довольно хмыкнул, когда услышал мягкий звук омеги, чем-то напоминающий мяуканье.       — Такой мокрый, и всё это только для меня, — произнес Сан, проводя дразняще самым кончиком языка по клитору.       В сжатых ладонях, в жарких стонах и вздохах, прерывистых и глубоких, говорило только одно: это было наслаждение.       Сан не скупится на мягкие поцелуи, которые быстро становятся более глубокими, более личными. Он обвел языком чувствительный пучок нервов, заставляя Уёна схватить его за волосы, и направить ближе к себе. Непристойные посасывания заполняют всю комнату, от чего Уён сильно смущается.       — Мой омега чертовски вкусный, — рычит Сан, заставляя Уёна хныкать, — я хочу остаться у твоих ног навсегда.       Уён закрывает горящее лицо дрожащими пальцами, надеясь, что Сан не заметит этого. Он никогда не подумал бы, что похвала так сильно раззадорит его. Омега мелко вздрагивает, так сильно сжимая глаза, что видит яркие всплески на черном фоне, и пытается отдышаться. Ему становится дурно от ощущения того, как сильно из его киски течет. Уён пытался сжать ноги, но Сан крепко держал их раздвинутыми, не давая и шанса закрыться.       — Больше не могу, — заскулил Уён, понимая, что долго не продержится. Сан не отпускал его, и лишь довольно причмокивал. Альфа был в восторге от уязвимости и доверия, что исходили от омеги.       — Я рядом, отпускай себя, не бойся.       Они сливались в едином ритме, в ощущении того, что нашли то, чего так долго искали — друг друга. Уён с трудом сдерживал дыхание, чувствуя, как тепло расползается по телу, затапливая его с головой. Он растворялся в этом человеке, в этих руках, в этом сильном: «Я рядом».       Когда всё стало слишком он закрыл глаза и просто позволил себе наконец-то быть любимым.       — Я заберу тебя к себе, Уён, — шептал Сан омеге, заправляя выбившиеся светлые волосы за ухо, — увезу к себе, и больше ты не будешь ни в чем нуждаться. Никто тебя не тронет, слышишь?       Глаза предательски блестели от подступающих слёз, но Уён не позволял им упасть. Сан говорил мягко, объясняя, что должен ненадолго вернуться на родину. Уён верил Сану так, как, возможно, не верил никому в своей жизни. Он не сомневался в альфе.       — Я дождусь, — произнес Уён, кивая, пытаясь убедить самого себя, что переживет это расставание.       Сан уехал следующим утром. Он не стал будить Уёна, лишь тихо задержался на пороге, бросив последний взгляд на спящего омегу. На его лице не было и намека на улыбку, только тяжесть расставания. Сан оставил не только свой насыщенный запах фиалок, но и почти всё, что у него было. На полу стояли корзины с сухофруктами, крупами и специями. Маленькие кожаные мешочки с целебными травами, пузырьки с маслами, несколько дорогих книг и даже набор посуды, чтобы Уён ни в чем ни нуждался.       Проснувшись утром, Уён заметил маленькую птичку: соловья из светлого дерева на своей подушке. Это было обещанием альфы.

***

      Прошло несколько долгих недель, с тех пор, как Сан уехал. Для Уёна время словно замерло, растянулось в мучительное ожидание, где каждый день был похож на предыдущий серый, пустой, и до дрожи тревожный.       Он почти не выходил из дома. Лишь изредка, ранним утром или глубокой ночью, чтобы никто его не увидел. Все остальное время проводил дома в тишине, но даже он, ставший уютным, перестал быть безопасным. Мир вокруг него стал сжиматься, словно петля на шее.       По деревне поползли слухи злобные и грязные. Кто-то видел, как Сан целовал Уёна. Кто-то говорил, что Уён увел чужого суженого. Старейшины злились, особенно те, чьи дети желали внимание от купца. На порог дома подбрасывали мертвых кошек, иногда птиц и даже мусор.       Уён не плакал, просто не мог, слез больше не было. Он замирал каждый раз, когда за дверью раздавались чьи-то шаги. Он ел немного, растягивая еду как можно дольше, и каждую ночь долго засыпал, пока в конце концов не проваливался в сон обессиленным от подступающей к горлу липкой тревоги.       Зима стала свирепее, как и жители деревни, которые уже не стесняясь долбились к Уёну, и злобно приговаривали, чтобы он проваливал, иначе будет хуже. Но Уён никого не слушал, продолжая верно ждать альфу. Этот ужас скоро закончится, правда ведь?       И вот в один снежный вечер местные сдержали своё слово.       Уён проснулся от удара в челюсть. Резкая вспышка боли выдернула его из крепкого, впервые за долгие недели, сна. Мир вокруг покачнулся. Он захрипел, рефлекторно дёрнувшись, и заморгал, пытаясь понять, что происходит. Над его кроватью возвышались массивные фигуры, чьи очертания вызывали инстинктивный страх. Высокие, крепкие, с широкой осанкой — это точно были альфы. Двое или трое. Может, больше. В голове омеги сильно гудело, а зрение плыло.       Прежде чем Уён успел сказать хоть слово, его грубо схватили за щиколотки, без жалости и дёрнули вниз. Его лёгкое тело рухнуло на деревянный пол, ударившись боком о край кровати, а затем затылком о доски. Удар выбил воздух из лёгких, и он захрипел, хватая ртом воздух. Уён вспомнил, что такое настоящая боль.       Уёна никто не пощадил, когда чужие грубые руки выволокли его за порог собственного дома. Он пытался сопротивляться, выкрикивая хриплые слова, но за каждое неповиновение следовал резкий удар локтя в живот, сжатый кулак в лицо, либо резкий рывок за волосы.       Никто не спал. Все жители столпились полукругом у замёрзшего озера, держа длинные свечи в руках. Уён знал, что они делают. Его хотят принести в жертву чёрному чудовищу, живущему в горах, который проглотит его целиком, даже не заметив.       Каждый год этот ритуал повторялся, безжалостно отдавая монстру жизни юных омег, которые в чём-то провинились. Причины были всегда разные: не слушался своего альфу, не смог дать потомство, или того хуже, решил разорвать помолвку. Таких в деревне не любили. Поэтому Уён не удивился, что настал его черёд.       Рядом потрескивало кострище вокруг которого плясали зловещие тени. На деревянном мосту стояла главная настоятельница храма. Лицо её застыло в полном равнодушии и безразличии.       — Наш горный бог, — громко произнесла она, — пока он живёт среди нас, земля продолжает быть бесплодной, дети болеют, а животные гибнут, поэтому мы отдаём его тебе.       Последнюю фразу за ней повторили все вокруг.       Уёна поставили на колени. Связали руки впереди грубой верёвкой, сдавив запястья до онемения. На шею надели железный замок, а ключ выбросили в сторону. Это было частью ритуала. Так, жертва не уйдёт далеко и ослабнет. Ветер больно хлестал по коже. Уён дрожал от холода, от боли и от леденящего душу ужаса.       Он умрёт, так и не дождавшись Сана.       Его вытолкнули на скользкий лёд, и направили в его сторону острые вилы, чтобы он не смог убежать.       — Он возьмёт своё, — бросил один из них. — А не захочет, то сам сдохнешь в лесу.       Поначалу он не мог встать. Ноги отказывались повиноваться, а губы не слушались. С каждой попыткой подняться ему казалось, что сердце вот-вот остановится в груди. Что-то заставило его встать, и дойти туда, где жил дракон.       Босые ноги оставляли кровавые отпечатки на снегу, но боль от них уже давно была приглушённой. Ему не впервые вот так ходить босиком. Он брёл, иногда полз, цепляясь за острые камни, за стволы высоких деревьев, пока не наткнулся на огромную расщелину у подножия горы. Это была пещера, в которой было темно. И ужасно тихо. Уён прошёл внутрь, облокачиваясь о стену и стараясь удержаться на ногах хоть немного.       Странный звук донёсся до него из чернеющей глубины, похожий на чьё-то дыхание.       Уён прищурился, стараясь разглядеть хоть что-то. И тогда он увидел его.       Среди камней, на самом дне пещеры, в кольце чёрных как смоль крыльев, лежало огромное существо. Его дыхание было медленным, глубоким, и с каждым выдохом в воздух поднимался густой пар. Кожа у него была гладкой, чешуйчатой. Огромные рога и острые когти выделялись, опасно поблескивая. Это был чёрный горный дракон, про которого слагали легенды уже не одно столетие.       Уён замер. Его дыхание сбилось, а паника застряла в горле, словно кость, перекрывая воздух. Всё в нём кричало: беги или спрячься. Но тело никак не слушалось. Дракон резко вдохнул, видимо почувствовав, что кто-то нарушил священный покой, и распахнул глаза. Два горящих зрачка, похожие на угли, уставились прямо на Уёна.       Глаза, раскрывшиеся во тьме, не были звериными. Уён видел в них сознание. Он смотрел в них, и где-то, глубоко внутри представлял свою смерть.       Возможно, это было для него последними минутами жизни.       Дракон зашевелился, развернув массивное тело, и поднялся, издавая низкий гул, будто сама гора пробудилась. Его чешуя отливала синевой, а крылья слегка расправились, задев потолок пещеры. От силы, которая исходила волнами вокруг животного, Уён опустился на колени, склонив голову. Омега не хотел видеть свою смерть. Он закрыл глаза, полные слёз, и представил Сана.       Альфа, наверное, будет искать его, если приедет. А может быть, он уже давно позабыл Уёна. Но омега помнил, и лелеял в душе те редкие тёплые моменты, которые подарил ему Сан.       Уён зажмурился, свернувшись калачиком. Он боялся смерти, как и любой человек.       Приготовившись быть съеденным, он выдохнул в последний раз.       Однако, ничего не произошло, а на голову приземлилась человеческая ладонь, погладив по волосам.       — Уён, — произнёс знакомый голос, — кто посмел…       Омега поднял голову, не веря собственным ушам. Это был Сан. Обнажённый, в клубах пара, стоящий перед ним. Живой и настоящий. Сан опустился на колени и заключил Уёна в крепкие объятия.       — Они отправили тебя на верную смерть, — прошептал альфа, прижимая губы к его волосам. — Я каждую секунду чувствовал, как сильно тебе плохо.       Уён прильнул к нему всем телом, обессиленный и дрожащий от холода. Его ладони были в засохшей грязи, местами поцарапанные, а ступни, изрезанные острыми камнями, были настолько израненными, что ступать на них было больно. Грудь альфы под его щекой вздымалась ровно и спокойно, что успокаивало бедного омегу. Он всё ещё не мог поверить и не мог до конца принять, что это было не сном, не миражом, не последним видением перед смертью.       Слёзы лились беззвучно. Они капали на грудь альфы, который воспринимал их как свои собственные. Уён судорожно вдохнул, захлёбываясь в собственных рыданиях, и уткнулся в шею Сана, стараясь как можно быстрее почувствовать тот самый сладкий запах фиалок.       — Ты тот самый дракон? — спросил Уён, цепляясь за Сана.       Сан усмехнулся. Он ответил не сразу. Крепче прижал омегу к себе, и положил ладонь на его затылок, нежно перебирая волосы. Они долго сидели в этой тишине, прижатые друг к другу, среди снегов и горных вершин, пока Сан не решился признаться.       — Да, — ответил альфа, закрыв глаза, и поцеловал Уёна в висок, — теперь ты дома, Уён. И никто не посмеет отнять тебя у меня, соловушка.       Пещера, что некогда была лишь холодным логовом древнего зверя, со временем стала похожа на дом.       Сан с невероятным рвением начал её обустраивать, когда понял, что Уён в дракона не превращается, и спать на холодном камне омега никак не сможет. Альфа натянул плотные ткани, укрыл всё теплыми мехами, а из камней сложил небольшой очаг, в котором всегда горело пламя, освещая темноту вокруг. Уён впервые за долгие годы спал спокойно и без страха. Несколько раз ночью он резко просыпался, но тут же возвращался обратно в мир снов, чувствуя себя в объятиях сильных тёплых рук Сана.       Прошло несколько недель с того дня, как его отправили умирать. Уён всё ещё чувствовал себя тревожно временами, но Сан всегда был рядом и помогал справиться. Только тонкие царапины, разбросанные хаотичной паутинкой, напоминали, что всё это было на самом деле.       Он часто наблюдал за тем, как альфа выходит из пещеры и превращается в большого сильного дракона. Как разворачивает чёрные крылья к ветру, всматриваясь в горизонт. Его истинная форма не пугала Уёна, наоборот, он чувствовал себя спокойно. Омега знал, что этот дракон его. Это его защита и любовь.       Сан приносил еду, воду, ткани, редко книги и свечи из далеких земель, где о нём не знали. Он никогда не приходил с пустыми руками. Альфа на каком-то интуитивном уровне понимал, что нужно Уёну и что он хочет.       Сан, казалось, чувствовал всё: когда Уён хотел просто помолчать, а когда немного посидеть рядом, касаясь друг друга обнаженными плечами. Он знал, когда омеге нужны целебные травы, а когда ему хотелось сладких красных яблок, от которых улыбка Уёна становилась шире.       С каждым днём омега дышал ровнее и спокойнее. Стал лучше спать и почти не просыпался, мягко сопя на широкой груди альфы, которую предпочитал больше, чем гору самых разных подушек. И вот, однажды проснувшись под теплым одеялом, ощущая, как со спины его обнимает любимый альфа, в месте, где слышался тихий треск дров и витал запах меда и фиалок, Уён понял: он дома.

***

      Спустя год своё первое зимнее утро Уён проводил не за тяжелым расчищением дорожек у храма, а за наблюдением того, как пинается их первенец. Он улыбнулся, чувствуя себя самым счастливым человеком на земле.       Утро было на редкость ясным. Сан улетел рано за провизией, за новыми тканями для постелей и за всем, что могло сделать жизнь Уёна и их ребенка лучше. Дракон любил своего омегу так сильно, как никогда раньше. Сан видел в Уёне целую вселенную.       Сан планировал вернуться до полудня, чтобы вместе приготовить обед, расчистить снег возле их дома, разложить принесённые вещи, и, в конце концов, просто поговорить. Уён знал, что дракон всегда скучал, когда находился вдалеке от омеги, но сейчас он стал просто невыносимым. Когда был дома не давал отойти дальше чем на метр от себя, постоянно поглаживал живот и с упоением разговаривал с ним.       Сан всегда возвращался так быстро, насколько мог, и Уён это хорошо знал, как и то, что альфа обязательно принесет что-то особенное.       Ощутив, как на улице стало теплее, омега решил прогуляться. Уён никогда не уходил далеко, предпочитая держаться рядом. Укутанный в мягкую шубку, он лениво провёл рукой по округлившемуся животу, где билось ещё одно крохотное сердце. Ребёнок ещё не родился, но уже стал смыслом их маленького мира. Омега часто разговаривал с малышом, когда оставался один. Гладил живот, рассказывал, как выглядит мир вокруг, какой аромат у цветов и фруктов, которые приносил Сан, и как трепетно он любим. Уён пообещал себе, что его дитя не будет знать той боли, в которой жил он. Малыш родится и будет жить в любви, в спокойствии и заботе.       Уён улыбнулся, прижимая ладони к животу, и тихо прошептал:       — Папа скоро вернётся, малыш, — пролепетал омега, — он всегда возвращается.       В эту минуту небо было голубым и ясным, а горы казались самыми надёжными стенами для них.       Он не знал, что сегодня солнце для него поднимется в последний раз.       Уён перешагивал корни деревьев, тихо пыхтя и придерживая ладонью живот. Воздух был чуть прохладным, но до приятного свежим, наполненным ароматом хвои и мокрой земли. Под ногами тихо шуршал тонкий слой снега, который быстро таял.       Ему вдруг сильно захотелось пройтись до своего любимого места. Он направился к небольшой полянке, спрятанной между деревьев недалеко от пещеры. Летом здесь, в высокой траве, он часто собирал сочную землянику, складывая её в деревянную чашу, а иногда просто ел с ладоней. Сану нравилось, когда Уён приходил объевшийся ягодами, потому что тогда можно было сцеловать всю сладость с губ и липких пальцев.       Сейчас здесь было пустынно, но всё также спокойно.       — Здесь тебе понравится, малыш, — тихо произнёс Уён, остановившись на пару минут. — Мы будем приходить сюда вместе, хорошо?       Он улыбнулся, позволяя себе на мгновение забыть обо всём.       Чьи-то тяжелые шаги Уён услышал не сразу, однако, насторожился, когда снег выдал чужаков. Двое. Нет, трое. Это был до жути знакомый запах. Тот самый, противный и деревенский, который Уён ненавидел больше всего.       Уён сразу почувствовал опасность. Они нашли его. Они пришли за ним.       Он бросился со всех ног, но было поздно. Один из них быстро догнал омегу и схватил за руку. Второй сразу же ударил в живот, заметив насколько он был большой.       Уён закричал, словно его резали. Это был крик ужаса и боли.       — Вот ты где, — прошипел один, — живой, значит. А мы твой труп весь год искали, думали, что все-таки умер где-нибудь в канаве.       — Дракон тебя не сожрал?       — Такие, как ты, не должны жить.       Ему не дали сказать ни слова. Он пытался вырваться, кусаться, умолять, чтобы оставили в живых, но всё было бесполезно. Его волокли точно так же, как когда-то давно, таким же связанным и избитым. Только теперь не для жертвоприношения, а для казни.       Сан вернулся слишком поздно, когда смерть уже пропитала их дом.       Снег у пещеры был разбросан. В воздухе стоял стойкий запах крови. Его сердце сжалось, увидев бледное тело. На любимом лице не было ни одного живого места. Одни синяки и кровоподтеки. Его одежда была сорвана, в руки связаны. Пустые глаза смотрели вверх. Перед смертью он смотрел в небо — туда, где должен был появиться Сан. Уён ждал его.       — Нет… — прошептал дракон, падая на колени.       Он разорвал веревку и осторожно прижал тело Уёна к груди, гладя волосы, ещё тёплые, будто он только что заснул.       А потом раздался рёв. Низкий и чудовищный. Это был вой зверя, который потерял свою душу. Боль дракона, потерявшего своё горячо любимое сердце.       И тогда огонь сошёл с небес.

* * *

      Говорят, что в ясные зимние дни, над горами можно увидеть дракона. Одинокого и чёрного. Кто-то даже поговаривает, что дракон когда-то был человеком.       Он никогда не нападал. Много столетий дракон продолжал охранять то, что однажды отняли у него. Каждый день он взмывал в небо, словно надеясь, что однажды где-то, в в облаках, он снова услышит голос того, кого потерял.       Люди были уверены, что эта земля проклята.       Но те, кто знал правду, шептали, что это не проклятье. Это история о драконе и его омеге.