winter stole summer's thrill, and the river's cracked and cold

Эйгон бежит. Бежит, бежит, бежит, пока в ушах стоит звон, бежит, пока сердце вырывается из груди. Бежит по коридору, проносясь мимо слуг и лордов, и ругается, когда волосы лезут ему в глаза. Он подстрижет их. Он шутил об этом с Джейсом, о том, чтобы обрезать их, покрасить, сбрить, заплести в них колокольчики, как это делают дотракийцы. Сделать с ними что-нибудь необычное, чтобы шокировать Мать, когда он ворвется на завтрак, заставая ее врасплох за мгновение до того, как ее лицо станет таким же красным, как и ее волосы. Иногда наоборот, иногда она застает его врасплох. Например сегодня, когда ее голос был слишком нежным и он понял, что случилось что-то ужасное еще до того, как она начала говорить про пожар в Харренхоле, про женитьбу на Хелейне, про отъезд на Драконий Камень, про отъезд, отъезд, отъезд. Отъезд и женитьба, уход и свадьба. Пожар, пожар. Эйгону снился пожар в детстве, пламя лижет половину его лица. Ему снилось, как глаз Эймонда выпадает и катится по половицам, снился Джейс прорастающий стрелами, как чешуей, Мать кричит, закованная в цепи, Хелейна пронзённая шипами, Люк весь красный, красный, красный–– Ему это больше не снится. Алкоголь заставил сны прекратиться, и Джейс тоже, по своему. Хелейна иногда до сих пор говорит об огне, шипах, цепях, отсутствующих глазах, но это ничего не значит, потому что она гребаная идиотка. Не называй ее идиоткой, всегда одёргивал его Джейс. Ты не можешь называть леди идиоткой. И Джейс-то, конечно, знает, да? Настоящий маленький принц. Каждый раз уговаривать его сделать что-нибудь веселое – пытка. Он бы относился к Хелейне как к леди, он бы дарил ей цветы и защищал ее от врагов и позволил бы ей прокатиться на его лошади, не то, чтобы ей это вообще было нужно, у них же есть чертовы драконы. Он был бы хорошим мужем, вот в чем дело. Эйгон будет ужасным мужем, он уверен в этом, он ненавидит жуков и ненавидит пытаться разгадывать бесконечные загадки Хел, и, если быть честным, больше всего он ненавидит саму мысль о том, чтобы трахать кого-то с серебряными волосами. Ему продолжают предлагать худеньких блондинок в борделях, говоря что-то о Таргариеновских вкусах. Ему насрать на Таргариенские вкусы, он хочет темные волосы, покрасневшую кожу, мягкое тело и отсутствующий зуб и что-то более реальное, чем его кукольно-идеальная семья. Иногда он говорит об этом Джейсу, а Джейс краснеет, но смеется и наклоняется, чтобы услышать больше. Но больше он не посмеется и ничего не услышит, не от Эйгона, по крайней мере. Джейс уйдет и не вернется, он уедет на Драконий Камень, куда Эйгону придется посылать воронов, а он, как назло, пишет как курица лапой. Возможно, однажды Эйгон и Солнечный огонь вместе полетят туда, но учитывая его удачу, Рейнира наверняка разорвет его еще в небе. Он думает, что будет чувствовать себя так же, как сейчас – помутнение от падения, падения, падения. Падения и столкновения с землей, он ощущает себя так же, когда поворачивает за угол и видит, что около двери пусто, никакой охраны, он такой чертовски медленный, пришел чертовски поздно, чертовски бесполезный–– Эйгон влетает в дверь, не успевая затормозить, едва успевает упереться в стену, прежде чем спотыкается о какую-то коробку и чуть не расшибает себе голову. Коробки, коробки, они разбросаны повсюду, где-то плачет новорождённый принц, имя которого Эйгон так и не запомнил, а из угла на него смотрит Сир Лейнор с лёгким удивлением на лице. «Где,» Эйгон опирается о стену, тяжело дыша. «Где Дже–» «Эйгон?» Он оборачивается на тихий, щебечущий голос, моргая. Джейс стоит там с как-там-его-зовут, с Люком, точно, который вцепился в него с широко раскрытыми глазами. Люк, он милый, с ним намного легче, чем с Эймондом, просто так сложно запомнить все эти гребаные имена. Эйгон почти полностью уверен, что имя его еще одного младшего брата, которого Мать отослала в Старомест, начиналось на Д. Плач на фоне становится громче. «Я унесу Джоффа,» Сир Лейнор произнес, и Эйгон чувствует, как тот тихо выскальзывает из комнаты, оставляя им что-то вроде уединения. Эйгон таращится на своих племянников, а они таращатся на него в ответ. Глаза Люка немного красные, как будто он недавно плакал. Джейс скользит взглядом по лицу Эйгона и останавливается на царапинах, украшающих его щеку. Это ненормально, он сказал однажды, глазея на свежий синяк Эйгона, с таким странным грустным выражением лица. Мамы не должны нас бить. И Эйгон пошутил о чем-то типо того, что они были хорошими сыновьями, а он был ужасным сыном, рожденным, чтобы действовать Матери на нервы. Мне даже не больно, он сказал, и чаще всего, правда, не болит. «Я, эм,» Эйгон роется в кармане. На одно ужасное мгновение ему показалось, что он выронил это, но теперь он протягивает небольшой сверток, еще теплый. «Я, э. Сосиски. Для драконов. Чтобы они не грустили во время поездки. Я имею ввиду, Арракс и Вермакс.» Тишина. Джейс берет сверток так, будто он полон лезвий для бритья, аккуратно кладя его в свой карман. «Спасибо, дядя Эйгон.» Его голос спокойный, пустой, ровный, как голос Матери при дворе, и он говорит дядя Эйгон, не Эйгон, не Эгг. «Очень мило с твоей стороны.» Это намного больнее, чем если бы он накричал на него. Чем если бы он ударил Эйгона, назвал его ни на что не способным идиотом, обвинил его в краже наследства их матери. Эйгон должен уйти. Он должен уйти, пока не сделал все еще хуже. Но он не может даже пошевелиться, его всего трясёт, свет слишком яркий, окна бросают в глаза ослепляющие осколки отражений. Пальцы царапают кожу запястья, старый шрам. Он резал себя, всего раз, чтобы просто посмотреть, что произойдет, смеясь, пока страх и боль и возбуждение прознают его тело. Он показал это Джейсу и Люку, но Джейсу это не показалось ни капельки смешным, он повел Эйгона к мейстеру, их мейстеру, как будто мысль о том, чтобы обратиться к одному из мейстеров Матери, даже не посетила его. Сир Харвин был там, с семьей Рейниры, как он всегда и делае–– делал, и рассказывал им сказки о призраках и ведьмах в замке, в котором он вырос, пока мейстер заштопывал руку Эйгона. После этого он похлопал Эйгона по плечу, назвал его храбрым парнем, как хлопал и называл только Джейса и Люка. Харвин больше не называет никого храбрым парнем. Харвин чертов мертвец, а мальчики, которых все знали как его сыновей, таращились на Эйгона так, будто у него драконьи клыки выросли. Он прокашлялся, приобняв себя руками, как дурак. «Я––» Он заставляет себя посмотреть им в глаза, лишь на секунду. «Мне жаль, ну, что– что так случилось с Сиром Харвином. Мне жаль.» Их лица двигаются, Джейс сжимает кулаки. Наверняка… наверняка им уже сказали об этом, да? Но хотя бы они не кричат, так что Эйгон продолжает. «Мне не нужно было–– Я перестарался. И… и Кристон не–– он не хотел ничего дурного. Он тупица, который делает все, что понравится Матери.» Кристон был тем, кто помог Эйгону сделать его первый взмах мечем, он отнес Эймонда к мейстерам, когда маленький засранец подвернул лодыжку, он принимает каждую мерзкую вещь, что Хелейна дает ему, склоняя голову и прекрасный подарок от прекрасной принцессы. Он носил их на своих облеченных в броню плечах, когда они были маленькими, и он защищает их семью, и он нанес вред Джейсу и Люку, даже несмотря на то, что Джейс и Люк – семья, и Эйгон не понимает. «Когда Отец умрет, вы вернетесь.» Это измена, наверное, хотеть того, чтобы король умер, но Эйгон надеется и хочет этого. «И никто больше не будет настолько тупым, чтобы говорить тупую дурость. И может… может ты все еще сможешь жениться на Хелейне, Джейс. Она бы этого хотела.» Если Рейнира станет королевой, она разрешит. Если Рейнира станет королевой… Рейнира. Она вошла в покои, как будто его мысли призвали ее. Со своими серебряными волосами и острой грациозностью и Мать кричит ты и есть угроза. Он вспоминает истории, что люди говори о его вторых именинах, то, как Рейнира вернулась из леса вся в крови. «Эйгон?» Она спрашивает. Ее голос тихий, как голос Хел, или, быть может, Хел звучит как она. Если она плакала, то она не показывает этого–– она прекрасна, так до боли прекрасна, упавшая звезда сверкает на оконном стекле. Эйгон разворачивается и убегает. Ему кажется, что Джейс кричит ему в след Эгг, но, возможно, это просто воображение. Даже если нет, то она не храбрый парень, он трус, так что он бежит и бежит, пока слезы застилают ему взор, пока все, что осталось позади, не исчезает. Внезапно, под ногами грязь и его тело шатается, пока он плачет и падает на колени, пока деревья колышутся вокруг него. Богороща, он в Богороще. Ветви качаются на ветру и гудят, словно музыка, которую он не может услышать. Хелейна говорит, что Мать и Рейнира проводили здесь время, когда были еще девочками, смеясь и болтая и обнимая друг друга в лиственной тени. Эйгон хрен знает откуда она это вообще взяла, Мать никогда не рассказывает о своем детстве, ведет себя так, будто она появилась на свет сразу взрослой, прямо в септе, и вышагала оттуда, неся мир и достоинство этому убогому королевству. В любом случае, Мать и Рейнира на дух друг друга не переносят, он даже представить себе не может, чтобы они когда-либо были подругами. Хотя… ещё сегодня он не мог представить, что Джейс уедет, а теперь… теперь. Вот. Теперь он остался один, с Хелейной и Эймондом, гребанным Эймондом, у которого даже дракона нет, но есть вся Материнская любовь, все похвалы мейстеров, ведь он не такой дурак, дурак, дурак как Эйгон. Эймонд ненавидит его, как и должно, и Хелейна тоже, скорее всего, ненавидела бы его, если бы хотя бы потрудилась подумать о нем, и Мать терпеть его не может, и Джейс–– Эйгон ударяет кулаком по стволу дерева. Это не помогает, поэтому он делает это опять, опять, опять, щепки летят по воздуху, жаля его запястья, а он кричит как сумасшедший. Он кричит, пока не начинает всхлипывать, пока не падает на землю, как сломанная кукла, грудь вздымается так сильно, что аж больно. Он хочет вина. Не это дорогущее пойло, нет, он хочет убежать в Блошиный Конец, хочет что-то горькое и отвратительное, от чего в глазах будет мутно. Он хочет пить до тех пор, пока не перестанет что-либо чувствовать, пока не очнется полуголым где-нибудь в канаве, израненный и измученный, не помнящий, кого он трахал или кто трахал его. Джейс был так взволнован, когда обнаружил Эйгона, ползущего обратно в замок, в первую ночь, когда это случилось. Эйгон просто посмеялся, перевел все в шутку, что не знает, где он был прошлой ночью (пытаясь скрыть нарастающую панику, когда он осознал, что не помнит, совсем), а Джейс обнял его, крепко-крепко. Я не хочу, чтобы ты вот так уходил, он прошептал, на коже Эйгона мокро, и Эйгону захотелось откинуть его голову назад, приподнять подбородок Джейса, пока их глаза не встретятся, показать все, чему он научился у шлюх, поцелуи, объятия и–– Но он этого не сделал. То, что Джейс – бастард, не делало его грязным, кто бы что ни говорил, но Эйгон мог сделать его грязным. Поэтому он сдержал себя, оставляя Джейса единственной вещью в его мире, которую он не разрушил. Теперь, ему бы хотелось, чтобы он это сделал. Если бы он сделал Джейса грязным, это означало бы, что Джейс унес бы с собой часть Эйгона, когда уйдет, более долговечную, чем гребаные сосиски. И, может, если Мать права, и Рейнира вернется и убьет его, то у Джейса все равно останется частичка Эйгона внутри. Возможно, было бы не так уж плохо, если бы Рейнира перестала выделываться с этим своим Драконьим Камнем и убила бы Эйгона без промедлений. Эймонд и как-там-его-имя из Староместа могли бы быть мейстерами, Хелейна бы смогла выйти замуж за Джейса, Мать бы горевала, но в конце концов забыла бы его, Отец забыл бы о нем сразу же, а Джейс–– Джейс–– «Мой принц?» Черт, черт, черт. Эйгон, пошатываясь, поднимается на ноги и выбегает из Богорощи, судорожно смахивая слезы. Там стоял мужчина с темными волосами, держащий трость–– он выглядит знакомо, но Эйгон не может вспомнить. «Все в порядке?» Мужчина скользит по нему взглядом с головы до ног, почти так же, как это делают пьянчуги в Блошином Конце, когда уже не понимают, принц перед ними или просто сереброволосый бастард, выставленный на продажу. Однако этот взгляд острее, жадный, но не хищный. Эйгону становится немного неловко, хотя и не неприятно. «Все в порядке, Лорд…» Он не будет притворяться, что помнит его имя. Все в замке и так прекрасно знают, что у старшего принца ум как чертово решето. «Ларис.» Лорд Ларис немного склоняет голову, темные волосы блестят. «Ларис Стронг.» Стронг. Ох. Он немного похож на повзрослевшего Джейса, если так подумать. «Эм,» он прочищает горло. «Мои соболезнования вашей утрате, Лорд Ларис.» «Это очень мило с вашей стороны, мой принц. Благодарю.» Если быть честным, Лорд Ларис выглядит не таким измученным, как Джейс и Люк. Возможно скорбь отражается на каждом по разному. Эйгон пытается представить, что бы он почувствовал, если бы Эймонд умер, но все, что приходит ему на ум это Мать, догоняющая Неведомого, чтобы рвать и метать, пока он не вернет ей ее любимого сына. Он пытается подумать о том, что Эймонд почувствовал бы, если бы Эйгон умер, но ему не хочется. Если бы Отец умер… что ж. Возможно, тогда он сможет понять Лариса, которому все равно. «Смерть и перемены приходят за всеми нами, мой принц,» Ларис пробормотал, подходя ближе. «Мы находим свои способы переносить их.» Его взгляд опускается на руки Эйгона и Эйгон скрещивает их на груди, тяжело сглатывая. «Все в порядке,» он говорит, думая, кого же он пытается убедить. «Все в порядке. Я в порядке.» Ларис хмыкает. «Вам нужно обратиться к мейстеру, пока не началась инфекция.» Он не хочет разговаривать с мейстером, не с мейстером Матери, но других больше нет, ведь все Рейнирины слуги ушли, ушли, ушли. Она может и не вернуться, пока Отец не умрет, возможно, даже тогда не вернется. Эйгон не знает, какой вариант событий ему больше по душе. «Н-наверное.» Он пытается не думать о том, будет ли Джейс таким же старым, как Ларис, когда они снова встретятся. Эйгон, честно говорят, не думает, что он проживет так долго, с вмешательством Рейниры или без. Лорд Ларис качает головой, и когда он говорит, его голос звучит мягко, так мягко, что Эйгону это, наверное, только кажется: «Я уверен, что вы увидите своих племянников снова довольно скоро, ваша Светлость. И они будут этому рады.» Он ошибается, он лжет, он льстит, и все же от этих слов в горле Эйгона теперь стоит комок. Он резко кивает, не позволяя себе сказать лишнего и выбегает со двора. Он чувствует, как взгляд Лорда Лариса прожигает ему спину. Сегодня он стерпит выговор, пока мейстер будет обрабатывать ему руки; он не пойдет в Блошиный Конец ночью, в память о Джейсе. Он напьётся до беспамятства в тихих тенях своей комнаты и, если повезет, то ему приснится как он летит на золотых крыльях с зелёной каймой, и где-то сбоку мелькают тёмные волосы и звенит смех. Скоро, говорил Лорд Ларис. Такая глупость, но Эйгону хочется надеяться. Теперь это все, что он может делать.