Море волнуется два.

Не жилец этих мест,

не мертвец, а какой-то посредник,

Совершенно один

Ты кричишь о себе напоследок:

«Обознался, забыл, обманулся…

Слава Богу, зима. Значит я никуда не вернулся»

– Иосиф Бродский.

***

– Я не прошу тебя о помиловании. Мне это не нужно! Из нас с тобой ничего не получится, великодушно позволяю себе напомнить об этом. Я никогда не хотел, чтобы из нас с тобой что-то получалось, – шептал князь мне в пьяном бреду, силясь задеть больнее, одним словом сгубить всю гордость мою, публично унизив. Ему, той майской ночью, всë княжество справляло двадцатые именины. Он должен был войти на трон после кончины своего отца, он был наследником. Мне тогда было восемнадцать. И я любила его до дрожи в руках. Ради него вставала раньше, улыбалась, молчала, жила, дышала, су-ще-ство-ва-ла… Старалась нарядиться красивейшим образом, отдавая за ткани множеством больше должного, носила ему его любимую клубнику во дворец… Звучит до глупости нелепо. О страсти князя к сией ягоде все слыхивали. Но именно ту, что вырастила я, обожал он больше всех прочих. Или мне так только думалось в то давнее время... А тогда говорил он эти слова ядовитые, насмехался, глумился, ждал, что начну молить его о пощаде. Но не молила. Жизнь моя рушилась, любовь… Восхваляемая, почитаемая… Она меня уничтожала куда большим слов любых. Пред глазами, мутными очертаниями, оседали знакомые пейзажи, чужие лица; звуки княжеского голоса стихали, отдаваясь невнятными яростными вспышками. Я словно окунулась под невыносимую толщу морской воды, а она тяжелыми руками утаскивала с собой, грохоча неуправляемыми гневными волнами. Князь должен был стать моим женихом через три дня после этого, были спланированы смотрины, но... Ничего не вышло, не сталось. Ему вовсе не нужна была душа мое и сердце мое обреченное. С рассветом он повелел посадить меня на корабль, и увести в княжество заморское, в мой дом родной, коего долгие лета не удавалось мне увидеть. Опоясали мне руки путами тяжёлыми, косу длинную каштановую отрезали, издеваясь, позоря пред всеми обитателями, и повели к судьбоносному судну. Только корабль тот был воистину «одинокий»: не имел он при себе ни команды, ни припасов, ни якоря... Цель у него была одна, печальная: потонуть вместе со мной в водах синих. Так же, как я тонула в людской жестокости. Во веки веков должна была пропасть в этом море, оно должно было стать единственным и конечным моим пристанищем. Так вещал мне княжеский писарь, увековечивая эти событиях на страницах книги о великих подвигах моего (едва ли, совсем чужого) князя. Вот чем обернулась любовь моя да замужество скорое. Гибелью. Гибелью страшной, совсем не близкой, совсем не моей. Думалось мне ошибочно. Не должна была я уйти так, как уходила, не должна была тонуть в самом начале, но... Таковой оказывалась плата за все мои добродетели, за любовь, искренность, радость, верность. И князь об этом знал, и князь позволил себе вершить мою судьбу… Не было здесь пути назад, второй попытки, второго шанса. Приходилось мне долго плыть ко дну, отдаваясь целиком ледяным водам, ветрам холодным, землице сырой, да только огонь в душе моей разозлился. Не смог смириться, как всё остальное тело смирилось... Достигнув дна и приготовившись ко смерти, я вдруг осознала, что за искренностью нет платы. За искренней любовью нет платы, не может быть; не моя это смерть, не суждено мне погибнуть так. И это так ясно пред глазами казалось, что не уверовать было сложно. Я уходила под воду, отдаваясь пучине, но Боги не позволили мне окончить. Помню тот дивный сон, что видела, в глубине сгибая. «Стою я в странном месте, похожем на храм, а напротив меня столы с кушаньями разнообразными, а за столами восседают одиннадцать Богов древнегреческих. Спрашивают они как зовут меня, и кто же по статусу, я отученно отзываюсь, мол, княжна далёкого заморского государства, зовут меня Андромедой и.. Хочу продолжить, но тут меня останавливает неожиданный взмах рукой от одного из них. – Княжна Андромеда, говоришь? – спрашивает у меня Зевс, кротко киваю и, ругаясь на себя в душе, как всегда, ненавижу свою покорность, а Зевс продолжает: – думаешь не забрал бы тебя Аид в таком случае? Ежели обычная ты княжна? Не знаю, что и ответить на сие, для меня всё – не более чем миражи. Удачный, но извечно последний сон, который должна я видеть перед полной пустотой. Азартная игра воображения и шутка злодейки-судьбы. – Ну же, назовись именем своим, дитя. Позволь себе вспомнить... И в этот раз я действительно всё вспоминаю. Вспышки событий не проносятся перед глазами, но застревают в голове яркими картинками, заставляющими зажмуриться. Сознаюсь, что не хотела бы об том узнавать, смиряясь с новой своей жизнью. – Андромеда, дочь Кефея и Кассиопеи, – выдаю и словно ото сна долгого просыпаюсь. Откуда во мне сие? Разве то – не проделки горюющего и беснующегося сознания? Я ли… Дочь Кефея? Сигнус, Друэлла… Неужто мне лгали? Всё время, что страдала от боли жизни земной, мне лгали? – И верно, Андромеда, супруга сына моего Персея. Наконец вернулась ты к нам, – Зевс предлагает мне сесть с ними за один стол, отведать кушенья, поговорить, но что-то внутри меня противится, не позволяет сдвинуться с места. Великий, он кивает на это. – Да только дела твои земные, Андромеда, досель не завершены. Видели мы всё бытие твое и гневаемся на князя зазнавшегося. Искренние чувства, праведность, дорогая, всё прощают. Много было в тебе любви истинной, да только позабыла ты, что в ненависти её не меньше. Так вернись же на землю в ней преисполнившись, пущай станет она тебе соратницей верной, прими её, как принимала доброту свою и отвергни милосердие к тому, кто на смерть тебя обрек, как отвергала покорность свою. Вручим мы тебе дары свои, от каждого из нас по одному, а ты в обмен пообещай ровно через двадцать земных лет вернуться к князю своему и свершить правосудие, на которое я даю тебе свою милость. – Обещаю, – стойко говорю я, а сама улыбаюсь задорно, осматриваюсь вокруг, да себя, как в первый раз разглядываю. Обо мне ещё вспомнят.

***

Никогда бы не подумала, что глоток воздуха будет моей единственной заветной мечтой, но жизнь наша – самое непредсказуемое явление. Сегодня ты планируешь дела на следующий день, а завтра тонешь в бескрайней пучине чёрных вод. Такая она, судьба. Забавная. И страх охватывает тебя только тогда, когда до смерти твоей остаётся считанные мгновения, и не переносится всё прошлое перед глазами, пред ними вообще ничего нет – и это страшит. Страшит не то, что вы бросили, а то, чего нет в вашем будущем. Пред вами и будущего-то нет. Одна только пустота и то, что она ужасает, каждый смертник понимает слишком поздно, ибо стоя на своём краю мы не можем заглянуть вперёд, мы можем только шагнуть ещё раз, в надежде разглядеть будущее, но натыкаясь на одну только бездну. Бездну, в которую ты не летишь долго, бездну, которая в считанные мгновения станет твоим новым пристанищем. И отправится душа твоя в странствие дальнее, долгое, таковое, каких белый свет ни видывал, но видывал чёрный. Это не последний путь. Это путь, на которой обречен каждой вольный смертник и душегуб. Странствие по бездне до самого царства мёртвых. И ежели глаза твои привыкают к темноте бездны, то узришь ты самое главное, тебе может показаться, что бездна твоя личная сменила естество своё, только абсурдно то, нет в сим правды, бездна всегда была таковой, и пока ты привыкал к темноте непроглядной этого места, было оно зеркалом пустым. Отражением души твоей, в коей не осталось ничего поболе, тьма та не вред и не бедствие смертоносное, тьма та, бездна та – неизвестность. Богиня её подчинит тебя и волю твою. Да только будет известно тебе, что бездна своя у каждого и не Боги то гневаются, обрекая тебя на страдания вечные, а душа твоя замыкается, образуя кольцо бесконечное, и нет из него выхода во веки веков, не выбраться тебе, едва стоит заглянуть за доску земельную, в царство могильное. Для меня испытание сие закончилось благополучно. Сила да великая добродетель Божья уберегла меня от кончины неминуемой, да даровала мне двенадцать чудотворных подарков, которые помогли бы мне исполнить волю Всевышних, свершить правосудие и дожить годы свои как положено мне было. Тело мое живое оказалось на берегу государства родного, которое простаивало без правителя несколько месяцев, в ожидании и молитвах в адрес мой. И позволили мне на трон взойти, да княжить так, как мне судьбою предписано, так, как хотела я княжество своё видеть. Тяжелое бремя то было, от обиды душа моя изнывала, да сердце раненое горевало. Жизнь вернулась ко мне вместе с памятью и это, пожалуй, единственное, почему я не скучала бы. Каждую ночь мысли непрошенные терзали меня, сны изнуряли, боль не утихала ни на на секунду. Как бы не нагружала себя работой, делами государственными, совершенствованием княжества моего, всё равно вспоминала невольно о том, что произошло, но слово Зевсово не забывала и готова была месть совершить изощренную, какую душа моя требовала, да ненависть во мне молила. Подчинила я их себе, сжилась с отрицательными эмоциями, не считая их больше чем-то непристойным, нечистым. Суровый мир людской и не такое видывал, но правосудие мое свершится ещё. Стоит лишь декабрю необходимому наступить и вернусь я на земли чужие, и готова буду карать, как велели мне Боги. И государство мое зацвело, а вместе с ним и я сама цвела. Как роза, не скрывая шипы свои. Тоске не позволяла завладеть собой всячески. Но дело шло из рук вон плохо, армия не была столь сильна, как того требовали мои ожидания, работа оказалась для одной меня непосильной... Но и тут помогли мне силы небесные. Хотя, стоит сначала договорить, что же получила я в дары в тот первый раз, когда узнала о своей истинной личности, а после вернулась на землю молодой княгиней Андромедой. Каждый из Богов дал мне от себя по вещи, которая должна была помочь мне в будущем. Зевс первым вручил мне дар свой. Лабрис то был серебряный. Должен он был помочь армии моей и обладал силой волшебной. Стоило поднять в воздух его, а после резко опустить и в небе тут же появлялись молнии, которые были в полном моем подчинении. Следующим был Посейдон. Вручил он мне кувшин волшебный, вода в нём никогда не заканчивалась. Стоило мне испить из него и все раны тут же затягивались, не оставляя за собой и следа. Деметра дала мне колечко магическое, имело оно одну способность интереснейшую. Стоило надеть мне его на указательный палец правой руки, как тут же появлялся сад волшебный, с вечно-зелеными деревьями и находился он здесь до тех пор, пока не сниму украшение я. На удивление плодоносным был тот сад, прокормить он мог спокойно всё население моего государства и рос вместе с ним. А стоило мне перекинуть колечко с правой руки на левую, как деревья мигом темнели, почва иссушалась и любая лошадь в том саду не могла больше выхода найти. Гефест отдал мне три удивительные золотые монеты. Стоило мне подбросить одну из них, как враг мой не мог с места сдвинуться до тех пор, пока не понадобится мне сие. Гермес даровал мне бубенцы волшебные. Позвенишь ими – и тут же в птицу оборачиваешься, только не долго заклинание длится то, но пользы от этого меньше не становится. Гестия подарила мне серьги яхонтовые. Благодаря им могла зажечь я любой факел, сотворить огонь, для того, чтобы каждый житель моего княжества был в тепле зимой. Гера показала мне диадему. Имела она силу страшную, создавала разлады, стоило лишь произнести слова нужные, да рукой указать на предмет необходимый. Афродита даровала мне семена маков. На первый взгляд, не было в них ничего сверхъестественного. Да только стоило бросить их о земь, да полить место то водой живой из кувшина Посейдона, как тут же из Земли появлялись цветы, дурманившие и подчиняющие каждого, кто вкушал их запах. Афина позволила мне взять два её дара. Змею-искусительницу маленькую, которую нужно было лишь запустить в дом и все секреты людские тут же явью становились. И копьё чудесное. Работало оно лишь один раз и на главного врага моего, убивая его сиесекундно. Артемида вручила мне накидку. Была она непростой, сплетенной из падаюющих звёзд. Стоило набросить её на плечи и облик человека тут же менялся. Арес подарил мне мяч волшебный. Бросаешь его о земь и тут превращается он в пушечное ядро, которым управлять могу только я. А Аполлон дал мне волшебную дудочку, с помощью которой можно было заставить любого человека плясать до тех пор, пока не перестанет литься музыка. Дары эти меня смущали и волновали. Хранились они мной бережно и никто не знал о них, в целях пущей сохранности. Никому не смела говорить я о свойствах их чудотворных, до тех пор, пока Всевышние не преподнесли мне еще один сюрприз...

***

Двадцать лет мои прошли как день один и как бы лживо не звучало это – такова жизнь и ничего в ней не исправить. Много было сделано, совершено мной за время сие. Княжество мое укрепляло позиции, расширялось, люди приезжали и оставались... Я не позволила случиться ни каким кризисам, умело пользуясь дарами Божьими, трепетно почитая спасителей своих, славу им подвигами ратными воинов моих разносила по землице нашей, но за море буйное да за воды чёрные никогда не плавала, и никто не плавал, не было в том надобности, справлялись мы и без силы заморской, без поддержки князя иногороднего, который прослыл правителем жестоким, правление его славилось особой грубостью, много на век его войн упало, да из всех он выходил не без победы. Тем самым заработал он себе звание воина великого, вождя всемирного, да князя непобедимого. Должна допустить ремарку, ибо я единожды (в момент самого начала расцвета государства моего) тоже забеспокоилась, что, мол, явится и к нам и планы порушит все, да и не готовы мы к этой войне будем, что тогда станет? Разве будь Боги помогать мне еще раз? Но и здесь всë решилось как нельзя кстати. В одну из молитв очередных вечерних позволила я себе то, чего ни разу до этого не делала. Попросила помощи у одной из Богинь, обратилась я к Артемиде, вместе со словами почтительными поведала ей и опасения мои страшные, точно не уверенная что слышит меня она. Но судьба благосклонна ко мне была, вняла речам моим Артемида и вместе с ночью непроглядной опустила на князя-воина сон чудотворный. Увидел во сне том князь меня, мертвую, по морю-океану ходящую, да призывающую коробли его на смерть верную, стоит только паруса им поднять и в государство заморское отправиться. Испугался князь, да заброс идею свою с походом за море. Да только войны выигрывать не перестал, право, верно, и поражения на его счету числиться начали. Видно Арес да Афина перестали на потуги его реагировать. В то время старалась я богатства княжества своего приумножить, воины обучались по системе особенной, воеводы грамотой зачитывались новой, всë тактику и стратегию изучали. И всё же чудный народ мой. Чести и достоинству были обучены с самых лет малых. Уважали родину свою, да власть мою. И никто не посмел против правления женского высказаться. Чего о соседях моих не скажешь. Глупостью казались реформы мои им, да я и сама на троне не устраивала, как можно женщине княжеством править? Но стоило только молве пройтись, что сами Боги со мной говорили, за стол с собой есть садили, да помощью и дарами государство мое одарили – так в сию же пору отношение их ко мне изменилось. Смиловались они, видишь ли, боялись, что войной на земли их пойду. Только без надобности мне земля чужая. Мне и своей достаточно, богатая она у меня, большая. Всем места хватает, ещё и на гостей остаётся. Годы шли. Многое менялось. Сватались ко мне князья с государств разных, да только всем я отказывала, не было мне проку от замужества, кабы муж попался властолюбивый? Отобрал он бы у меня всё счастье государево, так что, смотрела я на всех женихов без покорности и без одобрения. До поры до времени. Однажды, спустя три дни после начала декабря, ранним утром, пришло в княжество мое письмо от князя. Просит он в нём руки княжны. Да я и присылаю ему ответ с согласием. А сама в путь дорогу собираюсь. Прошу поднять парус и встаю на палубу корабля. Подле меня команда, армия... В руках клубника. И начинается то, чего мы годы долгие ждали, что пророчили и к чему готовились. Вот я и вернулась к тому, с чего начала. К морю. Все дороги ведут к нему и никуда боле. Оно цепляло меня неоднократно. Стало местом моей слабости. Приходить туда после того, как оно однажды почти погубило меня, вошло в привычку. Волны завораживали, заставляли следить за ними безотрывно, безоговорочно подчиняясь их маршрутам. Да, быть может, корабли мои не бороздили воды тёмные, но саму меня пучина нестерпимо манила, молила обратить на неё внимание и я обращала, а разве могла не? Что стóим мы пред стихией этой бесконечной, власть наша насущная ничего не значит в просторах водных. Нет над ней правителей на Земле, один только Посейдон мог властвовать, да сам, зачастую, позиции свои сдавал. Непокорна она, чуднá сила морская. Есть в ней, вместе с тем, что-то мне по духу близкое, али то, может, и воздействие на меня божеств разнообразных, али волшебство какое замудренное, неизвестное людям смертным. А ведь была магия в море. Была, точно была! Соглашались со мной в том жители государства моего, да сами воду любили и когда-нибудь в плаванье далёкое отправиться мечтали. Вот, теперешни, подвернулся случай такой. Право, верно, войной он обернется неминуемо, да только людям моим сие только в радость. Не прочь они кости поразмять, с врагом силою помериться, да славу себе и землям нашим принести. Отплыли мы рано, с первыми рассветными лучами. Спутником стал нам ветер продрогший. Тоже ему, должно быть, поквитаться хотелось. Храбро сносил он все причитания водные, да с курса не давал отклоняться, вёл нас ровно к берегам вражеским, в государство спящее, не ожидающее никакой угрозы с земель дальних. Долго плыли мы по морю, но растягивать повествование своё я не вижу смысла, ибо куда больше прока здесь от плана действий наших, нежели от описания всех дней нашего путешествия. Было нами выбрана тактика следующая, корабль мой прибыл на четыре дня раньше, чем остальные суда. Набросила я на плечи свои, пред тем, как на земь сойти, платок волшебный, подарок Богини, да новый облик приняла. Волосы мои тёмные короткие тут же в длинную косу светлую превратились, платье сменило цвет на ярко-красный, да с оборками и глаза голубыми стали. Стояла я, совсем человеком другим, то нам и нужно было. Принимал меня князь как подобает правителю. С целой процессией. Демонстрируя мне вес слова своего. Делал всё, чтобы показаться мне женихом достойнейшим и земли мои процветающие себе присвоить. Позвал князь нас всех в терем свой. Свиту мою посадил в середине стола, а подле себя – трёх самых своих знаменитых воевод и меня. Стоило только трапезе начаться, как князь начал мне о приближённых (воеводах) своих рассказывать, в подробности вдавался, каждый термин так и наровил объяснить. Хотел показаться умным на фоне моем. Но остановила речь его я, ибо всё то было мне знакомо. Он видел во мне глупую, ничего не смыслящую в интригах девочку. Но как мог запамятовать о том, что богатства своему государству принесла я и в политике разбираюсь прекрасно? Разговорилась я с одним из воевод, да и с самим князем. И от плана лишний раз старалась не отходить. Только часы пробили одиннадцать вечера, как возможный жених мой перестал увеселяться. Поднялся излишне тяжело с трона своего своеобразного, да тут же все беседы за столом прекратились. Посмотрел мужчина на меня и молвил: – Ты, княгиня, почтила меня присутствием своим, за что благодарен я тебе бесконечно. Мил мне лик твой светлый, да душа твоя. По сему изъявлению, хочу просить я руки твоей. Но на это и был расчёт. Я улыбнулась лукаво, да сама со стула поднялась легко, к князу медленно подходя и в глаза его смотря с насмешкой. – Ты так добр ко мне, милый государь, да только что мне комплименты твои? Их, ежели захочется, я могу дни напролёт слушать, всё от людей разных, да правителей иноязычных, – говорю ему, а сама продолжаю наблюдать, на вопрос нужный провоцировать. – Не понимаю я тебя, княгиня, чего другого ты от меня ожидала? Не внял он намёкам моим, а мне и не страшно его самого перед фактом поставить. Встала я напротив него, с другой стороны стола, да молвлю: – Вот что, князь. Есть у меня для тебя игра одна детская, коли одолеешь меня – замуж за тебя пойду, а не одолеешь – не суждено нам с тобою вместе быть. И повелся он уловку мою. Спросил, чего требуется. А я ему тут же и говорю, мол, просто всё, пускай бы музыка играет, а мы с ним танцевать будем по очереди. Кто дольше сможет в сознании оставаться, тот и выиграет, а инструмент и музыканта для каждого танца соперник должен был выбирать. Дала я ему всю ночь на то, чтобы смог он лучшего исполнителя в своём княжестве выбрать, а сама в то время ничуть не пыталась тем же заняться, всё с собою привезла, не было мне надобности в иногородних мастерах дела своего. Наступило утро и прибыла я, в компании нескольких приближённых своих, на главную площадь, где государь уже ждал меня. Стоял подле него гармонист. Первой мне выпала очередь танцевать. Вышла на середину площади, а вокруг толпа зевак, что подивиться пришла, но меня это не смущало вовсе. Попросила начать гармониста играть и сама танец свой начала. Музыка лилась, я веселилась. Сапожками красными стучала, косу с одного плеча на другое перебрасывала, да напевала песни наши национальные. Много времени прошло, а мне всё не становилось плохо, но устал музыкант и не смог больше играть. Засчитали попытку эту. Следующим был князь. Встал он на место мое, а туда, где гармонист сидел, моего друга попросили встать. Была в руках у него дудочка обыкновенная. Остановилась я рядом с ним и попросила его начинать. И заиграла музыка заводная, князь тут же в пляс пустился. Только дудочка то была волшебная, подарок Богов, не мог жених мой ни на секунду выдохнуть. Танцевал, танцевал, танцевал, да молить начал о пощаде. – Что же ты, князь? – говорю ему, веселясь, – Али уже и жениться на мне не хочешь? – Помилуй! Спроси человека своего остановиться, не могу я боле! – А что же женитьба наша? – задорно кричу ему, а сама улыбаюсь от уха до уха. – Дай же мне другое задание, княгиня! Прошу тебя! Смилуйся. – Хорошо, – говорю, – дам тебе другое испытание, раз уж просишь так. Прошу друга своего остановиться и благодарю его за работу, подмигивая. – Не справился ты, князь, с заданием этим, но коли хочется так взять в жёны меня, то предлагаю тебе найти самых добрых людей в княжестве твоём, а я, в свою очередь, найду таких у себя, да привести их на эту площадь. Коли получится у тебя за минуту между моими подданными разлад поселить – выйду за тебя замуж, а ежели у меня получится рассорить твоих – не выйдет ничего. Согласился он и на это условие. Опять дан был нам день на поиски, а утром следующего дня оказались мы на этом же самом месте. Князь появился с двумя монархами, а я – с двумя своими солдатами. – Ничего у тебя в этот раз не выйдет, княгиня! – бросает он мне вызов, – ежели я твоих не поссорю, то и ты моих в сий раз не сможешь обставить! – Верю тебе, милый государь, верю, что ж, в прошлый раз начинала я, в этот – твоя очередь. Засекли мы минуту, да стал князь пытаться людей моих поссорить. То одну сплетню им расскажет, то другую тему для спора подберет, а им – всë ни по чем. Вышло у него время, но расстроенным мужчина вовсе не выглядел. Подошёл ко мне, улыбаясь довольно, да головой качнул, мол, твоя очередь. Встала я подле двух монархов его. Только не учёл никто, что в сиц день диадема на мне была сказочная, дарованная. Стоило мне произнести слова нужные, под попытку слух рассказать скрытые, и незаметно пальцем указать на обоих людей, как тут же вспыхнул меж ними огонь взаимной ненависти. Стали они заслугами своими кичиться, ближнего своего страясь уколоть посильнее. И засчитали мне это как победу. Был в ярости князь, но мириться с проигрышем не собирался, стал требовать третье задание, а мой план опять в силу пришёл, так что, особо не противясь, согласилась я еще один шанс ему дать: – Хорошо, князь, коли хочется тебе так сильно выиграть у меня, то дам тебе последнюю возможность. Ежели сможешь ты раскрыть секрет мой и узнать как же получается так, что сады в княжестве моем круглый год плодоносят, да в каждом доме всегда огонь имеется, то выйду я за тебя замуж, а если не сможешь и раньше у меня получится твой секрет выведать, то, прости уж, придется мне отплыть обратно в царство мое. Даю на задание в этот раз три дня. И согласился он... Снова попадаясь на уловку. Я знала, на что шла, когда давала ему трое суток и задание узнать мой главный секрет... Я знала. Но ему неведомо было. Не имел он понятия, куда вступает и что открыться может. Женитьба наша уже даже не была мотивирующим фактором, не хотелось князю имя своё пятнать поражением невесте собственной (женщине, княгине нездешней, иногородней). Как может она обыграть, да вокруг пальца обвести его – государя великого, вождя непобедимого, человека доброго! Гордость прежде всего волновала сердце государево. Не наследник престола будущий, не судьба княжества, не объединение держав, а гордость. Можно ли винить его за это? Мне – вероятно, а вам самим судить личность и поступки человека этого. Пока князь созывал совет тайный, да загадку мою разгадать пытался, я в комнатах щедро мне отданных находилась и лишний раз из них старалась не показываться, создавая вид попыток тщетных князевы домыслы прознать. Вместе с тем, подошла к шкафу я резному. Тяжёлый он был, дубовый, на совесть сделанный. Такой же стоял в моих покоях и двадцать лет назад, вернее... Это был тот же шкаф. И те же покои. А в другой части дома, на этом же месте, находились покои государя правящего. В мои времена жил там отец князя нынешнего. Человеком он был приятным, я имела честь быть знакомой с ним лично. Статный, мудрый, строгий, весь замок пред ним на цыпочках ходил, хотя никогда не просил он того и не нужно ему сие было вовсе. Взгляд старого правителя был тяжёлым, лишний раз старались ему в глаза не смотреть, мало кто выдержать мог подобное. Только я князю нравилась, видел во мне он дочь, которой никогда не было у него. Мечтал женить сына своего на мне, ни одна невеста ему боле по душе не пришлась. Был государь тот добрым, справедливым, не лишённым хитрости, да и гордости, но, в отличие от ребёнка своего, не был он самовлюбленным, эгоистичным и безолаберным. Как у такого человека могло родиться сие? Постоянно задумываюсь над этим, ибо различия меж князьями действительно есть и они невероятные. Возвращаюсь к описанию действий своих, подошла к шкафу я, открыла дверцу правую, да достала оттуда змейку маленькую, что Афина мне даровала в ту ночь роковую. Пустила её по полу, в опочивальню княжескую. Прознает пущай тайны его, хотя не думаю, что понравятся они другим, а я для себя новое что выведаю. Ведь с самого начала, только задавая новое задание, я знала, что хочу сделать достоянием общественности. Тем временем, достала из шкафа ещё одну вещицу удивительную, да благоразумно в сапог левый бросила, чтобы забрать её у меня никто не мог. Дальше были вытащены мной большой сарафан и рубашка, под них надет костюм специальный, был он работой лучших кузнецов моего княжества. Должен он был послужить доспехом и сберечь меня от вражеских атак. Время поджимало. До следующей встречи с князем оставалось около тридцати минут. Корабли мои уже близко, получили весть мы совсем недавно. К войне всё готово. Жители государства моего запаслись продовольствием и одеждой тёплой, урожай собрали и надёжно сохранили. Двери дворцовые открыли, нижние комнаты оборудовали под укрытия, на всякий случай. Ко всему мы должны быть готовы. Приближённые мои говорят, что пушек у княжества с избытком, и в лучшей форме своей, должны достать они до моих земель. Суда их военные тоже угрозу богатствам нашим представляют. Ознакомившись с положением вещей, сняла я с пальца перстень волшебный, зная, что сады наши тут же покрылись снежным покровом и никакой наживы для врагов наших больше не имеют. Серьги снимать не стала, нет в том необходимостей. Последний раз посмотрелась в зеркало. Закрыла глаза, настроившись, и улыбнулась, мысленно ведя разговор с Всевышними. Пришло время мстить. Из комнат я выходила уверенно, безусловно зная, что последует за каждым моим решением и не найдя сегодня в стопке с письмами самое провокационное. Конечно же я знала где оно и какой далее разговор состоится у нас с князем. Он уже был на площади, когда мы, вместе с моей свитой, туда пришли. Стоял и смотрел на меня, не до конца веря в происходящее, но явно чувствуя собственное превосходство. Ненависти к его личности внутри меня понравилось выражение лица князя, ей хотелось ударить по нему да посильнее, чтобы раз и навсегда убедить в его никчемности всю присутствующую здесь толпу зевак. Я медленно подошла к нему и встала напротив. – Снова здравствуй, княже, – тяну, всматриваясь в глаза, а сама чуть хохот могу сдержать. Нещадно весело меня сие. – Как смела ты, княжна, ехать ко мне невестою, ежели войну против доброго имени моего мыслила? – не сдерживаясь, грозно (на самом деле, слишком наигранно и для толпы) проговорил он в ответ на моё здравствование. – Ах, княже, не упоминай «добрый» всуе, едва ли лик твой таков на деле. Разгадал ли ты тайну мою? – Ещё бы! С войной ты приехала в княжество моё! Как смела только? – продолжал он злиться, а так и не скажешь, что воин великий, поболе на шута смахивает. – Легко, великий князь, али первая я с войной к тебе, а не с объятьями распростёртыми? – сама в то время змею свою чувствую, вернулась она, тайны княжеские выведала, но мне в них нет надобности, ведь самая главная давно знакома, : – теперь моя очередь пришла, явью помыслы твои делать. Помнишь ли ты, княже, как двадцать лет назад деву в тебя влюбленную, невесту твою отцом выбранную, обрек ты на муки долгие, да на смерть страшную? Помнишь как с рук её кушевал, разговоры долгие вёл, а после утопил красну девицу в водах тёмных, ибо скучна она стала? Как связывал и глумился, а после от кошмаров страшных страдал, да Богов просил избавить тебя от участи тяжёлой, помнишь, а, княже? – сама чувствую, как стража меня под руки хватает, толпа кричит, негодует, князь всë стоит так же, поражённо, глазами своими хлопает, а меня всë уносят прочь и уносят. Не пытаюсь противиться воли государевой, не пытаются и люди мои. Вижу только, как уходят они прочь, в сторону моря, да на корабль наш выбираются, хотя отплывать не собираются, остаются на случай, ежели помощь мне понадобится. Хотя знают, что слишком это. Все мы ждем неминуемой битвы. Тем временем, я оказываюсь в темнице. Решётка довольно крупная, хотя человеку точно не пролезть. Это мне на руку. С потолка что-то противно капает. На три камеры всего один стражник, что ж, отлично. У потолка небольшое окошко, не закрытое ни чем, право, верно, высота не позволит мне выйти с его помощью. На это они рассчитываются, по крайней мере. Забавно. Стоит только сопровождающим моим уйти, повесив на решетку огромный железный замок как я тут же скидываю ссебя сарафан с рубашкою, оставаясь в доспехе и накидке волшебной, да достаю из сапог бубенцы чудесные. Беру их в руку левую, да звеню. Стражник, услышав звук странный, подбегает к темнице моей, а я уже птицей обернувшись, чрез решетку на окне, на волю выбираюсь. Лечу по небу синему, в стороны моря любимого, да корабли свои примечаю, тут же на главный из них спускаясь. Ударяюсь о палубу, человеком становлюсь и с плеч накидку свою скидываю. Пускай сила небесная поможет мне, да ведёт нас море-океан обратно к берегам чужим, чтобы правосудие вершить и врагов корать. Да чтобы никто не мог более проступков такие совершать, как князь свершил, не надеясь на расправу, да всуе.

***

Каждый раз я возвращаюсь к нему. К морю. К его описанию, но ежели важная часть она, то едва ли могу разрешить себе пропустить подобное. Сейчас, в третий раз за повествование сие, плыву я по нему на корабле, да каждый раз море разное, корабли разные, цели отличные друг от друга. В раз сий (предпоследний по моему предположению), вода была до странного спокойная, волны не столько сильные сколько задорные, играющие, безопасные, сначала так и норовили сбить судно наше с курса, да подбить на путь другой, из собственной вредности, ребячась, а может и предостерегая от беды возможной, но уже ближе к берегам вражеским стали они покладистее, смиряясь, поддержку нам немую оказывая. Иметь водную стихию в помощниках, конечно, сильный удар по сопернику нашему заядлому. Плыли мы недолго. Когда за бортом показались очертания нужного нам княжества, я, вместе с командой своей, встала на самый нос судна, пристально наблюдая за вакханалией, развивающейся на улицах государства, по причине обнаружения моей пропажи. Вообще-то, вы сейчас можете сказать мне, мол, едва ли твоя пропада волнует их, ведь пропала невеста княжеская, что войну в их мирное логово принести вздумала. Полно, я и есть государева невеста. Истинная его супруга. В этот раз всё по-другому будет, прибыли мы в порт. А князь тут как тут... Вот оно, то самое событие, которого ждали все (меня включая в число сих) с особым трепетом, сгорая от любопытства. Знаете насколько это прекрасное чувство, с задорным криком спускаться с корабля, счастливо идти по Земле чужой, смотреть в глаза испуганные недоброжелателя своего и... Во славу Богам Олимпа, чувствовать своё превосходство. Слышать крики шокированных людей, видеть хаос... Сеять.... Раздор. Медленно ступала я по улицам из мощенным, весело за мной мои приближенные сановники шествовали, а за ними армия ратная, да все мы были в выигрыше, радуясь возможности силушкой наконец помериться.... Знала бы я только тогда, чем закончится сие наше действо... Смотрела я в глаза лживые княжеские и видела в них всë то, о чем мечтала всю жизнь свою новую, страх, непонимание, отчаянье, совесть вдруг пришедшую. Он смотрел на меня, да назад пятился, пока наступали мы. Молвить пытался всë что-то, да без успеху, не мог он и звуку произнести, от ужаса, тело его сковавшего. Откреститься от меня попытался, да только рассмешил меня тем. – Здравствуй, княже, – говорю, – что же ты не весел? День не удачен, али несчастье с тобой приключилось какое? И ничего в ответ не могу получить. Только одно слышу: – Как же ты... Ты... Как же могла... А сама и вещаю, мол: – Что же ты, княже, невесту свою не узнаешь? Может и войну не примешь мою? «Войну?» – переспрашивает горько. А я только ближе к людям своим подхожу, вывели они за время то людей всех из домов, да в место общее согнали, предложили им жизнь на землице другой, да согласные граждане оказались, не схотели они край защищать свой, уставшие они от войн постоянных, в страхе взрощенные, ничего кроме него не видавшие, на все пошли они ради мести государю своему. Забавно, ведь даже завлекать многим не пришло, а земель то моих на всех хватит и останется ещё. Сама я лукаво на князя смотрю, да давнего его разглядеть в человеке этом пытаюсь, понять, что зацепило меня тогда в нем... Должно же было что-то зацепить, что-то же волновало душу мою, глядя в глаза его фальшивые, что-то же трепетало в сердце, что-то же заставляло краснеть и ждать каждой новой встречи... Что-то же точно было... Сейчас ничего в том нет, ни краса внешняя не берёт меня, ни душа его коцанная... Ничего не отзывается. Только раздражение. Глухое такое, разрушающее, заставляющее крушить, ломать, уничтожать. Заставляющее ненавидеть. Я знала, что обойду его в этот раз, конечно же я знала. – Ах, скучал ли ты по мне, мой милый князь? А поиграешь ли ты со мной? Гори-гори ясно, чтобы не погасло, глянь на небо, птички летят, колокольчики звенят! Государь уставился на меня ещё более сильном недоумении, верно, думал, что снюсь я ему... Простой он такой, конечно, никакого таинства, даже угнетает. – Гори-гори, гори-гори, гори-гори ясно, чтобы не погасло, – поют и мои соратники вместе со мной песенку детскую, – глянь на небо птички летят, колокольчики звенят! И в мир загорелись вдруг дома нас подле, да терем княжеский. Тут же и сам правитель отмер. – Что ты творишь, Андра! Быть не может, мертва ты давно! Может-может, мой милый князь... Всякое в жизни случается.

***

И я, должно быть, сильный человек. И у меня, поверьте, много за спиной. Но каждый раз пред морем я – мертвец, но каждый раз пред морем я – никто. Вы можете не верить, милый друг. Ведь море в Вашей вере не нуждалось, но каждый раз и каждый свой недуг, Вы отдавали: «только бы стиралось!». Мне Вас судить нет никакого толка, Вы уж извольте это мне простить. Вы будете здесь жить? Живите долго. Чтоб морем лишь одним судимым быть. Хаос и распри душу мою радовали, воины мои веселились, песни распевались под дудочку волшебную, тут и там выстрелы да взрывы слышались. Боялися люди, трепетно детей своих от кары небесной закрыть пытались. Да полно им, время расплачиваться за грехи человеческие пришло. Настигла их месть страшная, безжалостная, гневом да ненавистью вызванная. Нет милости на трижды грехованного, нет тому прощения, ежели грехи его ужасные, кои никакому оправданию не надлежат и надлежать не могут ни в каких обстоятельствах. Князь это знал, видя меня сейчас. Видя меня, отмирая и... Тут же унося ноги. Он бежал не в свой терем, как могло всем подуматься сначала (и мне в том числе), не нужна была ему защита чужая, нет, вовсе нет! Нужна ему была помощь волшебная. Бежал князь мой в моря сторону, а море то разыгралось. Волны поднимались, за нами следя пристально, а я всё по следам своего государя двигаюсь. Ничего не говорю, да и не нужно ему это, вполне облика моего достаточно для того, чтобы в ужасе оборачивался великий правитель с каждым последующим шагом своим. Поступь его тяжелела, меня смущая, ведь достаточно наслышана я о подготовке его невероятной и выдержке нечеловеческой. И вот брег уж близок, можно было почувствовать особый запах вод его тёмных. А над морем тучи собираются синие-синие, мрачные, низкие, словно весь вес их невероятный на небо упал и не выдерживает оно, проседает под их натиском. Ещё чуть-чуть и совсем бороться перестанет, сдастся под напором и схлопнется весь мир, не властны мы, обычные маленькие люди, поверившие в свою вольность, над этим огромным шаром земным. Никто не властен, кроме Высших сил и сил природы. Вот уж и песок под ногами нашими чувствуется, да и князь останавливается, не бежит больше, не торопится никуда. Выпрямляется весь, с духом собирается, старается ещё выше казаться, но впечатление ожидаемого не производит, ведь держится всё на расстоянии, да по кругу ходит настороженно, напряжённо. – Так значит жива ты, княжна? Как же вышло у тебя это? – спрашивает меня деланно насмешливо, но знаю я, что за тоном этим скрывается. Страх. Опасения. – С Божию помощию и милостию, государь, – ничего толкового не говорю ему. – Да как же снизошли до тебя оне? – Помыслами и думами чистими, государь, – продолжаю, а он, вдруг, расстояние сокращает меж нами, нож достает из-за пазухи, да удар пытается совершить, а мне остаётся только шаг назад сделать, да самой спрятанный Зевсов лабрис явить. Поднимаю его в небо, а после резким движением молнией в князя попасть пытаюсь, да без проку сие, сумеет он от удара уйти. И опять ударить меня, да без результата, а за князем я, и мимо. И долго схватка наша продолжалась, да как известно долго сказка сказывается, да не долго дело делается. Просчиталась и я. Как призабавно. У моря оказалась опять, отходя от государя на несколько шагов, а тот всё приближался и приближался. Уж и в воду мы зашли, сначала – по щиколотки, потом – по колено, по пояс, по грудь... И толкнул он меня, и тону я, в воде замерзшая холодной, ноябрьской. А князь всё только наседает на меня сверху. И более не противлюсь я стихии бушующей. Глаза презрительно закрываю. Ничего не чувствую, ничего не помню, ничего не вижу... Не пытаюсь спастись в раз сий, не вырываюсь. А потом открываю глаза. Вокруг меня странное помещение. То ли подвал какой, то ли дно морское, но с потолком неожиданным… Ничего не понятно, до поры до времени. Вдруг, слышу шевеление сбоку какое-то. Вскакиваю с пола холодного, по сторонам оглядываюсь, но не боюсь отчего-то. Думаю, что смерть пришла моя, есть в том правда... Стоит в тени места этого странного места Аид... Сам Аид... И пристально в глаза мои смотрит. – Перехватил я тебя, Андромеда, в этот раз не успели отобрать они душу твою у меня. Вот, наконец-то справедливость восторжествовала.... Думалось мне, да только без толку всё. Не пришло время твоё, пришло время другого человека... Знакомого твоего... Заждался я его. Мне, видишь ли, чертей гонять не на ком. Да и попросили меня об одолжении одном... Я, видишь ли, и проигнорировал бы, но Эрида же ради просьбы этой дела свои отменила и войне разрешиться позволила... А сколько бы жизней могла бы она забрать? В общем, одни только убытки мне от тебя, так что одарю я тебя, так уж и быть, самым ценным, что только может быть, отдам я тебе жизнь. Возвращайся на Землю теперь, Андромеда, будет у тебя пять минут. Окажешься ты на берегу в своём государстве, будет рядом с тобой кувшин воды живительной, Посейдонов, коли успеешь и выпьешь из него – вернется к тебе жизнь твоя, а коли не успеешь за эти пять минут – вернешься ко мне. У меня хватает сил только кивнуть и я, вдруг, оказываюсь на суше, дышу, вижу, чувствую, ощущаю... Так странно. Так невероятно... И так много в том странности. Подле меня действительно кувшин и только собираюсь я выпить из него воды чудодейственной... Да замечаю рядом ребенка. Судя по всему, его только вытащили из воды... Мертвого... Рядом с ним плачет женщина, кличет сына своего, пытается привести его в сознание.... Но обе мы понимаем, что бесполезно сие... Не очнется он, никогда больше не назовёт её матерью, никогда больше не встанет, не побежит, не посмеется... Ничего в нём больше нет. И не будет во веки веков... Если только... Если только не помогу я их горю. Но ведь время мое ограниченно, не успеть мне напоить ребенка и испить самой... Не успеть... Но разве могу я выбрать свою жизнь вместо жизни этого мальчика? Разве стоит это того? Мне сейчас возвращаться, воевать и убивать, а ему ещё радоваться и радоваться, не зная бед. И я делаю выбор... Тяжело встаю, ноги почти не держат, шатающейся, нетверодой поступью, иду к ним. Падаю возле ребенка на колени, а по щекам моим слезы текут, руки трясутся, не слушаются, время мое уходит стремительно, сквозь пальцы сухим песком сыпется и по ветру разносится... Еле-еле кувшин поднимаю, картинка перед глазами размазывается, но силой заставляю себя оставаться в сознании... И с последних своих секунд вливаю в рот мальчику живую воду, сама падаю в темноту беспросветную.... И осознаю, что всё сделала правильно. Знали бы вы, как замучили меня эти постоянные перебросы да смерти. Ни жить нормально не случается, ни помереть не могу. Ничего. Всё мешает мне что-то, да в этот раз, надеялася я, что всяко по-другому будет. В секунды последние молилась только за здоровье ребенка того маленького, топило меня сочувствие тогда, а не воды моря, бушующие, сильные, тоскующие, непокорные никому, одинокие... Горюющие и плачущие. Да всё равно жизни в них было больше, чем во всем этом чертовом мире. И тяжелее всего расставаться было с ними, с их шумом, с их участливостью и с их безмолвным присутствием в моем бытие странном... И в сий раз приготовилась я умирать… И в раз сий глаза открыла. А перед лицом моим, прости меня Господи и господа разнообразно-прочие, снова Аид. Смотрит в глаза мои возмущённо. Негодует, не понимает, порицает, не одобряет, осуждает, но... Молчит... Так странно было это чувствовать, а я уже устало и подняться на ноги не пытаюсь, голова раскалывается будто живу ещё, вздор сие – в загробном царстве не лучше, даже страдания идентичные. Такая вот она правда. Ничего в ней нет зазорного. Усталость всегда прежняя, почему советую себе и каждым прочим радоваться при жизни всему, чему радоваться вы ещё в силах... На что осталось желание, к чему тяга в вас существует и по сей день. Ничего важнее, оказывается, не существует. Как жаль, что мы осознаём это только после смерти.... Только тогда, когда осознавать что-то уже не можем. Это так страшно... Признавать, что все мы слепы, так странно, ведь ничто на месте то не стоит, люди растут, общество растет... А силы меня не находят. Что если не осталось стремлений, целей, гордости, мечт и желаний? Что если жить уже не можешь, да и, честно сказать, не хочешь. Всякий бы молвил, что бредни и глупости сие, да едва ли бывали в моей ситуации! Ежели пришлось бы вам лично принять на себя судьбу такую, то посмотреть бы хотела я, как вы будете себя вести. За чувства не осуждают и не осуждаемы. Но разве разъяснишь что-то подобное сему самому Богу Смерти, правителю мира загробного? Уж не думаю, что рад бы он слушать изъявления мои. Не отличается он терпением, увы и... Нет, есть в том особая находка, легче так жить. Вот и сейчас заставил он меня на ноги подняться, а мне и противиться этому не больно-то хочется, тяжело это, всякого прочего тяжелее сейчас мне точку зрения свою отстаивать. Так что встаю молча, вперёд смотрю, а не вижу ничего. Пусто там, хотя точно знаю, что Аид сам там находится и ещё личность какая-то, какую прежде мне видеть не доводилось: по голосу понимаю. Несколько раз моргаю, чтоб всячески (на самом деле, едва-едва) прозреть. – Снова ты? – говорит он совсем фамильярно. – Снова я, – не скрываюсь, очевидно. – Я же дал тебе шанс вернуться к жизни, – возмущенно сказал мне Аид. – Тому ребенку твой шанс был важнее. Понимаешь ли, у него там цели и взросление, а у меня война, хаос и месть. Будто бы выбор логичен и прост, – хмыкаю в конце насмешливо, уже прекрасно видя каждого, кто здесь находится. И вдруг отвечает на слова мои не Бог смерти, а женщина, до ужаса красивая, стоящая подле нас: – Ах, безусловно, тобой двигали благие намерения и это похвально, но хаос и раздор не ждут! Ты уже начала их сеять, так, будь добра, продолжи. Возвращайся на Землю, Андромеда, пришло время и мне тебя одарить. Я – Эрида, разрешаю и даю возможность тебе предстать пред людьми так, как никто кроме меня не мог, возвысся же над морем теперь и соверши то, что должна, чего душа твоя просит, о чем думы твои... Надень на шею амулет мой, да в руки возьми хлыст волшебный и ступай.. Ступай! Вдруг вспышку вижу я, жмурюсь на мгновение... И опять родимый шум моря слышу, открываю глаза, а весь мир словно у меня на ладони, и князь мой совсем маленький, и смеюсь я громко, в мир возвращаясь, готовясь совершить то, что давно должна была жизни, богам и себе: – Что же ты, князь, опять на ловушку мою повлекся да в воду бросить вздумал? Как легко потерять свою дорогу в этом мире? Легко ли найти её? Возможно ли отыскать свою утраченную среди сотен других или всё время придется утыкаться в тупик? Страшно ли там? Отличается ли этот тупик от вашей личной комнаты или от любимого места? Бесконечен ли он? Есть ли надобность его покидать? Что если мне, вдруг, понравится там? Тупик станет моим путём или так и останется тупиком? А есть ли у всего этого конец? Пробуйте сказать мне, что смерть – конец. Я рассмеюсь вам в лицо. Сколько раз мне доводилось умирать? Так почему же я ещё здесь? Выходит, мой конец другой, но каков? Неужели путь жизненный не закончится во веки веков? Неужели настолько я любима Богами? Сейчас я, первый раз за все лета мои несчëтные, оказываюсь над морем. Вышусь над ним и не страшусь ничего... Совсем ничего! Ветер в моих волосах чувствуется по-родному губительно, сие меня не возрадовало, не досадывало, я... Я не чувствую ничего от свободы этой. Ни одной эмоции, даже власть безграничная (мнимая) душу мою не трепещит. Пустота. Во мне нет ни одного стремления, единое и одинокое, долгом вызванное, ощущение теплится в груди льдяной. Как же я смешна, как же много во мне было этих извечных скитаний, чувств, желаний... А в момент кульминационный ничего сердце не тревожит. Даже скорая победа никак меня не трогает... Вот он, конец мой. Таков он. Пустой, бессмысленный, брошенный, бесчувственный, глупый. Отвратительный. Что ж, как мне и подобает. Много ли хорошего я в жизни сделала, что смерть такая ко мне привязана? Мало. Сейчас думаю, что едва ли было в моих действах моральное что-то... Словно ещё тогда, в раз первый, в кончину мою единичную, когда Боги спасли меня... Не оставили они во мне ничего кроме их личных расчётов и свершений. Заставили думать, что таков мой смысл, такова судьба, долг, всё что угодно... Но была ли я за этим всем в то время? Может быть смерть моя наступила ещё тогда? А всё это – способ угодить? Угодить себе? Угодить людям? Угодить Богам? А можно ли угодить им? С чего взяла я, что у меня обязательно свершится? Какое же всё это чужеродное. Святость моя, море, позволь мне погибнуть, я молю тебя! Всим существом своим молюсь! Позволь мне раствориться в тебе. Прошу тебя, забери. Забери меня, забери, забери! Топи, молю тебя, море, только не оставляй, слышишь? Слышишь меня, море? Не оставляй! Не оставляй! Бредни. Нет до меня морю дела. Глупости всё это, мещанство бескрайнее. Как могу надеяться на поддержку его, на содействие? Кто я, скажите мне, кто я такая? Не знаю. Имя мое уже давно без надобности. И личность... Никто. Что я такое? Зачем держат здесь меня? Хотят смерти его, возлюбленного моего бывшего? За то, что убил он меня? Так разве он сделал это? Разве не Боги в том виноваты? Да как могу я винить их, конечно... Остаётся только волю их последнюю сполнить. Действительная начинается жизнь.... Молча, по морю огромному подхожу к князю, мал он теперича и ни одно оружие его не берёт меня. Смеюсь. Не потому что весело мне, увы, просто смерть пришла моя. Остаётся мне что? Руки к нему тянуть и поднимая в воздух, в глаза не смотреть. Чтобы не чувствовать ничего, я притворюсь статуей гипсовой. Люди, прошу лишь одного: похороните меня за плинтусом. – Ты же обещал мне. Обещал, что всё будет по-другому! Обещал, что возьмешь меня замуж! Зачем же ты предал меня, милый?... Разве недостаточно хороша я была для тебя? Разве было что-то важнее чувств наших? Ты же обещал писать мне письма! – горько спрашиваю, перед исходом решенным. – Андра, послушай, ещё всё можно изменить! – пытается он остановить меня, а я только смеюсь. Смеюсь. Смеюсь. Смеюсь. – Сопротивление бессмысленно. И бросаю его в синее море, осознавая, что смерть мою от рук его тоже Боги подстроили, от безделья маявшись... Жизнь мою разрушили и убили сами. Для чего всё? Для мести? Для справедливости? Едва ли! Для потехи! Нет Богам дела до наших смертных жизней и обид. Нет и не было никогда. Не любят они никого кроме себя. Не любят никого сильнее неба своего. Принимаю облик свой, но море покидать не силюсь, так и стою на коленях в воде. Нет сил даже для того, чтобы уйти от холода и мрака... Нет сил на злость. Нет сил на радость. Нет сил на восхищение, на наслаждение, удовлетворение, отомщение. Во мне больше нет меня. Хочу найти утерянную часть души своей в море, да только теперь и ему на меня всë равно. Бегу к нему, помощи прошу, молю его об одном: о пощаде. Только бы забрало оно меня, себе вчинило беспрекословно, позволило жить с ним или сгубило своим могуществом ¬– не столь важно, но не чувствует море боле. И я его не чувствую... Незнакомые мы поболе. Не узнаёт оно меня. А я хочу узнать его снова, выучить до каждого всплеска. Раствориться, привязаться. Вода была моим единственным якорем: тянула на дно, но не позволяла потеряться в кипе снующих всякообрзно событий. Но море меня не слышит, не глядит на меня своими бездонными лазурными глазами. Презирает. Чужое оно мне стало отныне. Не ждет, не ищет, не любит. Не щадит. Не держит. Не позволяет существовать. Вот он какой, однако, финал этой истории. Да что там истории? Мой личный финал.

***

Княгиня Андромеда умерла чрез три дни после князя. Тихо, спокойно, ночью, лёжа в своей кровати. Но никто этого не заметил, никто не горевал, никто не искал и не метался. Женщина была схоронена в обыкновенной могиле, оставленной нарочно, ибо никто её не помнил. Словно никогда и не было. Словно не была она кем-то особенным, как ежли б не была она живым человеком, а, едва лишь нареченной именем, второстепенной злобной героиней старой детской книги. Сердце Андромеды остановилось. Очень давно остановилось, нужно сказать, и только теперь по-настоящему.