who could stay?

«— Ничто из увиденного мной в мире не подтверждает вашего знаменитого заявления, Дамблдор, что любовь намного сильнее моей разновидности магии.

— Возможно, вы не там искали его подтверждения».

      Наверное, в первый раз Дора замечает это по его глазам. По взгляду, до странности настороженному, по безумному бегу его зрачков, ищущих утраченную точку опоры посреди столь серьёзного разговора. По глазам, в которых так открыто читается нужда в одобрении и принятии, если только попробовать заглянуть немного глубже, чем все остальные. Совсем чуть-чуть. По глазам, которые Римус так старательно отводит от её собственных.       А может, по едва подрагивающему голосу и неловким движениям рук, так отчаянно стремящихся закрыться от всего мира, а не стоять здесь, на тёмной кухне старинного дома Блэков, слушая, как Грозный Глаз открывает его самый главный секрет. Открывает его вечное проклятие не кому-нибудь, а проклятой Нимфадоре — той самой девушке, которая с первых секунд была так добра и благосклонна к нему, куда бы ни шла, приносила с собой тёплые лучи солнца, и была в его глазах прямым отражением такой недоступной свободы.       Римус с самого начала знал, что она — запретная территория. Что рано или поздно этому разговору придётся произойти, и чем чаще он будет позволять себе находиться в светлой компании Доры, тем больнее будет потом отрекаться от неё навек. Знал и ничего не мог поделать.       «Оборотень, значит», — думает Тонкс, будучи не в силах отвести взгляд от очаровательных шрамов на его лице. На удивление, новая информация не вызывает внутри почти никакого острого эмоционального отклика, за исключением странного сочувствия, как будто она могла понять его проблему.       Дора думала (во всяком случае, ей хотелось думать), что за последние две недели у них с Римусом установился достаточно неплохой контакт. Ещё с первых минут, увидев его фигуру на пороге штаб-квартиры, она чувствовала сильное, будто даже физическое притяжение, которое не вполне могла себе объяснить. Её зацепила то ли манера общения, то ли до боли внимательный и чуткий взгляд, а может, дело было в том, как Римус относился ко всему окружающему — мягко, заботливо,с неосознанно льющимся изнутри теплом, из которого сам он, от пят до макушки, был соткан. Ей нравилось вспоминать, как на первых собраниях они беззаботно садились рядом и неизменно сталкивались локтями, перебрасываясь неловкостью неудержимых улыбок. Дора наслаждалась спокойствием, окутывающим всё её тело рядом с ним, любовалась светом в его глазах, стараясь до мельчайших подробностей сохранить в памяти случайные касания осторожных горячих пальцев, и чувствовала, что вновь превращается в маленькую шестандцатилетнюю девочку, готовую тут же растаять от мимолётной ласки во взгляде.       Это было забавно — делиться догадками о работе, осознавая, что Рем воспринимает её всерьёз, ронять голову на его плечо и приглушённо смеяться в ворот рубашки, чувствуя, как голову кружит самое настоящее счастье, громко петь с ним хиты Селестины Уорбек в полумраке кухни, танцевать как в последний раз и совершенно не попадать в ноты, предварительно уложив в постель напившегося куда сильнее них Сириуса:       «— two, three, four! You charmed the heart right out of me Don't need no broom, I'm flying free I think by now it's plain to see I'm nothing without you!       Your every wish is my command My fragile heart is in your hand And now, at last, I understand The magic about you!»       Тёплые воспоминания за мгновение вызывают на лице яркую улыбку, но сейчас, напряжённо глядя на Римуса, она ощущает, как между ними медленно, но верно возрастает каменная стена. Видит, как он закрывается от неё, как перестаёт отвечать на улыбки и прячет всё тепло в глазах за плотным занавесом, больше не предназначеным для неё.       Грюм говорит что-то о том, что теперь все члены Ордена считают её достойной доверия, а также с укором добавляет, что Люпин всё равно бы не смог скрываться от неё вечно — эта фраза заставляет Римуса поникнуть ещё сильнее, а на Дору обрушивает новую волну непонимания.       — В общем, да, — в завершение разговора убито произносит Римус, и Тонкс, если честно, не понимает, что изменилось. Неужели он думает, что из-за того, что он оборотень, она больше не захочет на него смотреть? Не захочет слушать его занудные речи про книги или смеяться вместе, или играть в карты ночами на чердаке? Да ни за что!       Ей хочется выволочь отсюда Грюма, как бы она ни была к нему привязана, захлопнуть дверь и хорошенько встряхнуть Римуса за плечи, спрашивая, что, чёрт возьми, сейчас происходит.       Но, оставшись пленницей своих желаний, под строгим взглядом наставника Тонкс лишь думает о том, как много людей уже отвергали Римуса, если он так негласно решил поставить между ними точку. Несмотря на всё, что было. Несмотря на то, чего так не произошло.       Понимая, что молчание затянулось, а голова Римуса продолжает опускаться всё ниже и ниже, до основания вжимаясь в плечи, она выдавливает из себя:       — Понятно. В смысле, конечно, всё хорошо, — она смущённо улыбается и качает головой. — Спасибо, что рассказали мне.       Тонкс старается придать голосу максимально дружелюбное звучание, но Римус, поджав губы, коротко поднимает на неё нечитаемый взгляд и скрывается в дверном проёме. Аластор пожимает плечами в ответ на сотню её немых вопросов и говорит отправляться спать.       Дора не спит всю ночь. Преследуемая непривычной жёсткостью его глубоких глаз, она ворочается с боку на бок, строит бесконечные теории о прошлом новоиспечённого оборотня и вдруг понимает, что ей хочется узнать всё. Вплоть от момента, когда и как это случилось, до того, почему Римус считает, будто ликантропия теперь определяет всю его жизнь. На секунду она спотыкается о мысль, что сама-то оборотнем не была, и в этот раз её дар эмпатии вполне может промахнуться, но не зацикливается на ней долго. Тонкс знает, что глупая ненависть, втолкованная другими людьми в чудесную голову Римуса, не станет препятствием на пути их сближения.       Поэтому, как только на лицо опускаются первые лучи солнца, она появляется на кухне раньше всех, собираясь непременно пересечься с Люпином. И если он всё же предпочитает избегать прямых диалогов и вариться в тоске своих сомнений, Тонкс вовсе не собирается так это оставлять.       Однако, к её небольшому сожалению, вскоре на первый этаж спускается Молли и приступает к готовке завтрака. Следом — Сириус, привыкший проводить время с людьми, пока это возможно, за ним приходят дети, по очереди устремляясь в её объятия, мелькают даже Кингсли и Аластор, оставшиеся после собрания, но только не упрямый Римус.       Наскоро запихнув в себя половину тарелки овсянки и пропустив мимо ушей все утренние разговоры, она вылетает в коридор с твёрдым намерением отыскать его. Какая-то часть внутри неё считает подобное поведение навязчивым, но саму Дору совершенно не устраивает, что Римус напридумывал себе чего попало, а теперь, очевидно решил её избегать.       Тот обнаруживается в гостиной, конечно, у большого стеллажа с книгами. Не потрудившись как-то предупредить о своём присутствии, Тонкс с накопленным за ночь возмущением зовёт его:       — Римус! — и стопка книг из чужих рук в ту же секунду летит на пол. — Ой, извини, я не хотела, — она подбегает ближе, помогая поднять несколько, и случайно касается горячих пальцев Люпина, на что тот дёргается, как от огня, и отходит от неё на целых полшага.       Тонкс так и замирает с вытянутой рукой, чувствуя, как сердце испуганно затихает и падает куда-то вниз.       Римус снова на неё не смотрит.       Он не выражает совершенно никаких эмоций, но что-то между ними продолжает безвозвратно рушиться, и от осознания этого хочется кричать. Хочется заплакать, схватить Римуса и выпытать настоящие причины. Хочется всего-то почувствовать, что она в этом не одна.       Вопреки разрывающим изнутри намерениям, она начинает несмело:       — Римус. Я хотела сказать, про вчерашнее, что...       — Не стоит, — он, с виду как ни в чём не бывало, возвращает книги на место и направляется в сторону выхода. — Ты вероятно, не скажешь ничего нового. И я не хочу это обсуждать.       — Но мы должны! Да постой же, — Тонкс догоняет его у лестницы и, крепко схватив за плечо, дёргает назад. — Мы так здорово общались — и я знаю, что тебе тоже было хорошо со мной, так неужели ты думаешь, будто знание о том, что ты оборотень, способно это изменить? Мне всё равно, Римус! Почему ты закрываешься, даже не узнав моей реакции?       Она настороженно оборачивается, подумав, что произнесла это слишком громко, но коридор по-прежнему пуст, только нескончаемая вереница голосов и звона посуды всё так же раздаётся с кухни.       От нарастающего беспокойства Тонкс сжимает губы и кулаки; Римус молчит, уставившись в пол, а затем резко сбрасывает её ладонь с плеча и заглядывает прямо в глаза, впервые за последние дни сталкиваясь с совершенно открытым, искренним и по-настоящему взволнованным взглядом, который заставляет что-то внути содрогнуться.       С её взглядом, в котором не читается ни жалость, ни презрение, ни ненависть — только бесконечное желание понять.       На мгновение Римусу кажется, что сияние её глаз с ощутимым треском ослабляет замок на сердце. Кажется даже, что один её взгляд способен исцелить нечто давно оставленное и непризнанное в его душе. То, что так долго томилось среди бесконечной ненависти, постепенно срастаясь с ней воедино, заполняя каждую клеточку и без того изуродованного организма, чему Римус никогда не сопротивлялся: чудовище снаружи не способно быть хорошим внутри.       — Скажи мне, что ты знаешь про оборотней?       Во вкрадчивом голосе собеседника таится столь ощутимая тень угрозы, что Тонкс неожиданно чувствует себя маленькой глупой девочкой, не сделавшей домашнюю работу. Напряжённый взгляд Люпина приковывает её к месту, мешая сосредоточиться.       Продолжая переминать собственные пальцы, она судорожно воспроизводит в памяти весь материал, изученный если не на уроках в Хогвартсе, то на более серьёзных лекциях в аврорате.       — Ну... Что каждое полнолуние вы обращаетесь в волков и не можете контролировать своё поведение. Что это больно. Что от этого нет лекартсва, только аконитовое зелье, но я всё ещё не понимаю, как...       — Нимфадора, — с тяжёлым вздохм обрывает он, наблюдая, как инстинктивно напрягаются её черты лица. Но девушка не произносит в ответ ни слова.       Римус смотрит в её бесконечно глубокие глаза ещё одно очень долгое мгновение, прежде чем покачать головой и уйти на третий этаж.       Дора машинально подаётся вперёд и делает несколько шагов следом, но заставляет себя остановиться. Ничего хорошего не выйдет.       Она так и остаётся смотреть, как за спиной Римуса закрывается массивная старая дверь, и думает о том, как, и главное, почему они стали сознательно причинять друг другу боль.       На весь этаж раздаётся стук её глупого, загнанного в клетку сердца.

*

      Как бы ни хотелось Доре покидать это чудное место, находиться на площади Гриммо вечно она не могла. Да, прежний дом Блэков не был наполнен уютом или особенно приятной атмосферой, а потрет Вальбурги кричал на неё, казалось, даже сильнее, чем на остальных, но здесь находились люди. Люди, с которыми было хорошо даже при страшных обстоятельствах, люди, которые учили её, или которые только учатся сами — все они наполняли дом жизнью, из-за чего ей так не хотелось возвращаться в свою пустую квартиру. С другой стороны, Тонкс считала, что пара проведённых в одиночестве дней могут пойти ей на пользу, помочь уложить в голове кучу новой информации и осуществить недавно родившийся план.       Так и не увидев больше Римуса, следующим утром она спускается на свой крайний завтрак, сверяет расписание по дежурствам в Ордене и говорит прекрасной Молли, что пойдёт собирать свои вещи, а сама же поспешно отправляется в гостиную на втором этаже — туда, где располагается старинный и огромный книжный стеллаж.       Хотя Тонкс и не делает ничего запрещённого, ей всё равно кажется, словно она нарушает серьёзные правила. Она запирает дверь, не желая быть обнаруженной, и выходит спустя полчаса, постоянно оглядываясь, с внушительной стопкой литературы.       Как только интересующие её книги оказываются с помощью магии уложены в небольшую сумочку, волшебница снова спускается вниз, к собственному удивлению замечая за кухонным столом, помимо Уизли, детей и пары мракоборцев, Сириуса с его добрым другом.       — Привет, — Тонкс обращается к Блэку, хотя её настороженный взгляд неотрывно прикован к Римусу, а в голове проносятся не радостные отрывки их последнего разговора. — Рада, что ты выбрался с чердака. Ну, я пойду... До скорого, — и на прощание машет всем рукой.       — Пойдём-пойдём, милочка, — тут же поднимается из-за стола Молли Уизли, вызываясь проводить её, и к тому моменту, как Дора оказывается у входной двери, в конце коридора также мелькает Сириус. — Береги себя и заходи в любое время.       — Большое спасибо, Молли, — они тепло обнимаются, миссис Уизли проводит ладонью по спутанным фиолетовым волосам и с материнской улыбкой удаляется на кухню. Тонкс переводит взгляд на своего дядю.       Сириус подходит ближе, оперевшись плечом на стену. Голос его звучит ровно, но тише и рассудительней, чем обычно:       — Нам тоже было сложно поначалу, — Дора непонятливо смотрит на него. — В Хогвартсе, когда мы помогали Римусу. Он вёл себя точно так же — отрекался и избегал, а после каждого полнолуния всё это обострялось вдвойне. Но он ещё оттает, вот увидишь. Возможно, теперь ситуация чуть запутанней, чем первая школьная дружба, — он мягко сжимает ладонью плечо Тонкс и склоняет голову к плечу — тёмные кудри падают следом. — Но ты нужна ему, это видно. Только не отступай сейчас.       На лице Доры расвцетает уверенная улыбка, и она кивает в ответ:       — Не в моём духе. Спасибо, Сириус, — заканчивая шёпотом, девушка первая обнимает его. Сириус же выдыхает ей в макушку:       — Никогда не сомневался.       Тонкс трансгрессирует в свою квартиру с хорошим предчувствием, быстро меняет образ на домашний, закрывает все шторы, ставит свечи и разжигает камин, доставая из сумки негласно одолженные книги. Их тёмные, местами потрёпанные корешки одновременно селят в сердце страх и наполняют его решимостью:       «Оборотни и оборотничество: стратегии описания и интерпретации».       «Темные искусства. Руководство по самозащите».       «Справочник магических болезней».       «Волчье беззаконие: Почему ликантропы не заслуживают права жить».       «Тёмные существа и скрытые угрозы».       «Оборотни в современном мире».       От каждого названия спину холодят мурашки, а в груди закипает ярость. Неудивительно, что Римус не принимает себя, если какие-то старые ублюдки написали целые книги о том, что такие, как он, не достойны жизни. Но Дора знает, что должна сделать это — ради него. Ради них. И берёт первый пыльный фолиант из стопки, опустив на свои колени.       Следующую неделю она беспрестанно ищет ответы. Никогда не наделённая особой усидчивостью, Тонкс выбирается из дома лишь на работу и дежурства, изредка готовит еду, а всё остальное время расстворяется между выцветших страниц справочников и энциклопедий. Пару раз засыпает прямо в своём большом кресле, уложившись поперёк него, словно кошка, поутру сразу же возвращаясь в чтение.       Иногда она плачет — рассматривая фотографии изуродованных тел, читая жестокие описания и, к сожалению, удачные попытки убедить людей, что оборотни, даже в человечьем обличии, для них опасны. Читает про потерю рассудка, нападения на близких людей... и невольно задумывается над тем, как бы она сама себя чувствовала, каждый месяц превращаясь в подверженное инстинктам животное. Становится тошно. Она обхватывает руками свои же плечи, с отчаянием думая о том, что не знает, как помочь римусу. Не знает, какие из бесконечности вариантов слов смогут переубедить человека, прожившего всю жизнь, скрываясь не только от близких друзей, но и от самого себя.       Нет, конечно, её чувства в связи с изученной информацией нисколько не изменяются. Как она может хоть на секунду начать его ненавидеть, если Римус, живой и здоровый, всегда был здесь: такой осторожный, внимательный, добрый и самый родной из всех? Пускай он и обращается в волка один раз в месяц, в это время он находится далеко от своих близких и никак не может навредить своим им!       Сердце Тонкс до краёв переполняется сочувствием и физически ощутимой болью, но Люпину нужна опора, её поддержка, что-то непременно хорошее, и Дора была готова справиться со всей окутавшей её тревогой, лишь бы больше никогда не видеть его нестерпимо испуганных глаз.

*

      Из книжного затворья её выдёргивают спустя неполные две недели — приходит краткое письмо с зашифрованным временем очередного собрания Ордена. Сразу после прочтения Дору одолевает радость, которая чуть позже, однако, затмевается тенью напряжения: что, если Римус не захочет её увидеть?       От едва промелькнувшей мысли о нём сердце мгновенно сжимается. Она, следуя сентиментальному порыву, прижимает ладони к груди, закрывает глаза и позволяет живому образу всплыть в памяти — точнее, занять своё законное место там. Римус улыбается — её сердце учащённо отстукивает ритм в ладони. Он привычным движением склоняет голову и слегка прищуривает глаза. На женских губах расцветает улыбка. Всё тело наполняется теплом.       В течение последнего времени Дора думала о Люпине исключительно с научной стороны, стараясь проникнуть в суть его проблемы, да погрузилась в неё так сильно, что уже и забыла, какого это: ощущать его, настоящего, живого, человека, здесь, прямо рядом с собой. Растворяться в его дыхании, ловить играющий взгляд, касаться широких горячих ладоней...       Желание почувствовать его, услышать этот хрипловатый, успокаивающий голос переполняет её изнутри и вдруг становится настолько сильным, что Тонкс почти мгновенно выскакивает из дома, намереваясь положить конец их недосказанности. В ней ровным и сильным огнём разгорается уверенность, что милый Римус — намного больше, чем его болезнь, если одним только фактом своего существования он способен заставить её сердце трепетать от самых светлых в этом мире чувств.       Все прочитанные ужасы о ликантропии и кровожадных монстрах вместе с прохладным ветром вылетают из её головы, стоит только вспомнить настоящего Римуса. Теперь ей до одури хочется врезать лично каждому человеку, кто запихнул подобные мысли в голову, скорее всего, ещё маленького мальчика. Она безмерно зла на почти всё магическое сообщество, годами отрекавшее оборотней от других волшебников, вместо того, чтобы изловить действительно опасных представителей и остановить всё это.       С кипящей в крови решимостью Тонкс трансгрессирует на Гриммо, 12, заходя без предупреждения — хотя таковым вполне можно считать в очередной раз упавшую подставку для зонтов. Чёрт бы её побрал.       Стянув кожаную куртку, она осторожно ступает во мрак старинного коридора, следуя за полоской света, тянущейся из дверного проёма кухни. Там обнаруживаются уже многие члены Ордена, вернее, все, кроме Кингсли, Грозного Глаза и Римуса. В конце концов, до назначенного времени остаётся ещё около часа, так что после пары рукопожатий Тонкс запрыгивает на подоконник и присоединяется к беседе, принимая сомнительного вида чашку глинтвейна из рук дорогого дядюшки.       В комнате царит явно не напряжённая атмосфера, что позволяет волшебнице немного выдохнуть от волнения за их миссию и хаотично болтать свешенными ногами. Молли рассказывает о том, как их дети остались на вечер одни в Норе:       — Но с ними Билл и Гарри — надеюсь, хоть у них хватит благоразумия...       Тонкс прыснула, попытавшись тут же скрыть предательскую улыбку рукавом.       — Конечно. Всё будет хорошо, не волнуйтесь, они же взрослые, — она уже начала раздумывать о том, какие истории в следующий раз услышит от Джинни. Например, на одной из недавних ночёвок Фред неизведанным заклинанием заставил всю мебель пуститься в пляс, и они ещё пару часов не могли остановить это.       «Кажется, папа до сих пор не заподозрил, что тот диван с первого этажа теперь стоит по центру чердака. Мы далеко не всё успели вернуть на место!»       Тихонько посмеиваясь от собственных воспоминаний и рассказанных за столом историй, она не успевает заметить, как в комнате появляется Аластор, а солнце за окном постепенно спускается вниз, освещая окресности тёмно-оранжевым сиянием. Когда приходит время, Дора помогает убрать небольшой бардак на кухне; вскоре к ним присоединяются Снегг и сам профессор Дамблдор. Разговоры стихают, все члены поочерёдно спускаются в подвал и рассаживаются по местам, когда Сириус запирает дверь.       Только один стул, прямо рядом с ней, всё ещё остаётся свободным по истечении двух, трёх, и всех десяти минут собрания. Девушка смотрит на него, не отрываясь, а тревожные мысли так и затмевают абсолютно всю сосредоточенность в её голове. Её колени начинают дрожать, а зубы предательски сжимаются.       Как бы сильно Римус её ни боялся, он ни за что бы не пропустил орденовскую встречу — это точно. Но Дамблдор, вечно собранный и внимательный, не говорит про данному поводу ни слова. Минерва МакГонагал, Молли и Артур Уизли, Сириус Блэк и все остальные сидят, как ни в чём ни бывало, делясь подробностями своих проверок в министерстве и обсуждая подробности уже известных им планов Волан-де-Морта.       Одна Тонкс не может понять, что происходит. Может быть, он заболел? Но ей бы сказали, ведь так? Сириус бы точно написал пару строк, раз уж ему всё известно... Создаётся впечатление, что все сидящие здесь знают что-то такое, что ей пока недоступно, и это заставляет чувствовать себя до глубины души отвратительно, особенно если учесть, что это «что-то» напрямую связано с Римуом! Прошло всего полчаса с начала обсуждения, а она уже в край извела ярко-розовые концы своих волос, постоянно дёргая их в раздумьях, и несомненно прожгла бы в соседнем кресле дыру, будь в её глазах встроенный лазер. В самом деле, он же не мог так просто взять и...       — Нимфадора! — строгий голос Грозного Глаза заставляет её дёрнуться и вернуться её в реальность, растерянным взглядом обводя всех уставившихся на неё людей. В самом деле, стоит быть бдительней, раз её теперь считают полноценным членом Ордена...       — Ваше дежурство в министерстве, — более мягко перехватывает Дамблдор. — Нужно всё, что хоть немного привлекло внимание.       — Конечно.       С тяжёлыми чувствами на сердце она смыкает руки в замок и рассказывает обо всём, что удалось узнать. Со временем втягивается в обсуждение, помогает изучать карты и строить стратегии, всё ещё поражаясь тому, как никого не удивляет отсутствие Римуса. Она пристально следит за стрелками на часах, как будто собственным напряжением может заставить их двигаться быстрее, пока за окном уже сгущаются сумерки и появляются первые звёзды.       Как только собрание заканчивается, Дора подлетает со своего места, уже плевав на всякую скрытность, и останавливается возле привычно спокойного Сириуса. С ним рядом — супруги Уизли и профессор МакГонагалл и, кажется, все они давным-давно поняли безмолвный, но всё ещё кричащий вопрос в её глазах. Очень сильно стараясь вести себя как обычно, Тонкс опускает плечи, продолжая влажными ладонями теребить края своей кофты, смотрит, как быстро покидают комнату некоторые из орденовцев, и борется с желанием впасть в детскую истерику.       «Только бы с ним ничего не случилось».       Сделав глубокий вдох и отведя прядь розовых волос за ухо, она спрашивает:       — Где Римус? — однако выходит у неё чересчур взволнованно, голос дрожит, отражая всё бурлящее внутри напряжение и отчаянное желание увидеть его. Плевать, ладно. Она никогда не умела врать.       Молли нерасторопно поднимается и покидает помещение вслед за мужем. Дамблдор собирает все раскиданные по столу бумаги, а Минерва запирает их в шкафах и выдвижных полках, пока Сириус всё так же расслабленно откидывается на спинку стула, оценивающе глядя на неё.       — Надо же, Тонкс, я был уверен, что ты первая установишь счётчик, — говорит он медленно и надменно, словно специально желая вывести из себя.       Раздражение закипает в ней со стремительной силой, окрашивая волосы от концов в ослепительно красный цвет. Вопреки этому, она также чувствует странное опустошение и недопонимание.       — Какой счётчик?!       В голову пробираются самые ужасные мысли, и она со всей возможной настойчивостью гонит их прочь.       — Полнолуние. Уже завтра, — говорит Сириус, и все детали пазла в один миг становятся на места.       Ну конечно. Как она, изучив столько дополнительной информации, могла забыть буквально о самой основной вещи? Мысленно стукнув себя по лбу, Тонкс закусывает губу. Хоть теперь причина стала понятна, её волнение совершенно не унялось. Ей ещё не представлялась возможность общаться с Люпином в полнолуние, поэтому она совершенно не знала, чего ожидать и к чему быть готовой.       — А... Он в порядке? — тихо спрашивает, сталкиваясь с тёмными глазами Сириуса. Судя по тому, что он в ответ не смеётся, все её чувства видны как на ладони, но это слишком незначительно, чтобы контролировать их сейчас.       Блэк со вздохом кивает:       — Думаю, да, такое происходит каждый месяц. Несколько дней до и несколько дней после Римус может чувствовать себя слегка неважно...       — Насколько?       — Всегда по-разному, — он поднимается из-за стола и хватает Тонкс за запястье, направляясь к выходу. — Пойдём со мной.       Он тащит по лестнице, затем мимо входной двери — девушка коротко машет столпившимся в прихожей людям на прощание, но Сириус ведёт её дальше, возвращая на кухню, где около столешницы обнаруживается и ушедшая ранее Молли. Остановившись у старого шкафа, Блэк достаёт из него что-то в сверкающей тёмно-красной обёртке и вкладывает ей в ладонь.       Шоколад. На той же полке виднеется ещё несколько стопок одинаковых обёрток, и Тонкс не может подавить искреннюю улыбку, снова думая о нём.       — Вот. Это его любимый,— Сириус закрывает дверцу и слегка похлопывает её по плечу. — В добрый путь.       — Чего?       Сбитая с толку, Дора переводит взгляд с шоколада на Сириуса и обратно, пока его губы только растягиваются в усмешке. Сбоку появляется Молли и даёт ей во вторую руку большую горячую кружку.       — Да, милая, отнеси ему этот чай. С особым целебным эффектом — любого оборотня подбодрит!       — Отнести... Вы хотите, чтобы...       — Да-да, верно, — легко перехватывает Блэк. — Третий этаж, спальня посередине. И тебе крупно повезло, что братьев Уизли сегодня нет.       Спустя минуту все оставшиеся покидают кухню, и Дора находит себя стоящей у широкого стола в полной растерянности с блестящей плиткой шоколада в одной руке и ароматным напитком в другой. Она моргает и старается собрать мысли в кучу.       Да, в некоторых книгах было написано, что недомогание за пару дней до восхода полной луны — частый случай, что может проявляться в раздражительности, физическом дискомфорте или повышенной усталости, также нередко связанных с личными переживаниями оборотня. Вопрос в том — насколько сильно сам Римус страдает от этого.       Чувства с новой силой начинают трепетать внутри, и девушка тихонько выглядывает из кухни. Коридор уже опустел, только снизу по-прежнему доносятся странные шорохи. Деревянные ступени поскрипывают при её осторожных шагах, пока волшебница, непривычно для себя дрожа всем телом, поднимается наверх. Она переживает за Римуса и его состояние, вспоминая, как сама пару дней назад сходила с ума от безысходности в непрекращающихся раздумьях о жизни оборотней. Остаётся только надеется, что он не прогонит её, или, на крайний случай, хотя бы заберёт шоколадку.       На нужном этаже пусто и темно. Дора слышит своё тяжёлое дыхание, временами рассекающее тишину, и гулкое биение сердца под одеждой. Дрожь её рук отражается мелкой рябью на поверхности чая. Подойдя к закрытой двери, она прислушивается: изнутри едва различимо доносится спокойная музыка, но ни его дыхания, ни шелеста одеял Дора разобрать не может.       Она делает глубокий вдох и заставляет себя собраться с духом, вспоминая, зачем вообще приехала сюда. В чём так отчаянно хотела его убедить. Как мечтала его увидеть и, быть может, уронить голову на плечо...       Негромко постучав три раза, она делает шаг назад. Дыхание замирает, сердце, кажется, тоже. Тонкс улыбается, боясь и одновременно очень желая представить, что её ждёт.       Наконец-то слышатся и другие звуки — лёгкий скрип, ожидаемый шорох, мягкие шаги. Секунда — и дверь приоткрывается. Из-за неё показывается, в очередном клетчатом свитере, Римус Люпин.       Он выглядит действительно измождённым и даже почти больным. Лицо — уставшее и осунувшееся, под глазами залегли ещё большие, чем обычно, синяки, морщины проступают чётче, но всё это уже стало таким родным, таким знакомым и успокаивающим, что в её сердце щемит, и с губ само собой срывается мягкое:       — Привет.       Её грудь учащённо вздымается под удивлённым взглядом Римуса, на губах застывает нежная улыбка. Хочется почти немедленно кинуться в его объятия и никогда-никогда не отпускать, держать его ладони бесконечно, повиснув на крепких плечах, целовать его в тёплую шею и гладить по щеке, но было нельзя. Он ясно дал понять это в прошлый раз...       Люпин открывает дверь чуть шире, выйдя в проход, и продолжает смерять девушку непонимающим взглядом. Её розовые волосы немного растрёпаны, глаза, как и прежде, искрятся светом, а черты лица, в которые он влюбился уж слишком давно, сейчас особенно сильно притягивают к себе. Думая о том, как ярко она выглядит на фоне его серой, невзрачной комнаты, как хочется прижаться к ней, протянуть руку навстречу этому теплу и свету, он случайно произносит:       — Нимфадора.       Тонкс по привычке морщится, но потом замирает.       Её имя звучит по-другому.       Ненавистная форма, произнесённая Римусом, заставляет её раскрыть глаза и прислушаться, поражаясь тому, насколько правильно это звучит. Никто и никогда не произносил её имя с такой нежностью и значимостью. Как будто что-то мягкое касается сердца, заставив его затрепетать, словно маленькую птичку в ладонях.       По рукам и спине бегут мурашки. Она решает, что не станет возражать, раз уж речь идёт про Римуса, и склоняет голову на бок.       — Я... в общем, принесла шоколад. И чай — Молли сказала, тебе станет легче. Можно побыть с тобой?       Тот сглатывает и спустя мгновение отвечает приглушённым хриплым голосом:       — Спасибо. Но не думаю, что ты или кто-либо ещё должны видеть меня, ну знаешь, перед...       — Ты выглядишь совсем не так плохо! — машет она головой, — наверняка чувствуешь себя намного хуже.       — Спасибо за поддержку, Тонкс.       — Эй! — смеётся она, чуть не расплескав горячий чай. — Ладно. Извини. В общем, я знаю, что тебе сейчас не очень хорошо и подумала, что одиночество не облегчает ситуацию, верно? Но если ты правда хочешь побыть один, то просто возьми это, пожалуйста. Тебе станет лучше.       Римус смотрит на эту невероятную яркую девушку у порога своей спальни и думает, что по-прежнему спит. Глядя на неё, невольно хочется так по-глупому улыбаться, но всё это не отменяет его ужасной сонливости, головной боли, ломоты и тяжести в теле. Он рискует, оставаясь наедине с Нимфадорой. Рискует, позволяя увидеть себя таким обессиленным и почти что беспомощным. Он знает, что если Дора будет рядом в эти тяжёлые моменты, тем более, когда все его органы чувств напряжены до предела, то больше не сможет переживать это без неё. Он привяжется безнадёжно сильно, но её не будет рядом всегда. Римус также прекрасно знает, насколько это эгоистично — пользоваться симпатией весёлой юной волшебницы к старому никчёмному оборотню. Он уверен, что она ещё тысячу раз пожалеет об этом, когда узнает его хоть капельку лучше.       Однако сейчас в ясных глазах Доры так открыто читается желание помочь, сама она стоит прямо здесь, совсем рядом, и он просто не может её прогнать — слова застревают в горле. Он даже почти признаётся, что хочет её внимания в глубине своей потрёпанной, явно не достойной этого души.       — Только если ты действительно хочешь этого, — с тяжёлым вздохом он открывает для неё дверь, а и без того яркая Тонкс теперь целиком наполняется светом. Её полные нежности глаза сталкиваются с его — наверянка более тусклыми и лишёнными жизни, но девушка даже не морщится. Она проходит внутрь, оставляет чай и угощение на прикроватном столике, а сама садится на край кровати, любопытно оглядываясь.       Дора замечает, что здесь спокойно. Тихо. Из старого проигрывателя на комоде действительно доносится какая-то медленная песня неизвестного ей исполнителя. Плотные занавески целиком перекрывают окно — на секунду Доре кажется, что это из-за луны, и её сердце преданно сжимается под очередным натиском сочувствия — также здесь находится шкаф с некоторым количеством книг, стоят несколько фотографий, правда, со своего места Тонкс не может разглядеть их как следует, а всю команту покрывает полумрак желтоватого света, исходящего от небольшой лампы у кровати. Дора думает о том, какой необычайно уютной и умиротворяющей была эта комната, и что бы ни говорил Римус, ей хочется остаться здесь как можно дольше.       Тот тем временем закрывает дверь и, старательно отводя заинтересованный взгляд от ошеломительно красивой Доры, садится рядом, облокотившись на спинку кровати. Одеяло приятно шуршит от его движений, а Тонкс отвлекается от созерцания скромной обители и тоже переползает ближе к стене на вторую сторону кровати.       — Выпей, пока горячий, — просит она, пытаясь говорить тише, чтобы не нарушать особую атмосферу этого места и не так сильно напрягать уставшего Римуса.       Люпин тянется за горячей кружкой и делает первый глоток: тепло и забота ровной патокой разливаются по всему его телу, и его начинает неожиданно клонить в сон, что заставляет поморщиться — только не когда здесь она. Серьёзно, девушка его мечты сама пришла в его спальню, а он сейчас просто ляжет спать? Уму непостижимо.       Подавляя зевок, Римус открывает любимую шоколадку и первым делом отдаёт пару кусочков сидящей рядышком Доре. Девушка всё так же улыбается и неотрывно смотрит на него, с благодарностью принимая угощение из его рук. Шоколад знакомым вкусом тает на языке, и Римус чувствует, как внутри что-то понемногу успокаивается.       Их плечи ненавязчиво касаются друг друга, и мужчина невольно тянется всё ближе к её тёплому телу, которое пахнет, как дом, как его спасение, как яркие полевые цветы на летнем поле и самое приятное воспоминание... Ему хочется сжать её в охапку, уткнуться носом в цветные волосы с запахом какого-нибудь сладкого шампуня и держать в своих объятиях целую ночь, отчаянно цепляясь за ту толику счастья, которой она разбавляет его мрачные, полные страха будни. Даже если он недостоин, он так отчаянно нуждается в ней, что это порой причиняет боль. Разрывает нутро на части.       — Знаешь, вчера ночью мы с Сири и Биллом немного выпили, — притянув к груди ноги, начинает Тонкс. — Ну, как обычно это бывает: воспоминания, танцы, карты... Так вот, Сириусу пришлось перешерстить все коробки на чердаке, лишь бы найти старое платье своей матери и надеть его! Где-то внизу даже есть колдографии — я покажу тебе утром, — легко хихикает девушка, а Римус лишь поражается тем, как она может сохранять такой позитивный настрой даже на пороге войны.       Тут уж одно из двух: либо защитная реакция, либо искусный талант. Люпин склоняется ко второму. Глядя на Тонкс, не скажешь, что ей вообще необходимо от чего-то защищаться... Она всегда так открыто тянется к миру, даже самые глубокие и опасные чувства пропускает через сердце, временно поселяя их внутри, сталкиваясь, словно с волнами, не строя оборонительных стен и не пытаясь сбежать подальше. В отличие, конечно, от Римуса, который скрывается от самого себя ровно до того момента, пока жизнь сама безжалостно не топит его в этих чувствах, пока в лёгких не кончается кислород, а на глазах не выступают горячие слёзы. Ему можно причинить боль одним единственным словом; Дора же в этом плане совершенно неприступна, она понимает и принимает свои слабые стороны, не стесняясь, а даже порой выставляя их напоказ. И когда ей становится больно — она просит помощи. Поэтому слишком хорошо может понять человека, которому эта помощь нужна.       Пока Тонкс продолжает своим успокаивающим звонким голосом рассказывать ему про окончание вчерашней вечеринки, про последние шалости детей Уизли и забавные истории от их мамы, Римус замечает, как она склоняет голову ближе к нему, отчего розовые волосы рассыпаются по плечу, оголяя беззащитную шею. Заставляя его застыть. От её волос действительно тянется густой шлейф сладкого цветочного аромата, который смешивается с терпким запахом её кожи, окончательно сводя его с ума. Сжимая одеяло в ладонях, он неосознанно тянется к ней, уже теряя нить рассказа, как вдруг Тонкс неожиданно поворачивает голову и заинтересованно смотрит своими большими глазами прямо на него, отчего Римус вздрагивает, отскочив назад на добрую половину кровати.       — О боже, прости, — лепечет он, чувствуя, как с бешеной скоростью начинает колотиться сердце.       Однако Тонкс лишь мягко улыбается и накрывает его ладонь своей, легонько проводя по ней большим пальцем.       — Всё в порядке. Ты?..       — Это из-за полнолуния, — в попытках успокоиться объясняет Римус. — Я более чувствителен к запахам в это время, и теперь, когда ты здесь...       — Тебе так легче? — Дора осторожно вытягивает руку запястьем вверх, не сводя любопытного взгляда с собеседника. Словно изучая его природу без капли отвращения, что всё ещё повергает в шок. В таком положении её запах становится ощутим с новой силой, что заставляет Римуса чуть ли не зарычать в желании прижать её ближе.       — Да. Может, немного, — решительно вырывается у него. Ненависть к себе начинала накатывать с каждым словом. — Чёрт, прости. Это даже звучит ужасно...       — Шутишь? Да это самое романтичное, что я слышала за всю свою жизнь! — ошеломлённо отвечает Тонкс с искренним восхищением. Римус загнанно оборачивается, со страхом заглядывая в её светлые глаза.       Дора пришлашающе разводит руки:        — Ты можешь...       — Нет, — на корню обрывает Люпин. Он ни за что не станет просить эту девушку обнимать его, только чтобы сделать обстановку чуть спокойнее. Хотя, надо признать, её запах действительно не позволяет потеряться среди собственных страхов и является почти надёжным, только таким недоступным укрытием.       — Серьёзно, луни, давай, — чуть тише зовёт она. — Идём сюда. Я так давно хотела обнять тебя.       Сопротивляться удаётся ещё около десяти секунд. Повинуясь то ли её нежному голосу, то ли умоляющему взгляду, сам не зная почему, Римус невероятно медленно и осторожно подвигается ближе. Дора одобряюще гладит его плечи и притягивает к себе, после чего Римус почти отчаянно обвивает её спину руками и опускает голову, утыкаясь носом в тёплую шею. Тонкс запускает ловкие пальцы в его волосы и начинает осторожно перебирать их, заставив Рема что-то сдавленно промычать, а сама прячет влюблённую улыбку в чужой макушке.       Становится тепло, и все противные голоса в голове в одно мгновение затихают. Остаётся её ровное дыхание, тихий смех, родной запах и щекочущие пальцы в волосах. В объятиях этой девушки он чувствует, словно вернулся в детство, где пока нет никаких опасностей, только родные места, любимые игрушки, мамин голос, забота и любовь. Его дыхание окончательно успокаивается, зажатые мышцы расслабляются, полностью доверяясь ей.       Возможно — и, скорее всего, это так — всё, что они делают, неправильно. Он чертовски боится стать зависимым от неё, если уже не сделал этого. Боится будущего расставания. Боится за её безопасность и благополучие. Римус с самого начала был уверен, что собственные чувства обманывают Дору — так жалко он смотрится рядом с ней, такой манящей и жизнерадостной...       Но конкретно сейчас, в данную секунду, он может поклясться, что никогда не чувствовал себя лучше. И от этого по привычке хочется бежать.       — Видишь, — шепчет она, по-прежнему поглаживая его спину другой рукой. — Не так страшно.       — Всё ещё очень, — против воли вырывается у него настолько тихо, что едва ли можно разобрать слова среди шума дыхания и звучания медленных мелодий.       Повисает молчание, и Рем с облегчением думает, что она всё же ничего не услышала. Или сделала вид, что в принципе даже лучше. Сегодня Тонкс побудет здесь один вечер, а затем уйдёт и больше никогда не захочет вернуться к такому старому и жалкому человеку, как он. Тем более не захочет разбираться с его страхами.       Но Тонкс, позволив ему ещё немного подышать, заводит короткие пряди пшеничных волос за ухо, немного отстраняется и поглаживает по щеке своими нежными пальцами:       — Расскажешь?       Римус готов поклясться, что до сегодняшнего дня совершенно не мог представить, что эта упрямая неуклюжая девчонка способна быть такой заботливой и мягкой. Её доброму голосу автоматически хотелось подчиниться и позволить себе расслабиться. Только на один день. Только на одно полнолуние...       — Я не хочу грузить тебя этим, — также отстранившись, он проводит по мягким розовым волосам. Тонкс смотрит на него со всеобъемлющей нежностью, как смотрят матери на совсем несмышлённых детей.       — Я же сама прошу, глупый, ты не должен выносить всё в одиночку.       С тяжёлым вдохом он всё так же тихо отвечает:       — Это связано с тобой.       Звонкий, невинный и искренне заинтересованный голос в ответ Доры почти окончательно разбивает ему сердце.       — Я что-то сделала?       — Мерлин, нет, конечно, нет, — спешит убедить Люпин. — Ты слишком прекрасна. И в этом вся проблема. Ты тоже должна знать.       Тонкс хмурится и осторожно проводит ладонью по его голове:       — Прости, но, боюсь, даже не догадываюсь. Мне хорошо с тобой, Римус. Помнишь, как всё было в начале, до той новости про оборотня? А потом ты так закрылся от меня... Конечно, я знаю, что это болезненная тема, но я же всё ещё здесь. Меня это не смущает, и я совсем не понимаю, что изменилось. Почему ты боишься доверять мне?       Под конец её голос становится грустным, в очередной раз заставляя Люпина ощутить вину. Он причиняет ей боль. Но так правда-правда-правда должно быть лучше. Не в силах поднять взгляд, он, сталкиваясь со своей личной, раздирающей до основания болью, пытается говорить. Прекрасно зная, что это также разобьёт и её хрупкое сердце.       — Я опасен для тебя, Дора. Ты так молода, и я уважаю любой твой выбор, но не тот, который сломает твою жизнь. Ты не заслуживаешь жизни с оборотнем. Это поставит под угрозу твой статус, связи, даже работу, в конце-концов. Всё твое будущее, а если для тебя это игра на несколько месяцев, то я точно не нужная кандидатура. Хоть на секунду, умоляю, подумай, с кем ты имеешь дело. Я чудовище, Тонкс. Так считают все, кроме пары десятков человек человек из Ордена. А это что-то да значит.       Под конец его голос садится. В груди остаётся лишь бесконечная опустошённость: от жгучей ненависти к себе, от того, что он так грубо её отталкивает. Слова ломают его изнутри и выворачивают наизнанку. Он не может отвергать Дору, но любит слишком сильно, чтобы причинить вред.              Римус продолжает держаться за плечи девушки, но спустя мгновение с ужасом ощущает, как они начинают подрагивать.       «Нет, нет, нет...»       Когда он настороженно поднимает до глубины души виноватый взгляд, из переполненных глаз Нимфадоры безостановочно текут слёзы.       Смотреть на неё так больно, словно сердце раскалывается на миллиарды мелчайших кусочков, и все они с новой силой впиваются в основания старых шрамов, заставляя их кровоточить без конца.       — Ты, — разъярённо всхлипывает она, вытирая глаза рукавом своей кофты. —Как ты можешь говорить про себя такое?! Ты самый искренний, самый добрый, самый чуткий и внимательный человек, которого я только встречала! — она ударяет Римуса в плечо и сильно встряхивает. — Когда ты говоришь так — то просто смеёшься над моими чувствами и увтерждаешь, что любить тебя плохо и неправильно, но это не так! — Тонкс кричит и почти задыхается в своей истерике, а её волосы выкрашиваются в ярко-красный, окончательно напугав Римуса. — Тебя любили все дети в Хогвартсе, до того, как им пришлось узнать, но ведь это лишь говорит о том, какой ты замечательный учитель и хороший человек! Если бы не все эти стереотипы, я уверена, им было бы все равно. Как и мне! Ты обращаешься всего раз в месяц, и я готова быть рядом столько, сколько тебе понадобится! В остальное время ты самый прекрасный человек, заботливый друг, надёжный учитель. Ты человек, — тут её голос надламывается, — которого я люблю. Потому что ты достоин любви и принятия, как и любой другой человек. Мне плевать, что ты об этом думаешь; я никуда не денусь.       Последние фразы она выдыхает прерывистым шёпотом, тонко всхлипывая на его груди.       Римус испуганно прижимает её к себе, разделяя боль до последней капли, и чувствует себя самым большим кретином на свете. Он пытается что-то сказать, но слова разбегаются, не желая складываться в понятную просьбу. Остаются только чувства, вечно ужасные, сильные, глубокие чувства и необъяснимое желание успокоить её, которое в корне противоречит всем высказанным ранее убеждениям. Он утирает её слёзы пальцами, не понимая, как довёл Дору до этого. Почему его яркая и чудесная девочка сейчас распадается на части из-за него? Доверяется ему, а он совершенно не знает, что делать и как помочь. Неужели это не он мечтал быть рядом и защищать Нимфадору от всех опасностей?       — Пожалуйста, не плачь. Я...       — Как я могу?! Если знаю, что вот-вот потеряю тебя?       — Я не хочу тебя терять. Но я также не хочу рушить твою жизнь, — убито старается объяснить Римус, всё ещё бережно сжимая девушку в своих руках. — Тонкс, я не знаю, что с этим делать. Так будет лучше. Я хочу долгосрочного счастья для тебя, а не захватывающего порыва, в котором ты точно разочаруешься.       Дора презрительно фыркает, отстраняясь:       — О, как благородно, Люпин. И как ты решил всё в моей жизни за меня, невероятно! Никогда не думал завести ребёнка?       — Я не считаю тебя ребёнком, — уверенно качает он головой.       — Тогда перестань, — она поднимается с кровати и смотрит на него с яростной жалостью, — контролировать. Ты не можешь предусмотреть всё на свете, Римус.       Затем доходит до края постели, тянется за кружкой и выпивает немного уже остывшего чая.       Беззащитная Дора во мраке его комнаты выглядит так, словно на неё только что обрушился ураган, что по сути является правдой — растрёпанные красные волосы, которые понемногу возвращают свой прежний цвет, непривычно влажные глаза, дрожащие от волнения руки. Римусу невыносимо больно думать о том, что прямо сейчас он с каждой секундой теряет её. А последняя речь девушки заставляет окончательно запутаться в себе. Проклятые чувства. Он никогда не думал, что сможет снова чувствовать так много.       Спустя долгую минуту, проведённую в обоюдном молчании, Тонкс неожиданно тихо и вдумчиво произносит:       — Я знаю что тебе страшно, — её заплаканные честные глаза сталкиваются с его совершенно потерянным взглядом. — И я понимаю, почему ты хочешь сделать это, правда, хоть по мне и не скажешь. Но ты делаешь меня счастливой, самой счастливой девушкой на всей планете, когда просто находишься рядом и не пытаешься закрыться. Мы справимся с полнолуниями, со своей работой я, уж будь добр, сама разберусь. Прошу тебя, дай нам шанс. Я обещаю, что не сделаю больно.       Римус неподвижно глядит на неё. На эту умную, благородную, самую понимающую девушку на всём белом свете, совершенно не зная, за какие его заслуги она сейчас находится тут и говорит всё это. Но одно он знает точно — он не позволит этому исчезнуть. И ни за что не станет разрушать самые светлые чувства своими собственными руками.       Он не знает, имеет ли право теперь обнимать её. После всего, что сделал и чего не сделал. Так что Римус просто смотрит ей в глаза и просит:       — Прости меня. Пожалуйста, прости за всё, — и добавляет тише: — Я тоже невероятно люблю тебя.       Внезапно градус напряжения между ними падает. Нимфадора тихо смеётся, что, вероятнее, происходит от нервов, но Римус легко перехватывает улыбку, наблюдая, как она отламывает шоколад и подползает к нему на кровати.       — Вот так уже лучше, — она суёт маленький квадратик в его рот, беззастенчиво касаясь губ пальцами, и стирает остатки своих слёз на щеках.       Люпин осторожно целует её в плечо.       — Я не знаю, как загладить вину. И мне всё ещё не по себе после твоих слов.       — Это нормально. Мы оба очень устали, так что теперь нужно поспать, а утром станет легче, — она невесомо поглаживает его лицо, притираясь щекой о шею. Римус крепко держит её в объятиях, боясь даже на секунду отпустить руки.       — Я сегодня и так весь день спал. Проклятье, ненавижу полнолуния.       — Ты пропускал приёмы пищи и лежал со светом под музыку, — укоризненно замечает девушка. — Я говорю про качественный сон, Римус.       Нехотя отстранившись, Тонкс подходит к проигрывателю и выключает его; её палочка, кажется, осталась где-то на кухне. Она по-собственнически расстелает постель, стягивает джинсы и забирается под тяжёлое одеяло. Люпин следует за ней, немного смущаясь от того, как быстро она осваивается рядом. Словно так и должно быть. Словно так было всегда — он каждый вечер держал её в объятиях, они ложились вместе, бесконечно касались друг друга и разговаривали на сотни отвлечённых тем.       Наблюдая за её красивым профилем, пока Нимфадора тянется к лампе, чтобы её выключить, Римус подползает ближе и аккуратно кладёт руку на талию, притягивая к себе. Тонкс накрывает его ладонь своей.       — Так бы сразу, мистер оборотень.       Даже во тьме мужчина чувствует её лукавую улыбку и с усмешкой гладит по щеке.       — Прости.       — Всё в порядке. Надеюсь, теперь ты сможешь уснуть. И разбуди, если что-нибудь случится, — просит она.       — Кто там говорил про чрезмерный контроль?       — Эй, — вновь возражает Тонкс, заставляя Римуса засмеяться. Рядом с ней всегда хотелось делать только это. — Ты понял, что я имею в виду.       Он обнимает её со спины двумя руками, прижимаясь носом к цветной макушке. Тонкс оказывается удивительно маленькой в его руках, почти даже хрупкой, что только закрепляет невероятное восхищение и разрастающееся желание её оберегать в его постепенно возродившемся сердце.       — Конечно. Сладких снов, Нимфадора, — мягко выдыхает он ей на ухо, наслаждаясь красотой имени, которое теперь ему, видимо, дозволено произносить.       Тонкс ещё немного возится, устраиваясь поудобнее. Их ноги переплетаются, тёплые ладони так правильно держатся друг за друга, и своей спиной она может чувствовать сердцебиение Римуса — его близость, его заботу, которой теперь точно будет достаточно.       — Люблю тебя, — шепчет она во мраке, наконец умиротворённо прикрывая глаза.       Римус только сильнее сжимает её нежные пальцы.       За окном проплывает луна; через пару дней ему снова придётся уехать, погружаясь в пучину своих страданий, но теперь его непременно будут согревать мысли об этой чудесной девушке, о всём времени, которое им только предстоит провести друг с другом. Он не знает, правильно ли это; только видит, что с ним Доре правда хорошо. И даже если они совершают ошибку, он готов до последних мгновений быть рядом, прикрывать, поддерживать и стирать солёные слёзы с её бесподобных, сияющих глаз.       Не размыкая рук вокруг расслабленного тела Доры, Римус и сам начинает ощущать, как плавно его сознание усносится в неведомую даль. Однако теперь ему есть, за что держаться. У него есть тёплые руки и мягкие волосы, защищающие от всех кошмаров и страхов. У него есть неповторимая девушка, защищающая от себя самого. И засыпая с ней, он ощущает лишь разлившееся по всему телу спокойствие, её ровное, родное дыхание и целиком заполнивший истерзанную душу сладкий аромат цветов.